Стоит того, чтобы ждать?

Две недели Эва живет по заезженному сценарию: рано ложится и рано встает, подолгу гуляет с Рокки и смотрит перед сном какое-то дурное реалити-шоу, от которого мозг отключается напрочь. Четырнадцать одинаковых, как близнецы, безликих дней. Нет, упаси боже, Эва не считает их, не зачеркивает черными крестами на календаре – никакого подобного бреда, вот только кажется, что где-то под кожей зашит датчик, который реагирует на прикосновения Шистада, и на третьей неделе без них начинает зудеть. В середине четвертой уже воет сиреной. Эва кусает губы и отмахивается. Крис, конечно, никогда не пропадал больше чем на две с половиной недели, но, черт возьми, паниковать она не будет. Подумаешь, он где-то там занимается хер знает чем, разве есть у неё повод для паники? Эва говорит себе, что нет, и включает очередную серию реалити-шоу. Но на шестой неделе («Господи, – думает Мун, – считаю недели, как беременная клуша») она срывается. Они с Нурой сидят в любимой кафешке, и Эва, вопреки правилам, первая заводит разговор о Крисе. Она говорит: «Его нет уже полтора месяца, он никогда не пропадал так надолго». Она нервно крошит круассан и объясняет: – Если бы я была уверена, что он просто у какой-то другой девицы. Ну надоела я ему, а сообщить об этом он не посчитал нужным, – Эва пожимает плечами, мол, это Крис, кого бы удивило такое его поведение. – Если бы я была уверена, Нура – черт, я уже хочу быть в этом уверена, вот только ни черта! – Эва судорожно переводит дыхание и прячет дрожащие пальцы в рукава рубашки. – Видела бы ты, в каком состоянии он иногда возвращается. Я не знаю, чем он занимается, но точно не котят с деревьев снимает. Это явно что-то опасное, и, блять, я не могу перестать думать о том, что он, может, уже... Эва кусает губы и не заканчивает, просто не может закончить. Блядский Шистад! Нура берет её за руку, Нура заглядывает в глаза и обещает поговорить с Вильямом: может, он что-то знает, ведь друзья всё-таки. Ну, раньше были, по крайней мере. Эва понимает, что ведет себя как истеричка и паникерша, но ей, черт возьми, плевать. Она благодарно кивает. А ночью просыпается от кошмара. В нем – черная жирная земля, которая забивается под ногти, липнет к ладоням. Эва копает, истерично разбрасывает комья, потому что там, под этой рыхлой толщей, лежит Крис. Эва это знает, она чувствует и с удвоенной силой роет землю, пока не натыкается на безжизненный взгляд распахнутых в небо зеленых глаз. Эва вскрикивает и просыпается, садится в кровати и дышит тяжело от ужаса и паники. Рокки прибегает из коридора, и девушка зовет его к себе. Цепляется за пса, утыкается в шерсть, пытается успокоиться. Эва никогда не молилась, но сейчас единственное, что она может делать – это шептать: «Господи, пожалуйста, пусть все будет хорошо, пожалуйста, пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо». С Нурой и Вильямом она встречается в том же кафе через три дня. Подруга садится с ней рядом, а Вильям – напротив. Нура заглядывает в глаза и спрашивает: «Как ты?», а Вильям старательно смотрит в окно, и Эва как никогда бесится от того, что по его лицу ни черта не поймёшь. Ей уже хочется вцепиться в него с воплем «Ну не молчи!», когда Вильям отрывает взгляд от окна и смотрит на неё в упор, когда говорит тихо и спокойно: – Сразу тебе скажу: я не узнал, где он сейчас и что с ним. Извини. Эва кусает губы и молчит, потому что это явно не все. – С родителями он почти не общается, – продолжает Вильям. – Ну, у них и раньше были проблемы – мы на этой почве с ним и сошлись, но сейчас все стало намного хуже. Крис даже на семейных праздниках не появляется, так что родители вообще не в курсе его жизни. С парнями он тоже не поддерживает никакой связи – ты вообще единственная из Ниссена, с кем он контактирует. Но я нашел его бывшего сослуживца. Поговорил с ним. Вильям замолкает и крутит кружку с кофе в руке, смотрит в нее, будто он долбанная гадалка и надеется увидеть Криса в кофейной гуще, а потом снова поднимает взгляд на Эву, и она забывает, как дышать. – Сослуживец, Виктор его зовут, сказал, что Криса и правда вытурили из армии два года назад. За неподчинение вышестоящему лицу. Я так и не понял, что там было точно: отказался выполнять какой-то приказ, да ещё послал вдобавок – ну, ты знаешь, как у Криса это бывает. В результате, свою военную карьеру на этом закончил. Это то, что известно доподлинно и официально. Дальше идут слухи и сплетни. Вильям опять делает паузу, смотрит на Эву вопросительно, будто не уверен, хочет ли она знать, но Эва хочет, Эва разлепляет непослушные губы. – Какие? – спрашивает и сама свой голос не узнает. – Виктор сказал, что у них с Крисом был капитан, которого вытурили ещё раньше. Якобы он набрал команду таких же ненужных норвежской армии профессионалов и ушел в свободное плаванье. Виктор считает, что к нему-то и прибился Крис. Эва непонимающе смотрит на Вильяма. – Свободное плаванье? – переспрашивает. – Что это, черт возьми, значит? – Это значит, что они как небольшая армия, которая не подчиняется государству и которую можно нанять для решения проблем. Наемники. – Наемники? – переспрашивает Эва тупо. – Это как наемные убийцы? Она не верит, что они вообще говорят об этом. Какое-то долбанное кино, один из тех блядских боевиков, которые так любит Шистад. Но ведь не впервые в нем оказываться, так, Эва? – Как спецназ из наемных убийц, – усмехается Вильям, но тут же спешно поправляется: – Скорее, как команда людей, обученных решать проблемы в тех местах, куда обычный человек не сунется: горячие точки, страны третьего мира. И скорее всего дело даже не об убийствах идет. Так, перевезти запрещенный груз, вытащить нужного человека, на котором закон поставил крест. Темные делишки, как сказал Виктор. Но я не уверен, что ему стоит верить. Слышишь, Эва: это всего лишь слухи. Эва кивает и пытается уложить эту информацию внутри себя. Уложить информацию о том, что человек, который медленно занимается с тобой по утрам любовью, а после долго не выпускает из постели, который ржёт над дурацкими стенд-ап шутками так, что давится воздухом, который ревнует тебя к собаке и обнимает так, что весь мир перестает существовать – этот самый человек, может быть, убивает людей. – Ты убиваешь людей. – Я их спасаю, рыжая. Эва не знает, во что верить, и вся фишка в том – и девушка ошарашенно понимает это почти сразу, – что ей плевать. Сейчас Эве плевать на то, лишал ли Крис кого-то жизни, единственное, что её волнует – это жив ли сам Крис. Именно этот груз балластом тянет её на дно, именно он высасывает все силы. И пусть Эва – сука без морали и принципов, но единственное, чего она сейчас хочет – это чтобы Шистад вернулся домой живым. С остальным она разберется потом. Ещё через полторы недели бессонных ночей и черт знает сколько выкуренных пачек сигарет, Эва опять звонит Нуре. – Вы с Вильямом сможете отвезти меня кое-куда? Они, конечно же, могут. Эва не очень хорошо помнит дорогу, поэтому какое-то время они плутают, сворачивают не туда, возвращаются, но все-таки находят нужную, останавливаются у того старого амбара. Он кажется пустым и заброшенным, и Эва глубоко вздыхает, прежде чем выйти из машины. – Пойти с тобой? – спрашивает обеспокоенно Магнуссон, но Мун отрицательно качает головой. Она взрослая девочка, а Калаш – просто милый старикан. Вот только что-то подсказывает, что не такой уж и простой и не всегда милый. И он подтверждает догадку, когда выходит навстречу – Эва даже в дверь постучать не успевает, – смотрит на девушку без какого либо выражения (Вильяму только поучиться), а глаза все те же цепкие: скользят по её лицу, по машине за её спиной, по окружающему пейзажу. – А где Красавчик? – спрашивает Калаш без приветствия, и у Эвы мурашки от его тона, сухого и безликого. Эве не по себе, но она выдыхает, сжимает кулаки в карманах куртки. – Я из-за него приехала. Мне надо с вами о нем поговорить, – и, испугавшись, что сейчас просто пошлет её, тянет умоляюще: – Пожалуйста, мне больше не к кому пойти. Старикан ничего не отвечает – просто закрывает дверь за своей спиной, складывает руки на груди и смотрит выжидающе, мол, давай, спрашивай. Эва нервно кусает губы, догадываясь, что он может послать её в любой момент. Эва глупо не знает, с чего начать, чтоб убедить помочь. Эва понимает, что от её слов зависит все, поэтому говорит просто: – Крис пропал. Калаш хмурится непонимающе, и Эва поясняет: – Он всегда приходил ко мне, в мою квартиру – через пару дней, через пару недель, но всегда возвращался. Ко мне. Сейчас же его нет уже третий месяц, и я волнуюсь, не случилось ли с ним что. Калаш кривит губы в ухмылке и – Эва это чувствует – готов сказать что-то колкое, но она не даёт ему. – Вы можете думать, что я просто очередная клуша, влюбившаяся в Шистада по уши, насочинявшая себе черт знает что на ровном месте. И я даже была бы рада, если бы это было так, но вы же знаете, чем он занимается. Калаш пытается возразить, но девушка продолжает, её не остановить: – Не спорьте, я знаю, что знаете, и я не собираюсь у вас выведывать ничего про его делишки. Мне это неважно. Мне просто нужно знать, что он в порядке, что он жив. Эва вдруг понимает, что не может говорить: в горле ком, а перед глазами все расплывается. Она делает глубокий вдох, думает: «Соберись, тряпка», но не может, не может, не может. Она впервые озвучивает все свои страхи, говорит о них кому-то прямо и от этого тонет в них, погружается с головой. Все страхи, вся боль, что терзали её все эти чертовы три месяца, и она никак не может их удержать. В следующее мгновение Эва уже захлёбывается слезами. – Мне главное знать, что он жив, понимаете. Мне просто надо знать, что с ним все хорошо, – выдыхает и видит удивленные глаза старика, когда неосознанно цепляется за него. Мун утыкается в его плечо, сминает в ладонях рубашку и ревет. Калаш неловко обнимает девушку и бормочет что-то про дурных баб. Он гладит её по плечам и уверяет, что все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, он говорит, что Криса просто задержали дела, бывает, что Шистад живуч, как таракан, и ни черта с ним не случится, а Эва давится слезами и лишь сильнее вжимается в плечо. Но через какое-то время успокаивается, отстраняется от старика, вытирает слезы, чувствуя себя совершенно глупо: за все это время не пролила ни слезинки, а перед почти незнакомым человеком разрыдалась, как дура. Дура и есть. Эва неловко мнется, но обо всем забывает, когда Калаш говорит: «Оставь свой номер, я попробую что-нибудь узнать. Не обещаю, но попробую». Впервые за долгое время Мун расплывается в улыбке и целует старика в щеку. И Эва ждет. Ждет Криса, сообщения от Калаша или того дня, когда уже сдохнет от этого блядского ожидания. Дни становятся резиновыми, как старая безвкусная жвачка: ожидание растягивает их, делает серыми, похожими один на другой. Эва рутинно пьет кофе перед работой, гуляет с Рокки, выполняет работу, заходит в магазин за собачьим кормом (сама она опять почти ничего не ест), идёт с Рокки на площадку, выпивает бокал вина на ночь (пила бы больше, если бы это приносило хоть какое-то облегчение, но от алкоголя становится только хуже). Эва медленно, но верно сходит с ума: видит Криса в каждом парне, что накидывает на голову капюшон толстовки, слышит его по вечерам, говорит с ним во сне. Эва гадает, на сколько её хватит? Сколько ещё этого удушающего ожидания она вынесет, прежде чем окончательно рехнётся? Где её граница? Этого Эва, слава богу, так и не узнаёт, потому что на восьмой день после поездки к Калашу, когда она возвращается с Рокки домой, пес вдруг срывается и, игнорируя все её команды, как полоумный, несётся к дому. Эва злится, Эва кричит: «Рокки, ко мне», Эва обещает, что он получит от неё по наглой мохнатой заднице, а потом вдруг, не доходя до крыльца сотни метров, останавливается. Встаёт как вкопанная, потому что ноги слабеют, а сердце делает кульбит и застревает где-то в горле. Девушка не может вдохнуть и шага сделать не может, а чертов Шистад как ни в чем не бывало смеётся, тиская ошалевшего от счастья пса, треплет уши, приговаривает: «Как ты вырос», а затем поднимает глаза, и у Эвы внутри что-то лопается, обдавая кипятком ребра, живот и щеки, когда улыбается и говорит: – Привет, рыжая.