Икар

Ден засыпает за столом на кухне, сжимая в руке нож так, будто это единственная вещь, которая может удержать его сейчас в этой реальности. Ден засыпает за столом на кухне, предварительно закрыв дверь и слыша, как Слава бушует где-то там, умудряясь выбить стул и выйти из своей комнаты. Он засыпает на кухне с кислым привкусом на языке, с истеричным страхом в сердце, что пронзает каждую клеточку тела — организм просто не выдерживает такой нагрузки, и Ден должен быть благодарен этому. Ведь там в коридоре, за хлипкой дверью с разболтанным замком, который мог сорваться от любого удара, личности продолжали сменять друг друга. Можно было услышать тихое шипение, французский язык, истеричный смех и грубый британский акцент Демиана, которому удавалось захватывать все больше и больше времени на пятне, пока Гнойный сходил с ума в попытке усыпить вырвавшихся нежелательных и действительно буйных личностей. Они не справлялись. Они терялись, не зная, за что хвататься, и хватались за все сразу, проебываясь по всем фронтам. Андрей — настоящее имя Птичьего Пепла — ни черта не помогал, лишь раздразнивая Гнойного и Соню, которая уже была на грани истерики. Это выматывало. Это уничтожало изнутри, и сейчас, корчась от боли в очередном приступе, Гнойный ненавидел себя за такой бездарный проеб. Что мешало послушать Аманду — неизвестно (известно, конечно, Гной был упрямым мудаком, который знал все лучше всех), что мешало послушать Соню — тоже. И закрадывается идиотская мысль, которая нитью пронзает все пятнадцать сознаний. Он не достоин быть главным. Эта мысль — кинутое зерно на вспаханном поле; эта мысль — взмах крыла бабочки в сознании самого Гнойного; эта мысль — нить Ариадны для Аманды и Демиана. И они с радостью хватаются за нее.

***

Дышать становится легче, а контроль возобновляется лишь к вечеру — часы слишком громко и мерзотно отсчитывают время — на циферблате полшестого, но кажется, что прошла как минимум неделя. Слава каждой клеткой своего тела ощущает усталость, валяясь на полу и раскинув ноги и руки — нет желания не то, чтобы встать, даже пошевелить пальцами. И нет желания не то, чтобы жить, даже сделать лишний вдох. Стыд и вина приходят чуть позже — на циферблате семь часов, а в комнате стоит гробовая тишина, только секундные стрелки все отсчитывают и отсчитывают время. Эмоции взрываются в сознании желательных личностей, пока сам Гнойный рассматривает потолок старой пятиэтажки, которую бы и сносить пора, которую бы и аварийной признать пора, но… Но это была Россия. Трещины перед глазами расплываются в замысловатый узор — эдакий эталон белого сюрреализма с вкраплениями серых, желтых и даже красных брызг — а мысли витают где-то там с воронами, что кричат за окном. — Нам надо что-то делать, — голос Сонечки уставший, немного ленивый и очень заебанный. Она не хочет брать главенствующую роль, она не хочет разруливать вопрос, она ничерта не хочет — только спать. — Надо, — Гнойный хрипит, откашливается и скашивает глаза на дверь кухни. — Чейни, наверное, спит. — Если не решил выпрыгнуть в окно, — тяжелая усмешка искажает лицо Бродского, а взгляд становится безжизненно усталым, — или кто-то из них не добрался до вашего любимого Дениса. Он встает тяжело, будто груз всего мира лежит на нем, он встает тяжело, опираясь рукой на пол и все так же безжизненно смотря на кухонную дверь. Его немного раздражало то, как они носились словно с писанной торбой с этим их Деном Чейни, его немного раздражало, что Гнойный начал терять голову все по той же причине, а еще он очень хочет вернуться обратно к себе в тихую комнату, где было пустое ничто — единственная родная для него стихия, из которой Даша так нагло вытянула его, чтобы бросить на амбразуру, чтобы представить перед Деном Чейни, которого считал виноватым во всех проблемах еще с далекого две тысячи четырнадцатого года. Чуть сгорбившись и засунув руки в карманы, Бродский не спеша и даже с неохотой подходит к двери, одним ударом ноги выбивая ее — замок действительно держался на соплях и был тут скорее для декорации, так что Бродский даже усмехается на такое везение Дена. И усмешка не сползает с лица, когда он видит Чейни с ножом в руке — достаточно умный, чтобы догадаться обороняться, но недостаточно, чтобы не заснуть посреди артхауса, что творился за дверью. На кухне все еще стоит приторный запах мяты, которую так любила Даша — Бродский даже удивляется такой идиотской заботе от Дена Чейни, окидывая взглядом остывший заварник — и незримо чувствуется свежесть прохладного летнего дня. Что же, Ден действительно постарался на славу, вычищая кухню и, в принципе, весь его дом. Почему-то это вызывает волну глухого и тупого раздражения, но лицо Бродского ни на миг не меняется, выражая все то же безразличие и некую отрешенность. Он понятия не имеет, что же делать дальше, потому что так давно не выходил на свет при людях, потому что так давно не общался с последними, потому что ему было так срать на всю эту вашу социализацию, что даже Гнойный по сравнению с ним казался очень даже приятным собеседником. Он действует по подсказкам Даши, забирая нож из руки Чейни — это насколько надо заебаться, чтобы так отрубиться и не чувствовать ничего — откладывая его к плите, а после тащится в гостиную, чтобы взять чертов плед и укрыть Дениса. Да, можно было поднять, конечно, его на руки, чтобы донести до кровати, но тело Славы Карелина было слишком истощено для таких подвигов, а разбивать голову Чейни из-за идиотской недозаботы не хотелось совсем. [- И что дальше? — Бродский пока не спешит покидать пятно, наливая себе чай с мятой и чуть морщась от этого едкого запаха. — Нам нужно думать, что будем говорить, — КПСС немного недоволен сложившимися обстоятельствами, но пока не спешит упрекать Гнойного — тот сам справится с этой задачей в ближайшее время, воздвигнув самоистязание на пьедестал почетных дел. — Если он спросит ели ли мы кого-то…] Между личностями повисает тяжелая тишина — почти такая же, только прерываемая тяжелым дыханием Дена, стоит и на кухне — а Бродский лишь качает головой, так и не донеся кружку до рта. Они сидят напротив спящего Дениса и не знают, как же поступить дальше; они сидят напротив него и решают самый важный, наверное, вопрос на повестке дня, пока Бродский все с тем же безразличным лицом разглядывал объект их всеобщей проблемы. Иногда все они удивлялись, как Бродскому удавалось сохранять презрительно-нейтральное выражение лица даже тогда, когда в мыслях бушевал ураган, но сейчас это только играет на руку. [- Мы должны сказать ему правду, — Бродский хмурится, потирая переносицу — Соня права — они должны были. Только проблема заключалась в том, что последний голос всегда стоял за Гнойным, — потому что если ложь вскроется, то Ден нам никогда больше не поверит. А Бродский не хочет верить, что отчаяние действительно скользит в голосе их грайм-певицы, но, к сожалению, он слишком хорошо чувствует людей. Настолько хорошо, что не прочь никогда не вставать на пятно, спрятавшись в своей уютной и тихой пустоте. — Если он узнает правду.] Гнойный не договаривает, но все и так знают, что же последует за этой правдой, а Бродский лишь вздыхает — ему опять придется отдуваться за всех.

***

Ден чувствует себя на удивление отдохнувшим и выспавшимся, пускай треклятое солнце и светит прямо в лицо через щели в шторах, но все лучше, чем муки с бессонницей, а после ставки на то, как долго он продержится без сна. Ден чувствует себя на удивление отдохнувшим и расслабленным, вытягиваясь на кровати и посильнее кутаясь в одеяло — какой мудак открывает окна, когда за окном идиотский ветер с грибным дождем. Он чувствует себя просто замечательно, пока реальность толчками не выпроваживает его из рук Морфея, подкидывая вчерашние воспоминания, но вскакивать мужчина не спешит. Удивляется только, что оказывается не за столом, а в кровати Славы Карелина, что все еще жив, а нож не торчит где-то под ребрами. «Все могло быть и хуже. Наверное.» Дену, на самом деле, так не кажется. Слишком много потрясений, чтобы так просто говорить, что все могло быть и хуже. Слишком много всплывает, чтобы так просто думать, что могло быть хуже — куда дальше? Он и правда понятия не имел, что должно случиться в его жизни, чтобы столкнуть вчерашний день с пьедестала «полный пиздец». — Я чувствую, что ты не спишь, — Чейни вздрагивает, слыша знакомо-незнакомый голос и оборачивается, чтобы взглянуть на безразличное — не такое, как у Гнойного — лицо Славы Карелина. — Я приготовил пирог. Наверное, это удивляет его больше, чем личность-девушка, которая орала ему, какой же он вкусный. Гнойный и готовка — нонсенс. Денис еще помнил тот день, когда мчался через весь город к Славе, чтобы убрать последствия пожара, и вот сейчас пирог. — Бутер Бродский, — усмешка на безразличном лице Славы выглядит пугающе и так противоестественно, будто он через силу вообще проявляет свои эмоции. — Или просто Бродский. Я один из желательных — остальные отсыпаются. — Да, — Ден морщится, все еще удивленно разглядывая ранее богатое на эмоции лицо недокоммуниста. — Да. Он понятия не имеет, что же говорить сейчас, потому что все вчерашнее кажется таким же сюрреалистичным, как и абсурдным. И хочется очень сильно, чтобы все оказалось сном, чтобы Аманда и остальные существовали только в его испуганном и воспаленном сознании. — Вставай. Бродский поднимается со стула, и Дену кажется, что каждое действие ему дается с трудом, будто не хочет этого делать, будто вся сила гравитации давит ему на плечи, заставляя горбиться и смотреть так безразлично в пустоту, но на тебя — и уходит из комнаты. Чейни медлит, но на удивление быстро берет себя в руки, вставая с кровати — так хочется упасть обратно и проснуться у себя — и натягивая футболку — неужели он настолько заебался, что Славе удалось стащить ее так легко? — выходит вслед за Бродским. В голове наконец-то все начинает устаканиваться, а мысли приводятся в привычный для него порядок, раскладываясь по полочкам, а вопросы уже расставляются в порядке приоритета. На кухне действительно пахнет выпечкой — мясной пирог, не иначе — а на столе стоят две чашки чая из которых исходит пар. Ден замирает на секунду у двери, но пересиливает себя — заходит на кухню, присаживаясь за стол и беря в руки кусок отрезанного пирога, Слишком вкусно. Смотрит на Бродского, что дымящей статуей застыл у окна, и методично пережевывает пирог. Это было действительно вкусно, что вызывает легкое недоумение, которое тут же сменяется пониманием — каждая личность имела не только свой набор черт характера, но и умела что-то, что не умели другие. Это было почти нормально, ведь они все люди, они все отдельные личности, застрявшие в одном теле — поэтому и почти. Он не понимает сколько времени еще понадобится, чтобы привыкнуть и действительно начать отделять их друг от друга, но сложно не заметить в себе первые шажки в этом направлении. — Да, нам нужно поговорить, — Бродский первый прерывает эту гнетущую тишину, оборачиваясь к Дену — второй съеденный кусок пирога льстит ему, заставляя кончики ушей чуть покраснеть от удовольствия, но лицо остается все таким же. — И у тебя есть вопросы. Чейни бросает взгляд на часы, отмечая про себя время, когда Бродский впервые проявил — нахмурился — эмоции. Но несмотря на всю его безэмоциональность, Ден понимает — мужчина прав и очень точно подгадал момент, когда тяжелое молчание достигло своего пика, но не стало преградой для разговора. — Да, для начала, — чай все же немного сладковатый для него, но Дену нравится, особенно в сочетании с таким пирогом. — Почему за год я не встречал тебя? — Хм, — Бродский кивает — правильный вопрос, да и понятный — подхватывая двумя пальцами пирог и смотря, как часть начинки оказывается на тарелке. — Я не выходил уже полтора года, примерно, плюс-минус пару недель. Не люблю общаться с людьми, да и делать мне здесь особо нечего. — А что ты делаешь там? — Ничего. Там пустота, там тишина и спокойствие, — Бродский делает глоток приторно сладкого чая — пять ложек с горкой и еще половина — и отворачивается от изумленного взгляда Чейни. — Они ведь не рассказывали тебе, да. Представь себе комнату, желательно круглую. Пятнадцать дверей: одни открытые, другие запаянные, третьи просто закрыты. Посреди комнаты пятно света, где я стою сейчас, я могу рассказывать им, что происходит сейчас, а могу не рассказывать — они не узнают. Нежелательные запаянные в своих комнатах и спят, кто-то сидит в этой круглой комнате, кто-то в своей личной. Там за дверью пустота, которую сложно объяснить словами тому, кто не видел этого. Бродский трет висок, под удивленный взгляд Чейни, который не совсем понимает. Точнее. Он может представить, все что ему сказали, но сам механизм — сложно. Как существуют личности вне пятна, что происходит там за закрытыми дверьми и как он может одновременно транслировать происходящее им и пребывать в сознании здесь? Проблема состояла в том, что этот вопрос был не первый на повестке дня, он и так позволил себе вольность, отойдя от задуманного плана, что выстраивался в его голове в виде схемы под мерное шелестение листвы за окном и недовольные крики ворон. — Назови мне нежелательных личностей. [- Ты не сделаешь этого, — Гнойный хочет стукнуть по чему-нибудь, но как назло под рукой только Даша. — Ты пойдешь нахуй, тебе ясно?] — Гнойный не хочет? — Что? — Бродский впервые действительно удивляется, вскидывая взгляд на Дена, что озабоченно смотрел на Славу, оперевшись щекой о свою руку. — Я год наблюдал, — Ден улыбается, и это выходит так чертовски мило, что Бродский на секунды разделяет тот щенячий и немой восторг Сони, рассказывающей о Денисе. — У тебя лицо становится таким… мечтающим, что ли и слегка напряженным. Это сложно не замечать, знаешь ли. [- Ты краснеешь, — Соня усмехается — она чертовски довольна тем, что говорил Ден, а еще она чертовски довольна реакцией Бродского, что уже не с таким сильным пренебрежением начинал относиться к Дену — глядишь и оттает] — Да, возможно, — Бродский пожимает плечами, возвращая своему лицу выражение «мне похуй не просто на тебя, но и на мир — отвали». — Гнойный много чего не хочет, но сейчас тут я, а мы не один человек. Их всего восемь: Демиан — британец, садист, манипулятор и прочие не лестные отзывы, он был раньше главным, но с Гнойным произошла некая стычка; Лайма — она была хранителем боли в детстве Славы, она была первой, но оказалось страдает галлюцинациями и неконтролируемой агрессией. Бродский поднимает руку перед собой, заставляя замолчать уже открывшего рот Дена, который медленно переваривает и запоминает внезапную информацию, что с утра по раньше обрушивается на него. Ну, сам виноват — не иначе. — Психосоматика, как объяснила нам Аманда. Мы разные во всем. Например, Виктор — тоже из нежелательных — страдает диабетом, ну, а еще он насильник; Валентин — самый гениальный из нас, на самом-то деле, с высоким IQ, единственный из нас гей и знаток латыни, — и это звучит так комично в данной ситуации, что даже Бродский усмехается, пряча лицо за пустой чашкой, что уж говорить о Дене, который не сдерживает смешка, — пришлось усыпить недавно — четыре попытки самоубийства за год; Кристиана — ей всего четыре года, поэтому она спит; Артур — вор, мошенник и любитель устраивать приходы, идеально разбирается в химии и способен создать бомбу из подручных средств, так что Гнойный считает его опасным; Олега пришлось усыпить из-за Аманды, потому что был соучастником, а Аманда… Бродский физически чувствует напряжение, что возникло в комнате — оно такое сильное, что ножом режь. Ден уже не знает хочет ли знать правду про эту девушку или лучше пропустить ее, как один из неудачных эпизодов, но Бродский решает за него. — … медик, умная девушка и каннибалка, — на последнем слове голос мужчины становится тише, но вот взгляд все так же направлен на Дена, но в никуда. Он скучал по Аманде, он любил ее всем сердцем и их долгие разговоры за вином. Она действительно была очень умна, если бы не один изъян. — И вы, — Чейни приходится прокашляться, потому что это больше похоже на хриплую мольбу о помощи, чем на членораздельную речь, — вы… ну, вы…? — Аманда, да, — мужчина раздраженно ведет плечом, перебивая Дена — тот мог нукать и выкать еще очень долго, ища как бы правильнее и корректнее задать этот чертов вопрос, на который не хотелось ни получать ответа, ни давать его. Мертвая тишина обрушивается на кухню в мгновение, а голос ворон, тиканье часов слышится будто не отсюда, будто его погребли под огромным количеством земли, а эти звуки все пытаются и пытаются пробиться сквозь пласт чернозема. Дыхание сбивается, когда он слышит ответ, а смотреть на Славу сейчас чертовски тяжело. [- Ты мудак, — Гнойный бесится, но Бродский упрямо не отдает пятно, потому что нужна реакция, потому что нужна отдача, потому что он не собирается так быстро сбегать в свою темноту.] И тошнотворный ком подкатывает к горлу, заставляя Дена участить свое дыхание, чтобы не выблевать слишком вкусный пирог обратно. «Пирог с мясом» Эта мысль какая-то идиотская, слишком притянутая за уши, но пирог был с мясом, а Бродский с излишним теплом произносил имя Аманды. — Как… — До знакомства с тобой, — Бродский ставит чашку на стол, постукивая пальцами другой руки, выбивая какой-то знакомый ритм. — Мне нужно идти, наверное. Но Бродский уже не слушает — усмехается только про себя, представляя, как Дену придется тяжело переваривать все происходящее — уступает место Гнойному. И Денис, к своему удивлению, замечает эту перемену. — Ден, — Гнойный встает со стула уже собираясь подойти к другу (по крайней мере, он надеялся, что они все еще друзья), но замирает, видя как Чейни испуганно вскакивает с места. — Прости, мне нужно, — ему действительно нужно уйти, потому что теперь после этой правды в голове осталась звенящая пустота и страх — непонятно, правда, за свою жизнь или за Славика — который туманил разум, липко опутывая его, словно паутина, и не давал правильно и рационально осмыслить происходящее. — Правда нужно… Гнойный лишь кивает, видя выставленную в бессознательном порыве руку Чейни, что сообщала ему «стоп». Что и следовало ожидать. Звук захлопывающейся двери четко и ясно объясняет Гнойному, что он идеально воплотил свой давний план «не подпускать Дена Чейни ближе позволенного» и, наверное, даже немного перевыполнил его. А Соня как никогда понимает мотивы Валентина и Бродского, что так стремились в приятную и такую спокойную пустоту.