Икар

Денис понимал — эта ночь будет тяжелой для них двоих, но от этого легче не становилось. Слава — будто с мотором в жопе — успокаивался слишком медленно. Приступы хоть и становились волнообразными, а период спокойствия и царствования одной желательной личности увеличивался, но предчувствие какого-то неотвратимого ада не отступало ни на миг. Дену было страшно даже встать со Славы, пускай ноги и спина уже затекли от такой позы, а спина друга ни капли не была похожа на мягкую подушку. Но усталость брала свое; Чейни не может сейчас вспомнить, сколько точно проспал за трое суток, но был уверен, что не больше пяти часов. Сон накатывал только под утро, несмотря на все попытки: алкоголь, травка, даже успокаивающие приливы и шелест листьев. Нихрена не помогало. Но организм, все же, не мог долго сопротивляться усталости, и Ден уже начал проклинать себя, что так «удачно» заглянул на огонек к Славе. С другой стороны, а если бы не заглянул, то что было бы? Карелин так и катался бы по комнате в приступах боли и психоза? Прыгнул бы в окно? Добил себя очередной дозой, устроив передоз? Чейни со злобой сжимает запястья Славы, надеясь, что все-таки оставит парочку синяков в отместку за болевшее плечо, но Славе будто плевать. Он опять уходит в себя что-то шипит и извивается, как червь. Обещает жестокую кару, что «даже жители Помпеи почувствуют себя счастливчиками, ебаный ты сукин сын». И Дену интересно, как у него в таком состоянии получается выговаривать долгие и осмысленные фразы, потому что единственное на что хватает Дениса емкое «иди нахуй». Радует одно — в организме Славы Карелина оказывается не так много энергии, несмотря на бушующий разум. Неплотно задернутые шторы пропускают первые лучи солнца, когда Гнойный отрубается — это происходит так быстро и внезапно, будто его вырубили одним ударом; неплотно задернутые шторы пропускают первые лучи солнца, когда Денис с затекшей спиной поднимается с парня, не рискуя развязать ему руки, но укладывает как можно комфортней в данной обстановке. Он морщится от этих лучей, от застывшего запаха травки и алкоголя в комнате, от головной боли, от беспокойства за Славу, от всей сложившейся ситуации и идет открывать окно, чтобы убрать хотя бы одну причину его недовольства. Свежий воздух, пусть и совсем немного, но приводит в чувство, и можно было бы сказать, что Чейни сейчас чувствует себя намного лучше, только в глаза будто насыпали песка, а голова гудит из-за усталости. Ему нужно выспаться, но адреналин и страх проснуться с ножом где-то в районе печени не дают глазам слипаться. — Пиздец, — как вердикт происходящему, как попытка осмыслить произошедшее, как желание принять случившееся. Если Чейни генерал, то вы потешные полки. Голос Славы в голове — издевка. Он не чувствовал себя генералом, сейчас уж точно. Он чувствовал себя потерянным и уставшим, непонимающим сути и заебанным в край, осознающим, что во всем этом надо разобраться, и бегущим к черту из этой ситуации. Накрывая Гнойного одеялом, Ден слишком долго и пристально рассматривает расслабленные черты лица, замечает царапину на шее — это его заслуга или сам Гной постарался? — и выдыхает. Он обязательно поспит, когда все это кончится, когда Слава объяснит что к чему; он обязательно поспит, когда почувствует себя в безопасности, когда почувствует, что и Карелину больше ничего не угрожает.

***

Слава просыпался нехотя, голова еще раскалывалась, а чувство дискомфорта никуда не исчезало и особо остро ощущалось в руках. Они помнили все. Каждое свое действие, каждое свое слово — это врезалось в подкорку памяти всех личностей, вызывая у них разные эмоции. Разные, но прошитые одной нитью через всех — Ден Чейни действительно был во всем виноват. Пускай каждый делал свои выводы, воспринимал все по-своему, только суть оставалась неизменной. [- Ты должна ему рассказать, — Гнойный, что занял пока пятно, вертит руками, удивляясь тому, как хорошо Чейни, оказывается, умел связывать людей обычным-то ремнем, но если раньше эта мысль могла привести к легкому возбуждению на фоне интереса, то после вчерашней ночи эмоций не осталось совсем. Они вымотались. — Ты совсем охуел? — Соня раздражается, Соня хочет занять пятно, но не может пока себе этого позволить, Соня смотрит на Гнойного, как на врага народа и думает — врезать или пусть живет? — Кто заварил эту кашу, Гной? Кто усыпил насильно Дашу, м? Кто, блять, додумался до этой хуйни, не поверив, сука, научным статьям и Аманде? Ей впервые хочется свергнуть этого ублюдка, который начал строить свои порядки, так и не прислушавшись к ее и другим доводам. Впервые голос Мармеладовой звучит не как речь последней шалавы с кокетливыми нотками, нет, там слышится сталь, агрессия, ненависть — не так, как на баттлах. Здесь это было по-настоящему. Здесь это разрывало изнутри, несмотря на слабость. И Гнойный прекрасно это понимал. — Аманде? Да, Соня, охуенная идея. Давайте, может ее и выпустим, пусть расскажет все Дену. Если, конечно, не захочет с… — Я поняла, — Мармеладова морщится, прикрывая глаза рукой. Слишком сложно, когда всего семь личностей входили в список «желательные», ведь остальных приходилось сдерживать совместными с этим баттл-рэпером усилиями, потому что КПСС, да и сам Карелин были слишком слабы, что уж говорить о Даше. — Но ты вколол нам эту дозу, так что не думай, что отмажешься и кинешь меня на амбразуру, ублюдок.] Она уходит к себе в комнату, чтобы отоспаться, чтобы отдохнуть, чтобы показать Гнойному всем своим видом — ей похуй, как этот мудак будет выкручиваться. Но мудак уже не думает о ней — все внимание обращено на Дена, который заходит в комнату с чашками, даже не смотря на Славу. Последний не то, чтобы чувствует себя неловко, нет. Он чувствует себя идиотом, который по сути-то своей предал ожидания лучшего друга — единственного друга, потому что остальные… ну, они просто были. — Ты не спал, — не вопрос — констатация факта, ведь сложно не заметить бледность и круги под глазами Дена, как и его немного заторможенные движения. Чувство стыда вновь захлестывает его с головой. — Тебе наверное стоит… — Заткнись, — Чейни поджимает губы, когда ставит две чашки на стол: от них исходит легкий пар и по комнате уже давно, но до Славы с опозданием, распространяется терпкий запах кофе; Чейни смотрит на него сердито и немного зло, когда развязывает руки и помогает легкими, массирующими движениями разогнать кровь — от этих действий Гнойный чувствует себя еще большей скотиной. Скотиной, которая бы хотела повторить все это, лишь бы еще раз разглядеть за злостью и сердитостью нотки озабоченности. — Сначала ты выпьешь это, а потом расскажешь мне обо всей хуйне, что происходила тут. Ден чувствует себя генералом сейчас; Ден чувствует, как снова берет все под зыбкий, но такой родной контроль, от чего становилось немного спокойнее на душе. Гнойный лишь кивает, забирая из рук Чейни чашку и с удивлением отмечая, что его руки все еще подрагивают. Гнойный лишь кивает, когда немного рассеянно оглядывает чистую комнату — и гадать не стоит, что в остальной квартире такой же порядок, потому что утро оказалось длинным — освещаемую лучами полуденного солнца. — Мы, — он делает первый глоток, когда Ден садится на стул рядом с кроватью и не сводит с него тяжелого взгляда, — при нашем состоянии, — Чейни уже не в первый раз замечает, что никто из них не называл их состояние болезнью, и он мог понять почему, — нельзя, оказывается, принимать наркотики. Ден хмурится, не понимая — что поделать в медицине он был ну так: мог сделать искусственное дыхание, но лучше дождаться скорой — но все равно проводит легкую логическую цепочку. Наркотики воздействуют на мозг, а Гнойный все же болен психически, а не физически. Отчасти, он жутко рад, что это не аллергическая реакция, потому что вот только врачей и полиции ему тут не хватало, а с другой… — И ты, — Ден барабанит пальцами по ручке кресла, поднимая взгляд к потолку и с увлечением разглядывая там трещины, — ты мне еще скажи, что не знал этого. — Знал… — Гнойному стыдно — щеки опаляет жаром, и он прячет лицо за кружкой с кофе, потому что может представить себе взгляд их генерала. — Конечно, знал, — тяжелый вздох вырывается против воли, и Гной видит, как играют жвалки на лице Дениса. Он проебался. Жутко проебался со всем. И сейчас — впервые в жизни, блять — он чувствовал себя глупым ребенком, что назло матери и отцу решил поиграть с ножом и оголенным проводом, потому что он бунтарь! Андеграунд! Творец, блять! КПСС лишь вздыхает внутри головы — как можно быть настолько взрослым ребенком. Остальные личности молчат. Притихшие, уставшие, им вообще похую, что там Гнойный втирает Чейни на данный момент. Гнойный тоже уставший, обессиленный, и ему стоит, наверное, поспать еще чуть-чуть, но этот разговор нужно продолжить, несмотря на то, что руки все еще трясутся, что его всего трясет, а в груди какое-то пустое ощущение паники, которое нарастало-нарастало-нарастало и сжималось в узел, достигая своего пика. Вздохнуть тяжело — комок в горле застрял где-то на уровне трахеи, а легкие будто сжимались при вдохе, отвергая воздух — перед глазами расплывается все так, будто он вот-вот и заплачет, но глаза сухие. Аманда не врала, но от этого легче не становилось. — Аманда говори… Слава Карелин застывает с широко открытыми глазами, а руки разжимаются, проливая на одеяло остатки кофе, и Ден снова видит этот взгляд — отсутствующий, пустой; [- Закрой свою пасть, — Андрей выталкивает Гнойного из пятна одним точным ударом по сознанию, занимая его место. Этот ублюдок и так не смог подавить Соню, что сделала из них слабых и зависимых мудаков, так что сейчас Келлер решил взять все в свои руки.] Ден видит этот взгляд и успевает среагировать быстрее, чем Андрей, и кидается к столу, где лежат достаточно сильные успокоительные, которые он умудрился купить за это утро специально ко второму «пришествию». — Ты портишь всю нашу жизни, — этот голос Денис помнит: хриплый, низкий с ярким немецким акцентом. Этот голос так полон ярости, что сейчас все эти «он всегда считал личностей одним целом» рушится к херам, заставляя Дениса хорошо так пересмотреть свои взгляды на болезнь Славика. — Да уж, такой я, — Денис очаровательно улыбается, пожимая плечами, но смотря на Карелина очень внимательно. Сейчас Андрей напоминает хищника, который готов к прыжку; хищника, который прекрасно знает, что нужно и как нужно нападать на человека, чтобы выбить его из зоны комфорта. Ден успевает быстрее — резкий рывок, и он уже лежит сверху, почти истерично сжимая в кулаке таблетки, а второй пытаясь отбиться от кулаков Келлера. Все это напоминает какой-то ебучий недоэкшен, который ты смотришь как бы со стороны, и отснятый оператором с Паркинсоном. Правда, удары заставляют вспомнить, что нихера это не со стороны, да и на такой убогий фильм никто бы никогда не пошел. Денис даже после пары дней не может до конца понять, как же ему удалось в этот момент зафиксировать руки Славы и заставить проглотить эти ебучие таблетки, зажимая нос и рот одной рукой. Андрей, правда, так быстро не сдается, брыкается какое-то время, пока Ден быстро отбегает от друга, кровати, в конец комнаты, и не собираясь подходить, пока успокоительное не подействует. — Что ты сделал, сука… — это почти отчаянный крик, затихающий под конец, — какого, — польский акцент Даши впервые режет уши, — уходи, — Соня по привычке растягивает гласные, задыхаясь и хватаясь за футболку на груди, — хуя ты, — Гнойный ошалело смотрит на Дениса, глубоко вздыхая, — cadaver*, — взгляд Славы блуждает от Дена к двери балкона и обратно. Они чувствуют, как эти чертовы таблетки действуют, они чувствуют как остатки цепей и крепостей, что строили Соня и Гнойный рассыпаются, и они снова раскалываются на части. Их всего семь — тех, кто должен остаться был в Славе, тех, кто достоин был жизни. Их всего семь, но они чувствовали, как просыпаются остальные. — Слава, — он не знает, к кому обращается сейчас, подходя опасно близко к кровати, — посмотри на меня. Эта фраза так банальна, так заезжена, так клишированна, но и сама эта ситуация так книжна, так театральна, что услышь он об этой истории от кого-либо, то нахер бы послал за такую наглую ложь. Внутреннее чутье подсказывает, что слово на латыни не было приветствием, да и Соню бы стоило послушать, но ей богу. Они были слишком глупыми — они все от самой слабой личности до Дена — и никогда не слушали Сонечку. Ему кажется, что все это длится так быстро, какие-то секунды по подсчетам, но на самом деле прошло, как минимум пять минут. Они так и застыли в своих позах: Ден с протянутой рукой и озабоченным взглядом, а Слава тяжело дыша и сжимая пальцы на черепной коробке, будто пытаясь хоть что-то там привести в порядок. И внутреннее чутье совсем не ошибается, когда в одно мгновение Ден оказывается прижатым к полу, а затылок очень больно впечатывается в ковер. — Так вот ты какой, — улыбка у Славы такая безумная, что Дену хочется закрыть глаза, и его жесты такие плавные, манерные, но не как у Сони. Лайма наклоняет свое лицо так близко к Чейни, не стирая эту чертову улыбку с лица, театрально приоткрывает рот в удивлении, тут же стыдливо прикрывая его ладонью, но во взгляде ясно видна насмешка над Деном, жизнью, ситуацией. — Сонечка так много рассказывала о тебе томными вечерами, ты милый. Она запрокидывает голову назад, упираясь руками в Чейни, который осознает — ему пиздец как страшно сейчас — и смеется, смеется, захлебываясь смехом и сжимая футболку с логом Словаспб. Она запрокидывает голову назад и почти задыхается в истеричном смехе, пока резко не замолкает и не опускает голову вниз, встречаясь с взглядом Дена. — Да уж, — презрительный смешок, строгий и надменный взгляд и полное отвращение на лице. Демиан — с истинно британским акцентом — аристократично поправляет привычным жестом несуществующие очки, пока другая рука очерчивает подбородок Чейни, сердце которого пропускает удар, а тело от страха буквально цепенеет. — Ладно Соня, но Гнойный. This barbarian never has good taste**. Демиан хочет сказать еще что-то такое обидное, едкое, чтобы окончательно поразить Дениса, но не успевает — взгляд стекленеет, а рука сильно сжимает подбородок Чейни, который сейчас только начинает отходить от шока, пытаясь выбраться из-под Славы. Он уверен, что эти чертовы тонкие пальцы оставят ему синяки на лице, и понимает, что он сейчас никакой не генерал — поверженный боец, что был схвачен в такой своеобразный и сумасшедший плен. Перехватывая запястье Карелина, Денис видит, как его взгляд снова меняется, а сам Слава хмурится, горбится и начиная раскачиваться на нем, словно он, блять, качели. — Черт, как долго я спала, — она трет одной рукой висок, смотря на свою руку на подбородке Чейни. — Ой, прошу прощения, — когда Аманда убирает руку, Чейни кажется, что полоса психанутых личностей прошла и даже выдыхает на пару минут, но расслабленность приходит слишком поздно. — Я так голодна, Денис. Вздох такой тяжелый и голос такой грустный с приятным югославским акцентом, а лицо выражает усталость, когда брови сходятся на переносице. — Все, — Ден слышит свой голос будто издалека, будто в уши набили ватой, но все равно замечает в нем испуганные, немного истеричные нотки, — все нормально. — Я — Аманда, — девушка улыбается, ерзает немного на животе, в смущении потирая пястью свою щеку. Она выглядит очень мило сейчас, немного растерянно опуская глаза вниз и барабаня пальцами по груди Дена. Если чуть сместить руку вверх, то можно почувствовать его бешеное сердцебиение, что Аманда и делает с удовольствием, но все также смущенно. Ей нравится ощущение бьющегося сердца под пальцами, ей нравится растерянный взгляд Дениса, ей нравится его тяжелое дыхание и неловкое молчание, зависшее между ними — Чейни оказывается еще милее, чем ей об этом вещала Даша, пока Гнойный и Соня не видели этого. — Я так, — она облизывает губы, наклоняясь к самому лицу Чейни и делая глубокий вдох. Губы растягиваются в неловкой, немного смущенной улыбке, — голодна. Денис теряется и кричит, когда ощущает укус на своем плече — эти чертовы зубы смыкаются на плоти так крепко, доставляя просто адскую боль — он упирается одной рукой Аманде в горло, чтобы оттащить от себя, сжимает все сильнее, как и она свои зубы. И он точно и четко ощущает кровь, текущую по руке. Боль отрезвляет, когда тошнотворный комок подступает к горлу. Рука сжимается на горле Карелина все сильнее, пока тот не начинает хрипеть, и только тогда Ден умудряется скинуть с себя этого психопата и совершить совершено позорную, смешную капитуляцию, буквально добираясь до двери ползком и закрывая ее за собой. — Ты такой вкусный, Ден! Мы не закончили! — этот крик пробирает до мурашек. Крик обиженного, разочарованного человека, который недоволен сложившейся ситуацией. Только, когда он фиксирует дверь стулом, чтобы этот психопат не выбрался к нему, Ден позволяет себе успокоиться — руки дрожат, а дыхание чертовски быстрое и поверхностное. Он чувствует, как в висках бьется сердце, как тошнотворный ком в горле собирается выбраться наружу и не собирается сопротивляться. Туалет встречает его с распростертыми объятиями, а сам Ден только сейчас осознает, что готов сорваться на истеричный крик или смех. Он представить не мог, что все было так плохо, что эта болезнь так серьезна, что эта жизнь не чертова книга, а Слава совсем не прикидывается, чтобы поддерживать свой имидж. Осознание реальности впервые за год обрушивается на него, словно он Атлант, который не удержал небесный свод, словно он Атлант, который решил снять с себя полномочия, словно он самый настоящий рядовой, никогда не бывший генералом.

* труп (латынь) ** у этого варвара никогда не было вкуса