Breathe

Years & Years — Ready for You

      Всё происходит в среду вечером.       Зейн возвращается после своей смены на работе, решая заглянуть в музыкальный магазин ‘VP Records’ на пересечении 171 улицы и Джамайка-авеню. Это одно из любимых мест Малика в Куинс* — здесь всегда замечательная уютная атмосфера и эти ребята реально верны своим корням. Можно потратить долгое время, блуждая от стоек к стойкам и рассматривая довольно дешевые пластинки в одной части заведения, в то время как другая половина полна компакт-дисков, кассет, и музыкальной атрибутики. Тут есть всё, начиная от любого вида Хип-Хопа, R&B и заканчивая олд-скульным Регги и Дэнс-Холлом. И Зейн, на самом деле, немного фанатичен в этом плане, потому что в его комнате уже и так есть огромная коллекция пластинок лучшей музыки всех времён, но он всё равно скупает новые и новые.       Зейн находится в разделе рокстеди** и уже держит в руках слегка выцветший конверт с пластинкой альбома «Полуночные Признания» Филлис Диллон***, когда Гарри звонит ему и беспрекословно сообщает: «Позвонил Лиаму. Он уже на подъезде к нам. Вы поговорите сегодня». И чёрт, это кажется таким неправильным и так не во время, что Зейн просто в замешательстве. Брюнет спешит к кассе, на ходу врезаясь в нескольких человек и один раз спотыкаясь из-за внезапно возникшей нервозности, оплачивает выбранную пластинку и практически выбегает на морозный ноябрьский воздух. Наступали сумерки и звезды россыпями загорались тут и там, пока на горизонте всё ещё виднелись остатки скрывшегося солнца в виде холодной лилово-бордовой полосы, яркой стрелой прорезающей западную часть неба. В обычное время Зейн бы прошёлся до дома пешком, наслаждаясь прогулкой и приятным вечером, но сегодня у него не было времени на это. На самом деле, у Зейна не было времени вообще, он заранее знал, что Лиам доберётся до их со Стайлсом квартиры раньше, чем он сам, так что выбор был не велик. Малик засеменил к остановке, чтобы не бежать еще десять кварталов до дома, и попытался собраться с мыслями, стоя в полностью забитом людьми автобусе. Он пытается придумать вступительные слова, те, которые не спугнут Лиама сразу и хотя бы позволят рассказать о самом важном, вот только на ум ничего не лезет, исключительно дурные мысли, от которых его желудок крутит, а к горлу подбирается тошнота. Парень на негнущихся ногах выбирается из транспорта и крепче сжимает в руках пластинку, с обложки которой ему улыбается Фили-Ди. Зейн медленно направляется домой, понимая, что он абсолютно не готов к разговору. Он фактически ощущает, как всё умирает внутри, пока он поднимается на нужный этаж и открывает собственными ключами входную дверь. С каждой секундой, с каждой минутой всё его внутреннее ощущение только ухудшается, а непонятная вязкая тьма наполняет его и тяжестью давит, ослабляя его.       Оказываясь внутри квартиры, время вокруг словно замедляется, Зейн осознаёт, что повсюду царит полный мрак, не учитывая лишь яркий свет, исходящий из гостиной и кричащий об опасности, кажущийся сейчас Малику стоп-сигналом. И вновь эти голоса — один, как всегда, спокойный и расслабленный и второй такой жизнерадостный и звонкий — и ещё здесь в тёмном коридоре есть Зейн, застрявший где-то между «я всё испорчу» и «я могу найти больше, чем потерять». И затем он ловит себя на мысли, что лучше закончить это всё, прежде чем это окончательно его разрушит, и потому выдыхает и словно на автомате двигается на единственный источник света.        — А вот и он, — Лиам, сидящий в стареньком, потёртом кресле смотрит на брюнета с лёгкой улыбкой, когда тот переступает порог комнаты.        — Зейн, — Гарри оборачивается со своего места на диване и кивает ему головой, слегка поджимая губы и одаривая поддерживающим взглядом, который ему нисколько не помог, лишь почему-то заставил чувствовать себя ещё хуже.       Малик молча откладывает свои вещи на поверхность комода, прежде чем стянуть с себя куртку и усесться на дальнем краю дивана, сохраняя приличную дистанцию от них.        — Что мы собираемся делать? — наконец спрашивает Лиам, сконфуженно посматривая на парней и не понимая, отчего в комнате возникла эта напряженная заминка.        — Мы собираемся поговорить, — Зейн затихает, продолжая исследовать глазами свои руки, а затем всё же встречается взглядом с Пейном. — Я собираюсь сказать что-то действительно важное о себе.       Лиам молчит, взмахивая рукой и давая понять этим жестом, что Зейн может начинать. И два сконцентрированных взгляда — это единственная вещь, которую чувствует брюнет, начиная говорить.        — У меня есть проблемы … — Зейн откашливается, сильнее сжимает руки в замке, пытаясь создать нужное давление на костяшки, которое хотя бы немного отвлекало его от того, что происходило вокруг, и продолжает. — Я борюсь с глубокой депрессией**** и невротическим расстройством*****.       Как только Зейн стал говорить, то воспоминания, запертые в самом дальнем уголке его сознания, стали всплывать из ниоткуда друг за другом, больно ударяя по нему. Они выскальзывали из его рта, формируясь в историю, выпирающую уродскими оголенными нервами наружу.       Всё, что помнит из детства Зейн — это одни притоны, сменяющие другие. Обычно эти места были разваливающимися складами, церквями и любыми другими, опустевшими и заброшенными зданиями. Они как один были похожи друг на друга: пыльные и грязные полуразрушенные помещения с отвалившимися кусками стен и облупленными или сожжёнными потолками, с раскиданным шмотьём по полу и спящими тут и там обдолбанными торчками. Его собственная мать была точно такой же, она оставляла малыша, укутанного в старое одеяло где-нибудь вдалеке, а сама исчезала в эпицентре сумасшествия, среди толпы пугающих людей. Зейн изредка испуганно выглядывал из-под одеяла, осматривая слезившимися глазами помещения, надеясь заметить маму, ухватиться за неё обеими ручками и никогда не отпускать, потому что здесь страшно и опасно. За то время, которое он проводил в этих жутких местах, Зейн наблюдал многие вещи, например, как эти взрослые дяди и тёти визжят, спорят, танцуют, колются, смеются, буйствуют, умирают. Тогда он, конечно, ещё не знал, что такое смерть, но пустые, холодные и недвижимые взгляды незнакомцев проникали ему под кожу непонятным чувством, нашёптывающим ему пугающие вещи.        — Я, правда, мало что помню, просто какие-то обрывочные моменты, которые может и вовсе не были реальностью, — произносит Зейн, сидя перед двумя людьми с закрытыми глазами и согнувшись, найдя опору в собственных коленях и выглядя абсолютно по-странному больше, чем обычно. — В основном это неприятные ощущения. Когда я подрос, она стала всё чаще оставлять меня дома и, в целом, это не было столь ужасно. Она возвращалась домой под кайфом и, ну знаете, я даже находил её милой в такие моменты. Она играла со мной и много смеялась, пока мы смотрели детские передачи по ящику.       И словно удар под дых на свет вырвалось нечто другое, кричащее о том, что она никогда не была нормальной с ним после этого больше.       Как только он стал ходить в школу, перед Ашной внезапно встал вопрос воспитания ребёнка. Давайте признаем, что заядлой алкоголичке и наркоманке со стажем, не обращающей внимания на своего ребёнка первые семь лет, было довольно трудно формировать правильные способы влияния. Зейн не был проблемным, он старательно учился, потому что ему нравился сам процесс, ему нравилось узнавать новую информацию, изучать, разбирать по крупицам. Раньше он был далёк от этого, но как только началась школа, и он стал видеть больше мира перед собой, то понимание важности учёбы стало основным. Только вот его маме, очевидно, было плевать, она придиралась к нему по любому поводу, обращая его сильные стороны против него самого. Она отбила у него любое желание или стремление к тяге знаниям, когда не переставала давить своими едкими высказываниями о его пустоголовости, бесполезности и прочих вещах. Уже во втором классе оценки Зейна скатились на самое дно и он, как забитое животное, с пустыми глазами слонялся по школе, не обращая внимания ни на что и ни на кого, так как учебное время было его единственными передышками между круговоротом мата, обзывательств и моральных издёвок.        — Она никогда не причиняла физического насилия ко мне, — говорит Зейн и внутри него что-то ломается, когда он слышит, как с придыханием дышит Гарри, и Малику не нужно открывать глаз, чтобы понять что тот плачет. Так или иначе, пока он собирает все свои мысли воедино и держится всеми силами за здравый разум, чтобы не начать истерить, он всё-таки открывает глаза и смотрит на полностью ошарашенного Лиама. Шатен бледен, как полотно, одна его рука лежит на подлокотнике кресла и крепко подпирает голову, в то время как вторая нервно крутит замок на его кожаной крутке, а в его глазах отражается непостижимый ужас, непонимание, озадаченность и ещё куча всего, о чём Зейн даже и не хочет думать. Лиам всё также молчит и, в общем, кажется, что он смотрит куда-то мимо самого Зейна, словно сквозь него. И Малик надеется, что это не из-за того, что он больше не хочет видеть его, после того, как начало вскрываться его внутреннее уродство.       Он вспомнил своё девятое день рождение, когда его мать только-только сошлась с Брэдом и они стали жить в его огромном доме на окраине Нашвилла. Тогда Зейну казалось, что жизнь становится лучше, ведь его мама всё свободное время уделяла новому мужчине, она была так увлечена, что в какой-то миг они стали напоминать настоящую нормальную семью. Судьба словно дала второе дыхание их жизням. Целых три месяца Зейн жил, как обычный ребёнок, наслаждаясь тем, что мама больше не кричит на него, и они не вынуждены тесниться в маленькой квартирке. И затем наступило тринадцатое января. Он помнит, что проснулся в тот день от громких визгов его матери и громогласного баса Брэда. Он всё ещё был мал, чтобы понимать, о чём они спорили, там, внизу, но что-то внутри болезненно скребло, страх настигал его всего. Тело Зейна лихорадочно дрожало, пока он старался тихо преодолеть расстояние от его комнаты до лестницы, ведущей на первый этаж. Зейн знал, что происходящее было неправильным и это был конец его заоблачным мечтам, когда он увидел, как крепкие руки мужчины стискивают волосы Ашны Хассан и протаскивают женщину в сторону кухни. Злость одновременно с ужасающим страхом настигли его одним ударом, заставляя тихонько всхлипнуть в ладонь, прижатую к губам.        — Тебе не стоило мешать мне, хренова террористка, — озлобленный голос, словно гром, отдался от стен, добравшись до ушей ребёнка, замершего у перекладин лестницы. А затем пронзительный крик смешался с чётким звуком удара, как будто кто-то со злостью хлопнул дверцей кухонного ящика.       В тот день Зейн вернулся в свою комнату, подпёр дверь небольшой тумбой и, забившись в угол около кровати и окна, провёл там остатки дня в слезах и страхе, крепко обхватывающем его горло каждый раз, когда за дверью слышались шаги, но ручка двери не поворачивалась, и никто так и не пытался войти.        — И потом всё изменилось, — Зейн, чувствует, как сердце внутри него в страхе трепещет, и горло всё сильнее сдавливает.       Он помнит, как внезапно, казалось, затихшая буря вновь набрала мощные обороты и стала сносить всё на своём пути. Хлопок двери. Размеренные отзвуки ножа по разделочной доске. Призрачное звучание и шипение телевизора. Зейн содрогался от каждого звука, его тело словно охватывал озноб. Любое действие могло привести к ссоре. И тогда пощады не было ни для чего и ни для кого. Ашна всё чаще срывалась: помутнённый и проеденный дозами галлюциногенов мозг смешивал реальность и фантазию, заставляя его мать задираться на Брэда, после чего получать побои или убойную дозу успокаивающего «псилоцибина», действующего лучше, чем что-либо другое, быстро заставляющее её заткнуться. Наилучшим же эффектом было то, как она забивалась в углу наедине со своими «любезными друзьями» и ловила кайф, не мешая своим ором и выступлениями работать отчиму. И в какой-то момент, когда между Ашной и Брэдом завязался некий компромисс, они оба внезапно вспомнили о существовании третьего человека в доме.       Не услышал оклик с первого раза? Не успел прибрать в доме до прихода отчима? Не так обратился или дал неправильный ответ на вопрос? В твоём голосе услышали нотки раздражения? Ты выглядел заносчивым, просто проходя мимо? Ты задержался в школе?       А затем «Когда ты перестанешь быть таким, идиота кусок» и последующий грубый удар летит, куда попало. Зейн старательно закрывает голову руками, старается удерживать дистанцию, пытается бежать, пока вслед ему не начинают лететь предметы мебели и обихода — вазы, кружки, часы.       Зейна трясёт, когда он заканчивает рассказывать эту часть истории и старается дышать ровно, но выходит довольно плохо, но, так или иначе, он всё же находит в себе силы продолжить:        — Я так боялся их. Я так боялся себя. Я желал, чтобы всё закончилось.       Зейн удобно расположившись, принимает горячую ванну, слушая, как тишина обволакивает дом, нигде не раздаётся и звука, потому что взрослых в доме нет. И это такое блаженство, ощущать, как вода тёплыми потоками обволакивает его тело, согревая уставшие после долгого дня мышцы и позволяя боли от побоев исчезнуть на короткий срок. Изредка мёртвая тишина в пустом доме нарушается всплесками, когда брюнет приподнимает руки из воды и оглаживает ладонями вспотевшее лицо. Его грудь медленно вздымается и опускается, глаза прикрыты, а голова откинута на бортик ванной. Умиротворение накрывает с головой, практически поглощая Зейна в сладкую дрёму, пока вдруг он не оказывается под толщей воды, удерживаемый чужими руками. Зейн в испуге открывает глаза и вскрикивает, заглатывая в себя воду и ощущая её давление. Он не может сделать и вздоха, лишь безудачно старается выпутаться из чужого захвата, тянется руками к краям ванны, пытается подтянуться, оттолкнуться, но ничего не помогает. И вот Зейн ощущает, как нехватка кислорода дерет его горло, опускаясь к его лёгким, высушивает их, крупным блоком становясь в груди. В последней разумной попытке его тело дёргается, всё ещё борясь за жизнь, но его мысли далеко от желания о спасении. Он думает, что отойдет сейчас на другой свет. Нет, по правде говоря, он мечтает об этом. И затем грубая хватка пропадает, и он выныривает из воды, тяжело отхаркиваясь и поспешно моргая покрасневшими глазами. Он выглядит как рыба, выброшенная на сушу, когда хватается за раковину рядом и тянет своё тело наверх, приподнимаясь и пытаясь избавиться от воды в его носу и горле.       Смех, который он слышит сквозь пелену заложенных водой ушей, заставляет мурашки табуном бежать по его спине, когда он осознает, кому он принадлежит. Ошарашенный взгляд чертыхается по комнате, пока не натыкается на женщину у дальней стены, её глаза, как маленькие щёлки расфокусированы и смотрят в никуда, когда она заливисто смеётся и хлопает в ладоши. «Приятного купания, сынок», — невнятным звуком вырывается из её слегка побелевших и высохших губ, и после она исчезает за дверью.       Из-под черных ресниц стекают слёзы, губы Малика дрожат и тело потрясывает, а грудная клетка ходит ходуном, в резком движении содрогаясь при вдохе, из-за попыток наполнить лёгкие достаточным количеством кислорода. И в то время, как Гарри аккуратно приближается к нему и приобнимает, Зейн в конце концов понимает, что вместе с этими слезами уходит и тяжесть, годами оседавшая внутри него.       Однажды в парня прилетело стулом, и он хвалил небеса, что удар пришёлся ему в ноги, а не в голову, иначе он навряд ли сумел бы выжить после того, как обрушенный на пол сильнейшим толчком, брюнет ещё и получил порцию резких ударов подошвой брэдовских сапог.       На следующий день после разборок, Зейн привычно шёл в школу, даже если гематомы и порезы по всему телу ныли. И, возможно, у него были серьёзно повреждены внутренние органы или ещё чего похуже, но грубый тычок в бок ранним утром и материнское «Вставай, лентяй» всегда решают за него. Он, словно оживший труп, вываливается на улицу на дрожащих ногах и привычно улыбается разбитыми губами их соседке миссис Герильсон, проходя мимо. Старушка ласково улыбается ему в ответ и бормочет тихое: «Утра, солнышко», пока в её глазах стоят слёзы. Прошлым вечером, стоя на собственной кухне, она слышала, как в очередной раз ругаются её соседи и это порядком надоедало и раздражало, из-за чего не раз в её седой голове возникала мысль написать жалобу. И вот очередная перепалка в этом доме всё-таки поставила её перед необходимостью набрать номер полиции, после того, как до её ушей донеслось жалостливое и надрывистое: «Мамочка, пожалуйста! Останови его, пожалуйста! Мамочка мне больно!».             Малик не знал ничего. Он не знал, что старушка Мэрли в полдень встретилась с местным шерифом. Не знал, что в тот день он последний раз вышел из дома. Не знал, кто и зачем посередине урока по физике отпросил его от оставшихся занятий. Сердце Зейна бухало в груди в сбитом ритме, пока он пересекал регистрационную школы, направляясь в кабинет директора, где его уже ожидали.        — Зейн, проходи, не стесняйся, — директриса мисс Грейзи, одарила его славной улыбкой, указав рукой на незанятое кресло по левую сторону от окна, в то время как на правой стороне сидела ещё одна женщина, имени которой мальчик не знал. Но как оказалось после, это была «Одра Дингберн, социальный работник», которая сначала опросила Зейна о родителях — «Это всё глупости, они любят меня», о порезе на его лице — «Упал с велосипеда», а затем она попросила его снять огромный серый свитер, висевший на нём как мешок. Зейн медлил, переводя нервный взгляд с лица Одры к лицу директрисы, и когда он, наконец, стянул с себя старую тряпку, оголяя россыпь отметин родительской любви, начиная от тёмно-багровых и заканчивая слабо-жёлтыми, едва проглядывающими; тогда в его голове пронеслась дикая мысль «Теперь мне дома точно не жить». В доме на Клеверлэнд-драйв он больше никогда не появлялся. Ашну Хассан и своего отчима в последний раз он видел на судебном разбирательстве, двумя неделями позже. А месяцем спустя, выписанный из больницы, он был перенаправлен в воспитательный дом «Святого Джорджия» Массачусетс, Бостон. Зейну тринадцать, когда после шести месяцев в приюте, он оказался усыновленным Энн и Генри Стайлс.        — Я-я-я … б-бы ник-к-огда не п-по-пал к ним, … если б-б- не Г-гарри, — Зейн заикается из-за рыданий, всё ещё сотрясающих его, но он так нуждается в очищении разума, в признании перед Лиамом, что не может и не хочет останавливаться. И после он слышит гулкий звук удара чего-то об пол и ощущает едва заметное касание к ногам, он распахивает глаза и натыкается на тревожный и болезненный взгляд карих глаз. Лиам сидит перед ним, упираясь на собственные колени, и бережно обхватывает его ноги, чуть ниже колен. Изо рта Зейна вырывается полувсхлип-полустон и вслед за тем он в ответ обхватывает своими ладонями чужие руки.        — Я познакомился с ним в школе, он учился в параллельном классе, — слышится голос Гарри и тут же оба взгляда обращаются к нему — Зейн с благодарностью, а Лиам с большим вниманием. — Был тихим и неприметным, и я бы и не заметил его, если бы он не помог мне выбраться из раздевалок. Закрыли там по глупой случайности, и я мог бы проторчать там, возможно, целую ночь, если бы не он.       Воспоминания подростковой жизни Зейна также вырываются наружу, бесконтрольно сменяя друг друга. Вот он, желающий как можно дольше не оказываться в стенах приюта, соглашается помочь учительнице разобрать книги. Он на очередном пути из библиотеки в класс, когда слышит громыхающий стук по двери в дальнем конце коридора. Мальчишеский голос злобно ругается и требует выпустить его сейчас же и, кто бы там ни был, сначала он звучит грозно и строго, но затем доносится его тихое шмыганье носом. Тут же Зейн в спешке подбегает к раздевалкам, говорит потерпеть пару минут и убегает за помощью. В тот день он знакомится с мальчиком, который впоследствии становится его лучшим другом и братом. Это происходит стремительно и непонятно, Гарри привязывается к нему слишком быстро и таскается за ним хвостиком повсюду, пытаясь разговорить или рассмешить. Он словно решает, что Зейн безоговорочно его друг до конца дней, если помог ему в передряге, но Малик игнорирует кудрявого мальчишку долгими неделями, прежде чем помогает ему ещё раз и затем ещё, в итоге, тоже привязываясь к этому вечно жужжащему о своём пареньке.       С мамой Гарри Зейн знакомится двумя месяцами позже, на четырнадцатом дне рождении Стайлса. В тот день он, кажется, становится обычным мальчишкой без всяких проблем и терзающего прошлого: он радостно наблюдает за фокусами, смеется с ребятами над глупостями и шутками клоуна и играет в салочки с именинником. А потом происходит это. Его первая паническая атака.       Зейн расслабленно сидит на зелёной лужайке, поглядывает с легкой улыбкой за дурачившимися мальчишками и девчонками, прежде чем обеспокоенно вскакивает на ноги, так как прямо у бассейна происходит какая-то суматоха, слышится крик, а после всплеск воды. Он бежит на звук, замирая в нескольких метрах от бортика, и видит под водой Гарри, а сверху на нём другого мальчишку. И он в панике кричит и хватается за руки ближе стоящих людей, умоляя помочь Стайлсу, но все вокруг странно смотрят на него, а на его крики сбегаются взрослые. И вот он слабо оседает на землю в истерическом припадке, осматривая людей вокруг и замечая вынырнувшего Гарри и уже обеспокоенно выкарабкивающегося из бассейна, а потом кто-то перекрывает ему весь обзор, вскидывает его на руки и уносит в дом. Он плохо помнит, как приходит в себя, но когда его дыхание выравнивается, а мир вокруг перестает кружиться, рядом с ним, нежно поглаживая его голову, сидит темноволосая женщина, в которой Зейн с трудом узнает маму Гарри.        — Что с тобой произошло, дорогой?       Зейн лишь качает в ответ головой, по-детски надувая губы и усиленно стараясь держать эмоции в узде.        — Мне позвонить твоим родителям?       И детское сердце не выдерживает, по новой разрываясь на куски. Зейн не сдерживает слёз, громко и озлобленно выкрикивая: «У меня их нет!».       После этого инцидента мама Гарри не советует своему ребёнку держатся подальше от странного мальчишки, нет, наоборот, она просит сына почаще приглашать брюнета к ним домой. Она следит за этим разбитым ребёнком, шугающегося людей, и её сердце болезненно сжимается. Как кто-то мог сотворить такое с ребёнком? Разговоров с ней мальчик уверено избегает, либо полностью, будто бы увлекаясь игрой, либо тут же покидая их дом. Кто-то, возможно, бы плюнул на это всё и просто забыл о ребёнке с огромными и грустными глазами Бэмби, но только не Энн Стайлс. Когда в очередной раз она не добивается ничего от мальчика, она идёт прямиком к директору средней школы, с целью узнать, кем же всё-таки является Зейн Малик. Многого ей, конечно, не говорят, только лишь то, что он находится в ожидании фостер-семьи****** или усыновления в районном приюте. И затем, когда миссис Стайлс посещает приют, а после созванивается с Одрой, занимавшейся делом Малика, всё становится на свои места. Зейн Малик некогда был ребёнком, подвергающимся насилию со стороны родителей. Но родителями ли они были, если так поступили с ним? Энн не знает ответа на этот вопрос, но зато она принимает безоговорочное решение вернуть жизнь в этого маленького ребёнка всеми усилиями.       Зейн практически успокоился к тому моменту, когда Гарри закончил рассказывать о его усыновлении. Слезы больше не текли из его глаз, и дыхание мало-помалу превращалось в ровное и незаметное, без всхлипов и тягучей преграды давления стенок горла. Он по-прежнему крепко держался за руки Лиама и каждый раз отводил глаза от лица шатена, чтобы ненароком не встретится с его глазами и не увидеть там ненависть.        — Я … по-настоящему долго привыкал к семье Стайлса, искал подвох, — с одним тяжелым вздохом снова продолжает Зейн, тут же чувствуя, как Лиам одобряюще сильнее сжимает его руки. — Спустя только полтора года я окончательно привык к ним. Научился по-новому жить, ну так я думал. Долгое время мои проблемы со здоровьем и психическим состоянием не поднимались, в основном, потому что это ничего не значит до определенного момента, понимаешь?       Взгляды Лиама и Зейна пересекаются. Зейн не знает, верно ли он всё говорит, понимает ли его Пейн, не знает, осуждает или нет, и ему так хочется, чтобы это всё стало неважным сейчас. Он хочет, чтобы Лиам обнял его. Хочет, чтобы он сказал, что всё будет в порядке. Хочет, чтобы тот был просто рядом, даря своё тепло и защиту. Но никто из них так и не двигается, а Лиам по-прежнему молчит, и лишь нервное дыхание выдает его тревожное состояние, ну, и глаза, в которых скопилась вселенская грусть.        — В шестнадцать я прошёл медицинскую проверку, где мне установили диагноз невротического расстройства и посоветовали обратиться к специалисту. На самом деле, я не хотел этого, я был уверен, что справлюсь самостоятельно. До поступления в университет я постоянно наблюдался у психолога, но затем просто прекратил. Слишком много взял на себя, хотя мой разум тоже подвёл, играясь со мной. Я обещал себе забыть о прошлом, но оно каждый раз настигало. И я говорю тебе об этом, потому что не мог больше врать и ощущать всю эту злость, понимаешь? Я не мог так больше.       И наступает тишина. Зейн устало выдыхает, прикрывая глаза, и старается отпустить всё это, все эмоции и чувства, которые переполняют его. Он взбудоражен и напуган. Он устал и в тоже время желает знать исход. Он так хочет любви, но боится остаться ни с чем. Ему требуется время, чтобы прийти в себя и столкнуться с тем, что когда он снова откроет глаза, то Лиам, скорее всего, уйдёт.        — Отпусти это, хорошо? — впервые за долгое время в гостиной слышится ровный, но безумно тихий голос Лиама и его тёплые, большие ладони касаются лица Зейна, осторожно обхватывая за щёки. — Ты сильнее страха.       Зейн заворожённо смотрит на парня перед собой, который смотрит ему прямо в глаза, всеми силами стараясь убедить в своих словах. Легкое касание губ в уголок его рта, обхват чужих рук на бедрах и спокойная просьба: «Залезай».       Лиам уносит его в комнату, плавно укладывая на кровать. Зейн не помнит, как он забывается, но где-то на грани сна и сознания он чувствует тёплое скольжение рук по его волосам.