Икар

Ден считал, что у него всего одна проблема — Слово вместе с Хайдом на пару, и с этой проблемой он как-то умудрялся справляться. Она была не настолько масштабной, как казалось поначалу, чтобы занимать все мысли Дена, да и поддержка некоторых друзей здорово шла на пользу. Ден действительно очень наивно думал, что эта проблема — одна из масштабных в его жизни, потому что Слово было для него всем — останется единственной и неповторимой в своем роде. По крайней мере, он очень надеялся, что бессонницы его будут мучить только из-за этого. Но прогадал. Оно всегда так бывает — ты получаешь удар откуда не ждал, а там, откуда ждал, все остается в бессменном штиле. Словоспб действительно стало его родным проектом, который он не хотел и не собирался бросать в ближайшее время. Слово принесло ему много в этой жизни: наслаждение от жизни, друзей, даже девушки каким-либо образом, но были связаны с этой баттл-площадкой. Чего Чейни не ожидал, так то, что это самое слово принесет ему одну, но самую значимую проблему, которая продолжалась целый год и не собиралась заканчиваться никогда. Но спроси у Дена: променяй он эту проблему на бессменный штиль, то ответ бы был определенно неоднозначным. Это было сложно. Сейчас, именно в данный момент, это было сложнее мироустройства, теории струн и извечного вопроса «быть или не быть?». Слово действительно принесло ему многое, включая вторую проблему — Гнойного. Но не просто Гнойного, Славу Карелина, КПСС, Соню Мармеладова в одном лице, а отдельные лица в одном человеке. И кому расскажи — засмеют. Кому расскажи — спросят почему же он еще не сдал его годным психиатрам, почему не пытался сделать что-то, что помогло бы двоим избавиться от этой проблемы. И Ден не смог бы ответить на этот вопрос на все сто процентов. И дело было даже не в Сонечке, которая умудрялась являться ему во снах и приходить в мыслях даже тогда, когда он валялся в отключке после хорошей пьянки, нет. Дело было в них всех. Он не хотел терять ни одну личность, что находилась внутри этого тощего, угловатого не по возрасту тела с пронзительными серо-голубыми глазами. При всей их легкой похожести, они все равно были отдельными, индивидуальными. И это сквозило в каждой мысли, в каждой реплике, в каждом их действии и взгляде. Ден восхищался этим, хоть и скрывал так сильно, что могло показаться, будто он воспринимает Славу с его болезнью как должное — но все не могло быть так просто. Воспринимать Карелина и всех остальных как должное являлось почти богохульством. Ден восхищался им, хоть и скрывал это. Восхищался и ценил то, что Гнойный — а это был именно он, кто рассказал всю подноготную своей жизни, вовсе не Мармеладова, как могло показаться изначально — доверился ему, позволив войти в свою жизнь, зная самый страшный секрет. И самое отвратительное во всем этом было то, что даже сейчас, в три ночи, когда чертов фонарь просвечивал через щели штор, а рядом лежала и мирно спала Юля, Ден думал только о Славе, о том, что ждет его в будущем, о том, как сложится все в настоящем. Эти мысли вертелись постоянно, не исчезая ни на секунду. Иногда это все же раздражало. Садясь на кровати аккуратно, чтобы не разбудить мирно спящую девушку, Ден трет глаза в надежде, что сон все же придет сегодня к нему, но тщетно. Бессонница была привычным для него состоянием, когда началось все это меренье хуями с Хайдом, но сейчас, когда шум утих, а конфликт оставался в прошлом, он как-то успел подзабыть всю выматывающую подноготную этого состояния. Тяжело вздыхая и опираясь руками на кровать, Чейни хочет начать молиться даже богам, чтобы только уснуть, а не смотреть на рассвет, который всего через несколько часов станет нещадно слепить глаза, продираясь сквозь щели, как этот гребанный фонарь. Хочется уснуть и оградить себя этим сном от мира, проблем, от Сони с Гнойным и даже от Слова, в надежде, что мир не рухнет за время его отсутствия. Но так не могло быть. Мир напоминал о себе, разрывающим тишину комнаты, телефонным звонком. Мир напоминал о себе именем «Слава» на дисплее. Мир напоминал о себе дрожащим голосом в трубке от которого мурашки пробегали по спине. Голосом, который был ему совсем не знаком. — Какого черта, Карелин? — Чейни зло шипит, стараясь не разбудить девушку, которая, в отличие от него, с интересом проводила время; Чейни выходит из комнаты, аккуратно прикрывая за собой дверь и сжимает пластик телефона так, что вот-вот и раздастся треск. — Ты совсем охуел в три часа ночи-то. — Ден, я… — голос надрывный, сломленный и такой детский — он никогда не слышал, чтобы Слава или кто-то другой из личностей так произносили его имя, — нам. Мне нужно, чтобы ты приехал. Ему не нравится эта запинка. Ему не нравится этот звонок посреди ночи. Ему вообще в последнее время мало что нравится. И короткие гудки не прибавляют ни уверенности, ни желания срываться посреди ночи и мчаться к Гнойному на помощь, независимо от того, что там с ним случилось. Ему хочется остаться с Юлей, упасть в ее объятия и заснуть, надеясь, что рассвет не потревожит его сон. Ему хочется забить на Славу, удалить его номер из телефона или добавить везде в ЧС, встречаясь только на площадке Слова. Ему хочется послать нахуй и на хуй Славу, Гнойного и объяснить им, что он ничерта не нянька. Ему вообще много чего хочется, пока он едет в такси к дому своего друга, пока он поднимается по лестнице, ища глазами нужную квартиру, пока он думает о том, что это все чертов перформанс, устроенный Карелиным. Если это действительно окажется он, то парень будет послан далеко нахуй. Чейни хоть и славился терпением, которое было просто огроменным в том, что касалось Карелина, но даже его чаша (ванна, блять, если не огромный бассейн) все же была не безмерной. В квартире на удивление тихо, а единственный источник света — луна, проникающая в комнату, почти не давая нормального обзора. Она огромная, чуть прикрытая тучами, лучше всего обозреваемая из комнаты Славы, но туда Ден даже не спешит. Прислушивается к тишине квартиры, надеясь определить, где хозяин. Тишина практически давит на уши, даже Кохи не слышно, хотя казалось бы, ее слышно всегда. — Карелин, кончай со своими шутками, — Чейни впервые понимает, что раздражен сейчас не на шутку. Хочется уехать обратно, но он переступает через себя, через валяющийся рюкзак, через разбросанные патрули, через какие-то бумажки, которые просто заполонили коридор — на этих бумажках можно легко различить нервный, неровный и дерганный почерк Славы Карелина, который медленно переходит в спокойные, почти каллиграфические буквы Гнойного и обрываются в конце. Чейни все еще удивляется тому, что личности были различны даже в таких мелочах. На кухне нет света, но не заметить фигуру у холодильника, которая свернулась в позе эмбриона, невозможно. Никаких всхлипов — тихое покачивание туда-сюда, пока тонкие пальцы нервно теребят отросшие волосы. — Ден? — голос приглушенный, но все равно не его. — Ты опять ужрался в говно и решил поговорить со мной? — тяжелый вздох так и рвется наружу, но мужчина его сдерживает, садясь напротив Карелина; с силой разжимает пальцы, убирая руки и заставляя поднять голову вверх, чтобы разглядеть насколько все плохо. На руках ни одного следа от укола, что успокаивает сильнее, чем объятия Юли, зрачки чуть расширены, но в пределах нормы, да и сам Слава выглядел больше растерянным, чем под кайфом. — Нет, просто, — Чейни следит слишком внимательно за этим лицом, который не так уж часто и видел вблизи, — ты поставлен на быстрый дозвон, а Слава говорил мне, что если я потеряюсь, то должна позвонить тому, кто стоит на быстром наборе. Где я? Не сказать, что Ден охуевает, но именно так все и есть. Он быстро вскакивает с места, будто ошпаренный, двумя шагами преодолевая расстояние до выключателя и позволяя, наконец, свету озарить эту маленькую кухню. «Какого хуя? Какой Слава? Какой быстрый набор?» Это льстит — еще бы, он единственный, кто стоит у Карелина в быстром наборе, но вот ситуации это не проясняет нихуя. — У себя дома, совсем ебнулся? — Прости, я что-то… — голос срывается на последнем слоге, и Слава сжимает виски руками, снова утыкаясь в свои колени. До Дена доходит медленно (наверное, даже слишком для человека, который год наблюдал за сменой личностей), но все же доходит. Он и правда не подозревал, что у Карелина могут быть какие-то другие личности, кроме тех, которые заполнили его жизнь. — Как тебя зовут? — Ден снова садится рядом, все еще не уверенный, что Гнойный не прикалывается. Да блять, он даже ждет Соболева с Гурамом, которые выпрыгнут из холодильника и заорут: вас наебали, этот проект длился целый год и теперь… И что теперь? Да нихуя теперь. Гурама в холодильнике точно не было, а Соболев бы туда просто не влез с его-то самооценкой. — Даша, — Слава поднимает глаза на Чейни; Слава улыбается так робко и нежно, что сердце пропускает удар; Слава спокойно выдыхает, уже более уверенно усаживаясь на полу и не сводя взгляда с Дена, а последнему кажется, что его мозг окончательно превратился в чертову кашу, потому что это было все еще за гранью его понимания. — И сколько тебе лет? — Семь, — Даша пожимает плечами, как будто это очевидно, как будто она не сидит тут в теле парня, которому — на минуточку — двадцать шесть лет. — И почему ты здесь, Даша? — Ден встает с места, направляясь к кухонной плите — ему точно нужен кофе, а Даше наверное чай или какао (господи, блять, Даша, семи лет отроду, какие еще личности сидят в этом теле), а может даже что-то сладкое, если найдется в этой квартире. Он следит за ней (ним?) краем глаза, видя, как Слава поднимается с пола, нервно ломая пальцы, а затем руки. Хруст суставов перекрывает звук включающейся плиты, но это молчание все равно кажется гнетущим. Почему Слава ничего не говорил о других? Почему он умолчал, что есть такие личности, которым действительно нужна защита? Семь лет, мать твою, это же еле-еле школа, это еще то время, когда мир кажется вокруг сносным, а розовые мечты до сих пор переплетаются с реальностью. Как вообще такая личность могла возникнуть у Карелина? Но личностей не выбирают — это он уяснил уже давно. — Я выхожу на свет, когда Слава начинает делать глупости, — Даша отодвигает стул, забираясь на него с ногами и с полуулыбкой смотрит на Дена Чейни, который понятия не имеет, что делать под этим изучающим взглядом. Он все еще не умел ладить с детьми. — Я… как это сказал Гнойный, сдерживающий фактор, но я не совсем понимаю, о чем он. Даша надувает губы и хмурит брови — и это выглядит так мило и по-детски, что улыбку действительно невозможно сдержать. Она еще ребенок. Незамутненный разум с розовыми мечтами, что не обжигался о жизнь, и Ден находит это прекрасным. — И что он делал? — Ден понимает — ему действительно нужно это знать, Ден понимает, что только Даша сейчас сможет объяснить ему что-то, приоткрыть завесу той одиночной жизни в которую он был не посвящен. И это было волнительно. Но вот взгляд Даши-Славы на мусорное ведро как-то совсем не радует. Это взгляд испуганный, зашуганный, а на глазах вот-вот и слезы. Они молчат пока греется чайник. В полной тишине он находит две кружки и какао, которое, судя по дате, куплено давно, но ни разу не открывалось — Слава знал, что девочка может появиться в любой момент? Тогда почему молчал? Почему не предупредил и зачем скрывал все это? Слишком много вопросов без ответов, и это ужасно раздражает. Ден с легкой улыбкой смотрит на то, как Слава радостно принимает чашку с напитком из его рук, как морщится, делая первый глоток и, как ее глаза сияют, когда она снова обращает на него внимание. От всего это веет уютом и домом — тем, что Ден давно не ощущал, когда приходил к себе в квартиру. И, наверное, это немного пугает. Взгляд в мусорное ведро сразу же проясняет картину, и от этого хочется просто выть и врезать этому долбоебу по лицу. Целый шприц с чем-то валяется прямо на куче мусора, красноречиво сообщая о том, что собирался сделать этот мудак. Но Чейни держится: сейчас этот мудак — не мудак, а девочка, которая решает за взрослых дядь, что можно делать, а что нельзя. Настолько наглого сваливания ответственности Ден еще ни разу не видел. Он запоминает это, обещает себе, что они еще поговорят о том, что творилось тут посреди ночи, когда Даша выйдет из пятна, а ее место займет кто угодно (кроме Сони, потому что эта блядина по-любому не даст поговорить нормально, и все это превратится в спектакль). — Ты ведь не будешь ругать Гнойного? Он просто устал. — Посмотрим, — значит все же Гнойный. А казалось бы — он единственный более или менее разумный из них все, пускай и агрессивный слегка. Сраный анархист, блять. Они говорят всю ночь, точнее, Чейни молчит, потому что понятия не имеет, что можно рассказать ребенку, зато Дашу будто не заткнуть. Ден понимает ее отчасти — когда ты маленькая девочка в теле двадцатисемилетнего парня, то у тебя слишком мало собеседников вне твоей головы. Ден все понимает, поэтому слушает, обходясь односложными ответами и уточняющими вопросами, и сам не замечает, как они умудряются перебраться на диван уже без кружек, но все еще разговаривая ни о чем. Они говорят всю ночь, пока Слава не засыпает в позе эмбриона на диване, уложив свою голову на колени друга и уткнувшись лицом в живот. Они говорят всю ночь, точнее, Чейни слушает его приглушенное бормотание, замечая, наконец-то, легкий польский акцент, запускает пальцы в его волосы и неожиданно для себя отмечает, что здесь и сейчас сон приходит к нему неожиданно легко, и проблемы уже не кажутся хоть сколько-то значимыми.