Играя в любовь

POV Фэш

      Просыпаюсь не от будильника, сам. Лежу, гадая, который час. Под боком безмятежно спит Василиса. Рука, явно не пару минут служащая ей продолжением подушки, успевает онеметь. Её волосы липнут к груди, щекочут лицо. Маленькая, нагая и беззащитная, она сразу забирает все мое внимание. Но я боюсь пошевелиться — разбужу её ненароком и… Все снова покатится к чертям.       Если бы мог, я остановил бы время. В эти несколько минут. Чтобы долго смотреть на неё, любоваться безмятежностью на лице. Наслаждаться мягким теплом её тела, нежностью кожи, запахом. Смотреть и мысленно оставлять поцелуи на приоткрытых губах, щеке, шее и плече… Касаться её, повторяя пальцами изгибы. И представлять варианты разбудить её, сгребсти в охапку и трахнуть.       Трезвон будильника разрушает приятное безмолвие. Под боком сонно ерзает Василиса. Я запоздало тяну руку к устройству, но онемевшие пальцы едва ли на что способны.       — Черт!       Торопливо тянусь действующей рукой и нащупываю кнопку. Василиса недовольно мычит, переворачивается на другой бок и жмется ко мне, закидывая на меня руку, втискивая ногу между моих колен. Я замираю, даже не дышу, боясь спугнуть её. Осторожно обнимаю за плечи многострадальной рукой. На миг прикрываю глаза, перетерпливая дискомфорт в руке.       — Доброе утро, — шепчу так же осторожно, боясь спугнуть её.       Василиса поднимает на меня взгляд и тут же в смущении прячет лицо рядом с моей шеей. Но я вижу алеющее ухо. Со смехом мягко прикусываю кончик уха, и она протестующе пищит, упирается ладошкой мне в живот, пытается отстраниться. Я не пускаю её, посмеиваясь над реакцией.       — Попробуй другой способ, лисёнок, — подтруниваю над ней.       Забавляясь, легонько дую на плечо, задеваю свободной рукой ребра. Она вздрагивает, тонко вскрикивает. Я снова смеюсь, теперь носом веду вдоль ключицы, снова щекотя её дыханием.       — Фэш!..       Василиса вновь пытается выкрутиться. Удерживая её, вместе с ней перекатываюсь на живот. Прижимаю её бёдрами к постели, перехватываю руки, зажимая их над её головой. Довольно осматриваю её, задерживая взгляд на груди и втянутом животе. Щеки её пылают, ресницы на опущенных веках дрожат. Мне нравится её смущение и беспомощность, уязвимость. И нравится ощущать членом, как её живот расслабляется и вновь напрягается, словно откликаясь на моё возбуждение.       — Мне нужно на разминку, — бормочет Василиса, мазнув по мне взглядом.       — Жаль, что сегодня я не могу составить тебе компанию.       Она поднимает глаза на меня, но теперь я отвожу взгляд. Казалось бы шутливое замечание неожиданно остро отзывается в груди. Я отпускаю её и перекатываюсь на спину. Ищу слова, чтобы скрасить собственную реакцию. Василиса, наверняка сбитая с толку, неловко садится. Торопливо спускается с кровати.       Нужно быть с ней мягче. Это её первое утро после секса. Наше первое утро. Для неё это важно. Но слов во мне не находится. Внутри все становится каменным, замирает и тянет на дно, не давая мне ни дышать, ни говорить, ни двигаться. Я хочу убраться подальше отсюда и от неё.       — Я зайду в душ? — выдавливаю из себя, не глядя в её сторону.       — Как хочешь, — шепчет Василиса.       Её голос дрожит, своей уязвленностью ворочает во мне чёртов камень, раздирая все внутри.       — Нет. Сразу домой.       Я не спешу, а попросту сбегаю, собирая по её квартире свои вещи. Когда обуваюсь, Василиса выходит в прихожую. Готова к пробежке, но мнется в отдалении. От её провожаний становится только хуже. Лучше бы она топталась где-то вне пределов моей видимости!       — До встречи, — цежу сквозь зубы и, не оборачиваясь, открываю дверь.       Бегу по лестнице второпях, будто в спину плетьми погоняют. Выдыхаю только во дворе. Облегчения не чувствую, только утомление и желание спрятаться от всего на время. Не могу даже думать о ней: любая мысль отзывается дискомфортом в груди и раздражением.

***

      Побег не даёт покоя. Немного придя в себя, чувствую себя идиотом. Мне стоило понимать, чем все закончится, но я предпочёл забыть об этом. Теперь же в голову лезут все моменты, когда девушки, будь мы вместе несколько часов или пару-тройку месяцев, удушающе висли на шее. Каждой требовалось внимание, общий досуг…       Огнева все сама прекрасно понимала. Её же вина, что полезла в пекло. Бежала от меня сама, не единожды была гонима мною. Но все равно, как и все дурочки до неё, решила остаться. В голове у неё явно непорядок, раз она думает, как и многие другие, что сможет спасти утопающего, не желающего быть спасенным.       Для меня нет спасения. Ничего нельзя вернуть назад. И меня невозможно пересобрать, починить. Мне либо в петлю, либо жить с этой поломкой, неполноценностью. Уж точно не строить отношения. Ведь для меня невыносимо быть всегда близко. Только дурак свесится в пропасть и будет так висеть, пока не свалится вниз.       Работа забирает дискомфорт, вечерняя тренировка добивает, лишая сил на размышления. Но утром эти же мысли приковывают к постели. Страх все ещё ворочается в груди, вызывая раздражение и утомление. Я вспоминаю, как несколько дней назад рядом спала Василиса. Её образ снова выворачивает меня. Я помню каждый нюанс её улыбок, смеха, взглядов, её гнева, смущения и веселья, терзаний и отчаянной решимости.       Она въелась в меня с корнем. Теперь как будто бы все отмечено её присутствием. Нет места, где бы я мог спрятаться от неё, когда страх пережимает лёгкие. Есть ли тогда смысл бежать от неё?       После совещания отец задерживает меня, отпустив акционеров и директоров. Без толку просидев этот час в своих размышлениях, смотрю на отца с непониманием. И без того хмурый, он сводит брови. Лицо каменеет от напряжения, недовольства. Он резко, словно пружина, поднимается с кресла, отходит к окну. Не удивлюсь, что кривит губы от мимолетной боли в коленях или спине: нельзя в его возрасте так подскакивать.       — Ситуация близка к критической, а ты витаешь где-то в облаках, как влюблённая барышня, — вычитывает мне со всей суровостью и раздражением. — Что с Василисой?       Её имя буквально разрезает воздух, вышибает из меня дух. Стиснув кулаки, ищу подходящий ответ, но не нахожу. Он уже знает, что мы достаточно близки.       — Она не имеет к этому отношения, — выдавливаю из себя то, что считаю правдой, чего хочу.       — Имеет, Фэш! Она в первую очередь Огнева!..       — Она не общается с отцом и вообще, кажется, ненавидит его. Я говорил об этом, Захарра говорила.       — Кажется!.. Нужно исключить любую возможность. И это нужно сделать тебе. Все, что от тебя требуется, держать её при себе, быть в курсе её действий и не допустить того, чтобы она вдруг побежала к Нортону. Ты должен стать для неё важнее, стать опорой и советчиком. Она не должна видеть рядом с собой никого другого, кроме тебя. Поэтому, убедительно тебя прошу, не обижай её, не отталкивай. Ваши любовные игры могут подождать, пока мы не устраним опасность.       Открываю было рот, но ничего не говорю. Сухо киваю, на миг увидев в нем не заботливого мужа и отца, а расчетливого, беспринципного руководителя. Того, кто близок к Астрагору. Того, с кого мне должно брать пример во всем.       Я ухожу, прощаясь сухо, едва сдержав себя от поклона, каким выражают почтение Астрагору. В критический для компании и семьи момент отец забывает о благородстве и честности. Так воспитываются все Драгоции. Семья и Орден превыше всего. Выше законов, чести, принципов, чувств, если на то пошло.       Смог бы отец предать, обмануть маму, если бы она не была Драгоций? Если да — весь мир окажется для меня иным. И это кажется дикостью. Я взрослый человек, многое понимаю, могу принимать решения, брать на себя ответственность, но этот вопрос приносит дискомфорт и сомнения. Я вдруг понимаю свою уязвимость, ни с того ни с сего оказываюсь перед этой проблемой маленьким мальчиком, отчётливо знающим, что трава зелёная, а за летом следует осень.       В порыве хочу вернуться, выплюнуть ему этот вопрос в лицо. Но остываю моментально, спросив уже себя, так ли мне важна Василиса. Могу ли я хладнокровно оставаться рядом с ней, вытягивать из неё переживания и информацию? Могу ли ради неё отвернуться от семьи, наплевать на просьбы отца и попросту уехать вместе с ней, укрыв её от опасности?       Размышления и метания вызывают потребность увидеть её, хотя бы услышать её голос. Как будто бы это определит меня. И я берусь за телефон, без раздумий нахожу её номер. Но не звоню. Решаю написать. Подбираю слова, постепенно осознавая, что ни одно моё слово сейчас не вызовет в ней желания к общению. Она может попросту не ответить.

***

      Дружеская встреча не предвещает ничего хорошего. Будет там Василиса или нет — мне будет одинаково паршиво. Ни Ник, ни Данила не смогут меня отвлечь от неё. Но я все же прихожу, поддавшись уговорам Захарры.       Договариваемся встретиться у фонтана. Подходя к парку, издали замечаю компанию. Рознев, Греза и Броннер что-то оживленно обсуждают, рядом крутится Захарра. Остальных не вижу. Отсутствие Огневой отзывается тянущей болью.       Я хочу её увидеть. Пусть она игнорирует меня, или же кричит, ругается, лупит своими маленькими кулачками — я хочу её видеть. Меня тянет к ней.       — Привет! — Захарра радостно кидается ко мне и, чмокнув в щеку, ерошит мне волосы. — Не хмурься, иначе состаришься раньше времени и уже к своему дню рождения будешь выглядеть, как дядя.       — У тебя хорошее настроение, я погляжу, — ворчу я, но все же улыбаюсь и крепче обнимаю её. — Как ты?       — О, лучше некуда! — отмахивается сестра. — Ты лучше про свои дела расскажи. Как у вас с Василисой?       Её голос становится тише, глаза теряют задорный блеск. Я отвожу взгляд, хоть скрываться от неё бесполезно: Захарра знает меня слишком хорошо, даже с учётом нескольких лет разлуки.       — Потом, ладно?       Захарра кивает, вслед за мной натягивает на лицо беспечную улыбку и поворачивается к ребятам. Пока здороваюсь, сестра подзывает остальную компанию. Я не примечаю их сразу, лишь когда они подходят парами со стороны скамеек. Нет только Василисы. Неужели, действительно не придёт?       — Идём? — потягиваясь, спрашивает Данила.       — Ещё пару минут, — оглянувшись на остановку, просит Диана, и у меня перехватывает дыхание.       Я тоже оборачиваюсь, с тревогой и жаждой вглядываюсь в незнакомые лица. Но не вижу её.       — Может, пойдём внутрь, а она догонит? — предлагает Гроза нетерпеливо.       Диана и Захарра неуверенно переглядываются, одна пожимает плечами, другая слабо кивает. Компания, ободряясь, спешит к ступеням в парк. Пропуская всех вперёд, снова оглядываюсь. Если не сейчас, у меня будет возможность увидеть её вечером: родители пригласили Лиссу и Василису на ужин. И все же мне хочется увидеть её сейчас, до ресторана.       — Ждёшь её? — негромко спрашивает Ник, незаметно задержавшись рядом.       Пойманный с поличным, пытаюсь сделать вид, что Ник все выдумал. Но взгляд друга слишком проницателен.       — В этом все равно нет толка. В этот раз я перешёл черту — она не захочет находиться рядом со мной.       — Может, это к лучшему? Вы перестанете мучить друг друга.       Справедливое замечание Ника отзывается болью. Друг, вяло улыбнувшись, сочувственно хлопает меня по плечу и отступает, догоняет друзей. Я спешу за ним, но каждый шаг даётся тяжело, будто на плечи навесили рюкзак с кирпичами.       Я могу больше не увидеть её. Или же буду видеть, но право будет только на взгляды со стороны. И она больше не заговорит со мной, только если не сухое «привет» и прочие слова вежливости. Не засмеется рядом со мной, не улыбнется, и её щеки будут гореть румянцем не для меня. Она вся, от и до, будет родная кому-то, а мне — чужая.       Друзья толпятся у колеса обозрения, оглядываясь по сторонам. Диана отводит телефон от уха и улыбается, явно получив известие от подруги. Я замираю неподалёку, слишком взволнованный, чтобы быть в компании. Лихорадочно думаю, как начать разговор, как лучше извиниться. Чем больше об этом думаю, тем безнадежнее себя чувствую.       Она появляется внезапно, будто бабочка у цветка. Разрумянившаяся, спешит обнять подруг, здоровается с каждым. Я по-прежнему стою в стороне, незамеченный ею, и она даже не думает искать меня взглядом. Меня для неё будто не существует. А я бесконечно смотрю на неё, хорошенькую и одновременно гордую.       — С чего начнём? — обводя рукой парк, спрашивает Лёшка.       — Торнадо!       — Бумиранг!       — Комикадзе!       Ответы по-детски звучат хором. Друзья смеются, переглядываясь между собой. Василиса скупо улыбается, её голова поворачивается в мою сторону, — горло сдавливает волнением, — но она так и не оборачивается в мою сторону. Знаю, она ощущает мое пристальное внимание, но сохраняет равнодушие.       — Давайте начнём с колеса обозрения, — примирительно предлагает Диана.       — Скучновато, — выдыхает Греза, глянув на поднимающиеся к небу кабинки.       — Наоборот, хорошо для разогрева, — поддерживает Фрезер Ник и улыбается ей.       Друзья нестройно соглашаются, и мы парами, трио идём к кассе. В очереди нас ловит фотограф, предлагая фото. Захарра, всплеснув руками, сразу тянет меня и Броннера вперёд.       — Я сам тебя сфотографирую, бесплатно, — добродушно бормочет последний, с улыбкой глянув на неё.       — Я хочу совместное фото! — противится Захарра. — Ребята, ну же! Кучнее! Ник, Данила, назад!.. Кудряш, поставь нас красиво!       Броннер, широко улыбаясь, качает кудрявой головой и берется за дело. Девчонки собираются вместе, обнимаясь, мы с парнями сосредотачиваемся за ними.       Захарра не отпускает фотографа, пока не получает нужных фотографий. Сама позирует то с девчонками, то с близкими подругами, тянет меня фотографироваться. Подталкивает делать фотографии ребят, подавая идеи. Друзья, переглядываясь и шумя, в разной степени энтузиазма становятся парами, трио. Удовлетворив, наконец, потребность в памятных кадрах, сестра даёт волю и нам, и фотографу.       — Кажется, она пожалела, что подошла, — хмыкает Ник, проводив взглядом девушку. — Не удивлюсь, что после этой фотосессии она решит сменить деятельность.       — Не душни, зануда, — кривит мордашку в его сторону Захарра. — Нужно ловить каждый миг жизни.       — Но порой важнее прочувствовать момент, чем сделать фото, — замечает Диана.       — Как по мне, и то, и другое важно, — пожимает плечами Броннер. — Идемте кататься.       Всё, конечно, в кабинку не помещаемся, и друзья решают делиться. Ник, Данила, Николь и Диана сговариваются сразу, Захарра просится в компанию Грозы, Лешки и Броннера, хитро глянув на нас с Огневой. Василиса от такой перспективы в восторг не приходит. По-прежнему не глядя на меня, она хмурится и гордо поднимает голову.       — Я могу поменяться с ребятами, — предлагаю ей.       Она фыркает в ответ и спешит занять очередь, прыгнуть в первую свободную кабину. Мельком глянув на сестру, иду за ней. Её шаг, решительный и гордый, вызывает восхищение. Мне вдруг кажется, что будь она цунами или землетрясением, которое вот-вот лишит меня жизни, я бы глядел на неё так же завороженно, едва ли не благоговейно. И отдал бы жизнь без вопросов и колебаний: настолько она внушительна и непоколебима. С ней бесполезно спорить, что-то доказывать… Она и так все знает обо мне, и давно, кажется, вынесла вердикт.       Василиса устраивается ближе к окну, сразу отворачивается. Я сажусь напротив, подаюсь вперёд, уперев локти в колени. Она не отстраняется, но пальцы нервно сжимают край юбки. В этой поездке нам едва ли будет дело до города, что расстелится под нами.       — Василиса…       — Не нужно, пожалуйста…       Она вскидывает руки, не защищаясь — прося пощадить. И я послушно замолкаю. А она, нервно выдыхая, поджимает губы и обнимает себя за плечи. Вся гордость, холодность исчезает, и я снова вижу хрупкую, беспомощную девочку, которую так сильно ранил.       Я не знаю, что делать. Как исправить ситуацию. И нужно ли её исправлять. Василиса сама уязвима, не знает, как быть. И мы каждый раз идём по чёртову кругу, не в силах прервать его, отойти в сторону, исчезнуть.       — Тебе станет легче, если я сейчас открою кабину и выйду? — выдаю неожиданно.       Голос звучит глухо, задавленный эмоциями. Василиса изменяется в лице, издав невнятный звук. Но не говорит ничего, только губы замирают. Я не умею читать по губам, но сейчас — уверен, — она хотела сказать «да». Но остановилась и теперь смотрит на меня широко распахнутыми глазами, и все её лицо полно муки. Она стискивает пальцами край скамьи, и её прекрасные синие глаза полны слез. Первая капля, собравшись на ресницах, скатывается на щеку, и Василиса отворачивается, торопливо смахивая пальцами слезы. Плотно сжимает дрожащие губы.       Правда остаётся с ней. Я не могу разгадать её наверняка, а домыслы не принесут покоя. Мы опять остаёмся висеть в воздухе, в прямом и переносном смысле. Василиса сохраняет отстраненность. Слезы высыхают, и лицо её принимает сосредоточенный вид. Я наблюдаю за ней, ловя, может быть, последний шанс так близко, вживую видеть её лицо, хрупкую фигуру. Знаю, ей наверняка тяжело под моим взглядом, но не могу отказать себе в этой слабости. Мне нужно хоть несколько секунд.       Выходя, Василиса не спешит убегать, но и ждать друзей рядом с колесом не остается. Помедлив, иду за ней. Обняв себя за плечи, она смирно стоит у скамейки. Пальцы сжимаются на плечах, когда я подхожу. Василиса хмурится, на миг отворачивается, но все же поднимает глаза на меня. Нежные черты лица искажает боль, передавливая мне горло. Я замираю, не дыша, и лихорадочно ищу, что сказать, сделать.       — Я бы не хотела этого, — шепчет Василиса, опережая меня, и поспешно опускает взгляд.       — М-м?       — Не хотела бы, чтобы ты… открыл кабину и вышел…       Второй раз её голос сбивают слезы. Василиса судорожно выдыхает, опускает руки и сплетает пальцы. Я делаю осторожный шаг навстречу, касаюсь её соединенных ладоней. Обнажённые плечи напрягаются, и кисти, кажется, вот-вот отстранятся, но нет. Василиса позволяет моим ладоням накрыть свои кисти.       — Извини, что мучаю тебя. Мне сложно поступать так, чтобы не ранить тебя… Мне нужно время, чтобы…       Замолкаю, не в силах говорить дальше. Откровенность вспарывает старые раны. Боль вызывает потребность защититься — отмахнуться, уйти, нагрубить. Я перевожу дыхание, пытаясь унять поднявшиеся чувства. Бесполезно.       — Я очень хочу тебе верить, — едва слышно говорит Василиса, и её слова слабо пробиваются до меня сквозь метания.       Хочу ответить ей колкостью, оттолкнуть, но стискиваю зубы. Зажмуриваюсь, все еще ища в себе способы унять боль, избавиться от потребности причинять боль ей. Одна из сотен лихорадочных идей, мелькнув, привлекает внимание. Я набираю в грудь больше воздуха, но страх с новой силой сжимает лёгкие.       — Мне сложно говорить об этом… Я… Дело в том…       Беспомощный и жалкий перед ней, снова стискиваю зубы, массирую пальцами переносицу. Маленькая девичья ладошка вдруг накрывает мою руку, пальчики протискиваются между моими пальцами. Теперь мне хочется оттолкнуть её, отстраниться. Но я выдавливаю из себя новую порцию бессвязных слов:       — Я жалок, да?.. И беспомощен… Я не знаю… как быть? И ты… Извини, что сваливаю все это на тебя. Я… попробую… иначе…       Говорю, пока внутри не становится до невыносимого больно. Замолкаю лишь для того, чтобы перевести дух, ослабить ком в горле. А Василиса вдруг подаётся вперёд и мягко касается моих губ. Я не отвечаю ей, не обнимаю, слишком занятый тем, что происходит внутри. Но её порыв ослабляет узел в груди, позволяет дышать спокойнее.       — Почему так? — не отстраняясь, шепчет Василиса, и теперь её глаза упорно ищут моего взгляда, а я избегаю этого.       — Потому… Так важно? Василиса, пожалуйста, не сейчас, иначе я снова сорвусь на грубость.       — Что тебе не даёт покоя?       — Не лезь, куда не просят!.. Черт!       Она отстраняется сразу, вновь обнимает себя за плечи. Моя рука взметается к волосам, пальцы до боли сжимают, тянут пряди. Я пытаюсь прийти в себя, сбросить гнев. Пытаюсь перестать ненавидеть её в этот момент. Мысль, что она может запросто уйти, отрезвляет и с тем же возвращает все на места. Снова неопределённость, мысли, метания… Зачем?       — Зачем тебе это все? — спрашиваю с насмешкой над самим собой.       Василиса поднимает взгляд на меня, хмурит брови. Её лицо отражает раздумья, затем смятение. Наблюдая за ней, не сразу замечаю, как становится легче дышать. Во мне ещё есть безумная потребность причинить ей боль, вызвать мучения, но плод моего желания приносит иные ощущения. Это не блеклое наслаждение, а покой. Покой от неё самой, маленькой, такой же растерянной и беспомощной.       — Мне сложно сказать сейчас… А тебе зачем? — Робкий голос замолкает, и Василиса поджимает губы, снова отворачивается.       Я усмехаюсь. Мне самому невозможно это сказать. Ответ всегда рядом, но я… Боюсь его? Почему её присутствие несёт столько боли и страхов? Совсем не бездумные забавы с другими девицами без имён и выразительных черт.       — Не знаю… Это как попытка подняться со дна… Меня тянет к тебе… Не в плане секса, а… Ты очень… другая, и… Ты… мне… нравишься…       Жар в миг сменяется холодом, по мне как будто сходит лавина. Я выдыхаю, в смятении глядя на Василису. Её глаза следят за мной с вниманием и волнением, чуть напряженные брови хмурятся пуще прежнего. Она моргает и отводит взгляд, выдыхает, сложив губы трубочкой. Нервно заправляет прядь за ухо.       Её пальцы мелко дрожат, и я снова ловлю её кисть в свою ладонь. Осторожно касаюсь пальцев губами. Мне становится легче, хоть тревога все ещё бродит рядом.       Так глупо. Стою перед ней, как мальчишка, выдавив из себя банальные, детские слова. Но Василиса не смеётся, сама будто бы пытается понять, что делать с услышанным. Все-таки улыбается, поднимает на меня взгляд и склоняет голову. В глазах мелькает задор, так привлекающий меня. Я невольно улыбаюсь вслед за ней, ловлю пальцами вторую руку, стискивая её ладошку.       — Обычно, ты более красноречив и не страдаешь косноязычием, — тихо произносит она, не то в шутку, не то в укор.       — Говорить всякую полуправдивую ерунду малознакомым девицам, с которыми я не планирую продолжать общаться, гораздо проще, — усмехаюсь я.       Василиса фыркает, закатывает глаза. Качает головой, не переставая улыбаться. Её улыбка слишком заразительна, чтобы оставаться равнодушным, и я улыбаюсь шире, разглядывая её лицо. Хочется подхватить её на руки, закинуть на плечо, закружить, чтобы она смеялась и пищала. Но я лишь подхожу вплотную, ловлю искрящийся радостью взгляд.       — Мне бы хотелось, всегда вызывать у тебя такую улыбку, — признаюсь тихо. — Я постараюсь заново научиться этому, если ты не против.       Василиса, вглядываясь в мои глаза, пожимает плечами. Улыбка гуляет по её губам, становясь то шире, то слабее. Пряча эту улыбку от чужих глаз, осторожно касаюсь её губ. Василиса тянется ко мне, приоткрывает губы навстречу языку, первая касается меня языком. Я несдержанно подхватываю её за талию, и она выдыхает мне в губы. Этот звук, кажется, идёт из глубины её горла, напоминает стон, и отдаётся у меня в паху.       — Стой-стой!.. — уворачиваясь, бормочет вдруг Василиса и давит пальчиками мне на грудь. — Здесь дети… есть, наверное…       Она мельком осматривается. Её щеки пылают румянцем, но на губах играет озорная улыбка. Я неспеша отпускаю её, едва сдержав желание подхватить её за задницу. Не стоит портить девушке репутацию. По крайней мере, не при друзьях и случайных прохожих. Но не поддеть её прямо сейчас не могу:       — Ты сама так сексуально стонешь.       — Я?!. Нет!..       — В следующий раз запишу на диктофон.       — Ни звука не издам!       Упрямо поджав губы, она с самым гордым видом взглядывает на меня. Я открыто усмехаюсь и обнимаю её за талию, снова привлекая эту вредину ближе к себе. Друзья уже ждут нас, рассевшись на скамейках и усиленно делая вид, что не наблюдают за нами.       — Закончили свой междусобойчик? — первой подхватывается на ноги Захарра и хитро улыбается, явно довольная нашим примирением.       Впрочем, стоит её глазам остановиться на мне, как взгляд вспыхивает предупреждением. Похожую суровость видно в лице Дианы. Она пристально наблюдает за мной, взглядом не суля ничего хорошего.