Икар

— Это пиздец! Гнойный злился. Гнойный бушевал, метал, рвал и хотел выебать эту суку так, чтобы она забыла о своем имени, но вся проблема состояла в том, что этой сукой был он сам. Просить же кого-то выебать Мармеладову за него было как-то не очень — жопа-то одна на всех. КПСС лишь грустно вздыхал, стараясь хотя бы внутри сознания успокоить их главную личность, но личность не успокаивалась: она орала на Соню, на Дена, на себя, на Коху и на мир, потому что он так несправедливо с ним обошелся, заключив в теле с имбецилами и педиками. Жизнь была полным говном. — Это, блять, что такое вообще было?! — Дену казалось, что заостренные черты лица Гнойного сейчас — да и всегда во время злости — особо явно подчеркивали всю угловатость его фигуры, которая шла совсем вразрез с характером Гноя. И Ден не сразу, но понимает, в чем же причина — Гнойный уже уступил место Славе, который все еще оставался милым мальчиком с красивыми глазами и довольно наивно детским, с отголосками юношеского максимализма, взглядом на жизнь. И так странно было видеть эти глаза, наполненные яростью и смотрящие на себя сквозь зеркало. На минуту в комнате царствует тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием самого Дена (который старается не смотреть на Славу, потому что такой разгоряченный, пьяный и злой Карелин пиздец как заводит и ебашит по мозгам своим видом), Славы и недовольным мяуканьем Кохи — она точно насрет ему в патрули, если он не прекратит орать каждый раз — и Чейни понимает, что сейчас в голове его друга происходит самое настоящее сражение, где участвуют, если не все, то половина личностей точно. Точнее, половина центральных личностей, которые были ответственны за сцену в жизни Славы Карелина. И, судя по напряженному лицу рэпера, сражение больше походило на взаимное перебрасывание ядерных боеголовок друг другу. Ден не мешает; Ден уходит на кухню, стараясь не производить лишних звуков и не греметь бутылками, которые он благоразумно достает из пакета. Пиво, какой-то совсем уж средненький коньяк, а еще травка с едой — им следует заесть все это недопоражение. Да, баттл с Эрнесто был… ну таким. Первые два раунда были затащены так, что Чейни только и оставалось, как смотреть на Гнойного, разошедшегося не на шутку, и восхищаться тем, как же он чертовски хорош и горяч в своем запале. А третий… Иногда у Славки щелкало что-то, и личности менялись независимо от их желаний. Это доставляло нехилых проблем, особенно поначалу — будем честными, именно так он безбожно спалился перед Чейни, и это было уже в прошлом — но теперь они научились не теряться. Получалось, правда, не всегда. И хуй знает, что именно послужило триггером на этот момент, но вместо Гнойного, что правил балом не только в жизни, но и на баттлах, на сцену явилась Сонечка Мармеладова. Сонечка, которая, блять, начала импровизировать, потому что все сраные личности забыли текст, который так кропотливо и долго заучивали и писали; Сонечка, которая, блять, палила на Чейни так часто, что уши у последнего не покраснели только потому, что он умел держать себя в руках; Сонечка, которая не проебланила третий раунд, разыграв свою импровизацию так, будто все шло по маслу. Но все не шло. И Чейни это знал. И Гной это знал. И знали все, кто внутри головы пытались заменить ее, встав на пятно. В общем, третий раунд вышел настолько уебанским, что хотелось разбить себе голову. И Гнойному. Правда, судя по всему, Карелин идеально справлялся с этим сам. Сейчас, как думал Ден, главное было растормошить этого идиота, чтобы они окончательно там не загнобили Соню. Да, о грайм-певице он беспокоился больше всего в данном случае, потому что она была не виновата, потому что она пыталась вытащить этот сраный баттл до конца. — Я знаю, в чем была проблема, — Ден вздрагивает, потому что совсем не слышал шагов; вздрагивает, потому что улавливает знакомые нотки в тоне Славы; вздрагивает, но поворачивается в упор глядя на Мармеладову, что хмурит брови и даже не нацепляет свои уебанские очки. Она хмурит брови, морщит нос и смотрит на Чейни так пронзительно и с отголосками вины в глазах, что мужчина не знает, что же ответить на это вот все. — Тот панч про Окси… — И Арнольда? Ему хочется засмеяться: серьезно, неужели тебя это так задело? Серьезно, неужели тебе действительно не похую? Серьезно, неужели ты воздвиг ему сраный алтарь? А потом влепить себе по ебалу и спросить уже у себя: серьезно, сраная ревность? Тот панч Эрнесто ударил прямо по больному, но, видимо, не только Славу. Да, Дена раздражало все, что было связано с Оксимироном, его жизнью, миром, песнями и прочим. Даже, блять, версус стал раздражать, потому что ассоциировался с этим рэпером. И никаких претензий к самому Мирону у Чейни не было совсем. Все дело было в Славе, который словно помешался на этом своем воплощении будущего. И спору не было — они были чертовски похожи, будто какое-то запоздалое отражение, будто какой-то сбой в программе, который выдал охуенный баг в виде молодого Окси с расщеплением личностей при живом-то оригинале. Но сейчас, смотря на Соню, которая хмурила брови и не решалась подойти поближе, Ден понимал: Оксимирон — вот настоящая копия, подделка. Неживая, неправильная, ненужная ему никогда, а Слава… Слава, он был до безумия настоящим с этой до безумия книжной болезнью. — Слушай… — Да забей, версусодрочеров все равно больше, так что, если в голосовании ты не победишь — не удивлюсь. Второй раунд все равно был охуенен. И не понятно, кто сейчас расплывается в идиотской усмешке, которая всем своим видом показывала довольство хозяина, но Дену уже похую. Они никогда не были для него одной цельной личностью, но и воспринимать их отдельно получалось как-то с натягом и лишь иногда. — Первый тоже, между прочим. — Не нарывайся, Мармеладова. Но они оба знают: нарываться она будет всегда, потому что это была ее сущность, за которую хотелось придушить не только Гнойному и Славе, но еще и половине всех знакомых Карелина. Соня спокойно выхватывает стакан с коньяком из рук Дена, кривит губы в подобии улыбки, как бы невзначай придвигаясь так близко, что Ден наконец-то может в деталях разглядеть лицо именно Мармеладовой, и наклоняется к нему, пока новоиспеченная жертва стоит не шевелясь, словно боясь совершить что-то непоправимое. Чейни в первый раз удается так близко разглядеть, как одна личность сменяет другую, как мягкие черты лица Мармеладовой заостряются, становятся более взрослыми что ли, серьезными. — Фу блять, заебала эта блядина, — Гнойный матерится, но замолкает. Почему-то не отстраняется, в упор смотря на Дена, и буквально можно услышать, как крутятся шестеренки в его голове. Жизнь все еще была полным говном для всех, но мания Сони Мармеладовой и Ден Чейни как-то сглаживали это говно, вырывая для них проблески света в этом дерьме.