Икар

Его зовут Ден Чейни, и он самый быстрый человек на земле. Быстрее Барри Аллена, бегущего к врагам, но, в отличие от небезызвестного Барри Аллена, Чейни бежал не «к», а «от». В большинстве своем от себя, конечно же, в меньшинстве — от проблем, которые не мог контролировать. И он знал — это было неправильно, это было мелко, это было по-детски, но то, что он не мог контролировать, буквально не вписывалось в рамки его сознания. Слава был именно таким. С этим человеком понятие «контролировать что-то» либо съебывалось в далекие дали, либо теряло свое первоначальное значение. Генеральские замашки будущего диктатора разбивались вдребезги о стену этого анархического коммунизма, что проповедовал Славик и все его другие личности, точнее, те личности, которые о себе рассказали хоть что-то. Это убивало, разъедало, создавало внутри когнитивный диссонанс еще на фразе «анархический коммунизм», отчего Ден терялся, как девятиклассник, что забыл сменку, а теперь выслушивал увещевания уборщицы, завуча и директора в одном лице. С одной стороны как бы и логичны возмущения, а с другой — он же в старшей школе, сейчас лето, а на физре вроде как и надо быть в том, в чем он сейчас. И даже вчерашнее исчезновение из квартиры благодаря Юле не что иное, как трусливый побег человека, который не смог взять под контроль ситуацию. Чейни не хотелось себя винить, потому что, да, он боялся. Он чертовски боялся, трусил, ссал, а коленки дрожали от страха каждый раз, когда он заносил ногу над пропастью, потому что свободное падение контролировать невозможно, потому что он не был геем, потому что Юля все еще считалась его как бы девушкой, потому что Славик был болен, а хотела его лишь Соня Мармеладова, потому что ему казалось, что будь на его месте кто угодно, Соня хотела бы и его. Да, иногда Чейни умудрялся быть полным идиотом при своем не маленьком интеллектуальном багаже, сам того не замечая. Или не желая замечать. Ведь между этими понятиями очень зыбкая грань, которую так сразу и не разглядишь, особенно, если не стараешься. Ден считал, что полностью проебался, как друг — друзья не думают о том, как выебать друга, делая вид, что это мимолетные помутнения — считал, что полностью проебался, как наставник — их хотя бы слушаются, а не гасят свои проблемы в дешевом пиве и чертовой травке — считал, что полностью просто вот так вот проебался по всем фронтам в отношении Славы Карелина. И самой главной проблемой было то, что он понятия не имел, как вернуть все на круги своя. Притворяться, что ничего не происходило — глупо. Легче было начать делать вид, что он знать не знает ни о личностях, но это было… это было даже не смешно. Да и не мог он так поступить. Не мог настолько, что даже сейчас, сидя в каком-то ресторанчике, что выбрала Юля, и слушая ее, мысли все равно возвращались к Карелину. Чейни понимал — он просто пробил дно, потому что думать о мужике, когда рядом ничего так дама — это то самое дно. -…слова? — Что? — Чейни чуть морщится, обращая на нее виноватый взгляд. Кажется, он совершил стратегическую ошибку, прослушав половину того, что сказал ему девушка. — Говорю, переживаешь из-за Версус против Слова? — Юля понимающе улыбается, сжимая пальцами руку Дениса, что покоилась на столе и остервенело сжимала вилку. — Аббалбиск был не так плох, хотя и не так хорош. Ден кивает, хотя он уже умудрился забыть про слово, про версус, про Аббу, про Юлю, потому что дурное предчувствие возвращало его в Славину квартиру. — Да, переживем. — По крайней мере, Гнойный отыгрался за весь этот ужас, — она смеется, и Ден не сдерживает улыбки — Юля улавливала причину проблемы, но знала слишком мало деталей, чтобы уловить суть. И это было к лучшему. Они заканчивают на приятной ноте, потому что Ден, несмотря на тревогу, перестает возвращаться мыслями к Гнойному, а полностью погружается в свидание. Они заканчивают на приятной ноте, но после ужина Денис все равно мчится не к Юле домой, а к Карелину, наврав девушке о том, что им нужно решить некие вопросы насчет финала третьего сезона, и по-идиотски не чувствуя перед ней ни капли вины. «Нам нужно поговорить, Слава. Серьезно поговорить,» — он прокручивал эти слова пока ехал в такси, пока шел к подъезду борясь с идиотским желанием закурить прямо здесь. К черту уже тот план, который был безумен и гениален, потому что пока подвернется выгодная ситуация — может пройти сто лет, а ситуация останется неизменной. Ден собирается быть предельно честным, собирается высказать все, что на душе, все, что думает насчет всей этой наркомании, шприца и скидывания ответственности на ребенка. Он не хотел не просто терять Славу Карелина и его личностей, нет, он не хотел терять этот талант, который Карелин так уебищно зачем-то проебывал в оскорбляющих треках, диссах, в баттлах. Ден верил — у Славы, как и у Мирона, может быть большое будущее. Стоит только поставить крест на вечном опьянении и лейбле Антихайп, и он сможет не просто конкурировать с Окси, но и дать ему просраться из-за такой конкуренции. Только Слава будто не видел или не хотел этого видеть, или боялся продаться, как это сделал Мирон, или боялся испортиться, или же — это было намного логичнее, но не для Гнойного — боялся, что с приходом какой-никакой славы информация о его состоянии, о его болезни просочится в сеть и станет всеобщим достоянием. И, если честно, Ден не хотел такого исхода. Не потому, что ему было жаль Славу из-за возможных последствий, нет, а потому что он эгоистично считал, что это болезнь только для них двоих. Только их личная маленькая грязная тайна и единственное, что связывало их. Иногда Ден был полным идиотом с его-то интеллектуальным багажом. Музыка становится слышна лишь, когда Чейни приоткрывает дверь — да, своими ключами, что неудивительно — и эта музыка, этот чертов трек оказывается таким знакомым, что хочется то ли задохнуться от смеха, то ли развернуться и уйти. Гнойный иногда все же его удивлял. «Я хейтер» — разносится по всему дому так же, как и легкий дым со сладковатым запахом травки и сигарет, так же, как и приглушенные стоны откуда-то из комнаты Славы. Стоны достаточно громкие, чтобы перекричать трек Мирона, стоны достаточно громкие, чтобы поставить трек Мирона, дабы заглушить их. Денису хочется уйти, потому что он уверен — этот еблан просто обкололся и теперь выстанывает в такт своим галлюцинациям и приходу; Денису хочется уйти, потому что он думает что нахуй не сдался сейчас Славе, который все же решил продолжить то, что остановила Даша шесть дней назад; Денису хочется уйти, но он сбрасывает с плеча рюкзак и спешно направляется в комнату, потому что дерьмовое предчувствие не отпускало все свидание. Краем глаза нельзя не заметить бардак на кухне и в гостиной, как и нельзя не услышать крики, что пробивались сквозь голос Мирона. Ему кажется, что эта песня должна уже подойти к концу, но она на вечном репите, словно Слава решил полностью погрузиться в атмосферу самоуничтожения под этот злосчастный трек. У Окси все началось с него, у Славы все началось со слова. Не хотелось бы, чтобы то, что дало началу Окси — положило конец Славе. Комната встречает его дымом и двумя шприцами на пороге, а Ден сжимает кулаки, чтобы не въебать этому ублюдку прямо тут, потому что этот самый ублюдок выглядит слишком бледным (возможно, это все из-за дыма, из-за освещения, из-за чего угодно, но Денис всегда предполагал худшее) и замученным, потому что этот ублюдок все же довел себя до иглы, потому что у Чейни есть сто и одна причина, которая бы оправдала его эгоистичный и малодушный порыв залезть в драку. Но он не делает этого. Стонов нет — они прекратились аккурат в момент, когда Чейни повернул ручку двери, чтобы открыть себе обзор на эту картину. Стонов нет, но есть бледный Слава, который стоял посреди комнаты и смотрел прямо на него с таким страхом и испугом в глазах, что желудок Дена делает кульбит. Какого хрена?.. — У меня проблема, — голос осипший, немного надрывный — голос Гнойного. Таким он был на баттлах, таким он был в запале, таким он был, когда в очередном алкогольном угаре доказывал, что коммунизм и анархизм — это вещь. — Уходи. Сейчас же, я тебе потом вс… Но объяснить ни потом, ни сейчас у него не получается. Ден видит что-то в глазах Славы, когда делает шаг навстречу — что-то резко меняется в них, а взгляд становится таким отсутствующим, пустым, когда Слава срывается на крик, что перекрывает голос Мирона, когда Слава падает на колени, сжимая свою голову руками, когда Слава хрипит какие-то слова — там можно уловить немецкий, итальянский и даже латынь — и, когда Слава поднимает на него взгляд уже не отсутствующий и отстраненный, а озлобленный. Слава Карелин раскалывался на части. Собирался снова и вновь раскалывался. В голове происходила буря, что сносила все стены, так любовно выстроенные Гнойным. В голове царил Хаос, что так любил Гнойный, но этот Хаос более не приносил нужного удовлетворения. Сейчас им всем казалось, будто они находятся в одной огромной центрифуге, что раскручивалась-раскручивалась-раскручивалась и никогда не собиралась останавливаться. Более слабые личности оседали на дно, исчезая за разумом тех, кто был морально сильнее. Их было множество — на проверку всего-то пятнадцать, по ощущениям вся тысяча. Они кричали, шипели, шептались одновременно, они вставали на пятно все вместе, разрывая голову Славы Карелина изнутри, они боролись за место под солнцем, за контроль, за ничтожную попытку возобладать над наркотиком, но их попытки были тщетны, их усилия шли прахом каждый раз. Они потерялись. Они не чувствовали Дена рядом, но знали — он тут. Половина видела его виновником ситуации — и эта половина оказывалась сейчас сильнее. Они хотели уничтожить его, потому что они сами уничтожались из-за него. Рассыпались на части из-за каждого взгляда на баттле, из-за каждого прикосновения, из-за существования Дена Чейни. И Слава ненавидел его. Нет. Они ненавидели его. И должны были выйти победителями в этой схватке. И боль такая сильная из-за хаотичных мыслей пятнадцати личностей сразу, что только сила воли Гнойного и Сони Мармеладовой не давали сейчас выйти из окна. Она была сильной личностью. Что бы кто не думал, что бы кто не считал, но Соня была на порядок сильнее их всех, уступая лишь Гнойному. — Это ты, — хриплый голос Андрея вырывается тяжело, будто в легких что-то застряло. — Это только твоя вина. Злобный взгляд, который ловит Денис, пробирает до костей. Он хочет сделать шаг назад, сбежать и исчезнуть из жизни Славы, но не может позволить себе так поступить — видит, что сейчас тот критический момент, когда побег обернется настоящей катастрофой. Слава сносит удары: первый прилетает в живот, второй смазано идет по плечу, но третий удается перехватить и быстрым (словно Ден делал это раз десять на дню) движением заломить руку за спину. Думать долго не получается, и Чейни действует банально на инстинктах, прижимая брыкающегося Славу к стене. Нужно только одной рукой как-то стянуть ремень, пока личность, занявшая на этот раз место, брыкается и пытается вырваться, не обращая внимания на боль (Ден и подумать не мог, что в этом худом и пропитом теле окажется столько силы), но удача встает на его сторону. Слава снова кричит, хватаясь рукой за голову, и буквально обмякает в руках Дениса, пока тот вытаскивает ремень и связывает руки Карелина. Им придется о многом поговорить позже — Ден, правда, никогда не видел, чтобы наркота так сильно ударяла по голове — но сейчас Чейни разворачивает друга, толкая его лицом на кровать, и садится сверху, чтобы хоть как-то унять эти брыкания, извивания и попытки вырваться. И сейчас Ден чувствует себя под быком на корриде, когда удержаться — жизненно важно не просто, чтобы сохранить свою репутацию, но и голову целой. Время идет так долго, и крики, шипение постепенно стихают, превращаясь в плач и скулеж. Ден буквально видит, как секундная стрелка тянется лениво и неторопливо, когда он, закрывая глаза и делая вдох, утыкается другу между лопаток, все еще держа его связанные руки своими. Ден буквально ощущает эту боль, которая разрывает черепную коробку Славы по швам, буквально чувствует его убитое, частое сердцебиение, потому что его сердце стучит в ответ точно так же.