Икар

— Что нам делать? Резонный вопрос Дарьи повисает в воздухе, но ответа него нет ни у кого. Личности, уже давно отошедшие от бэдтрипа, пытались обдумать свои дальнейшие действия, но это хуево получалось, учитывая то, что они были постоянно либо под травкой, либо ужратыми в говнище и еле-еле доползали до дома. Такое метафорическое молчание затянулось на три дня и могло продолжиться дальше, потому что Гнойный с Соней прекрасно умели уходить от проблем в парах алкоголя, но Даша взяла слово. Нужно отдать ей должное, для ее возраста и детского склада ума она все еще была слишком умной, посему не зря являлась сдерживающим фактором. Поэтому ровно в десять вечера, когда камера была отложена в сторону, а дисс на Рики все еще приятно крутился в голове под бит, Даша нарушила это молчание под размеренное гудение холодильника и стук каплей дождя по окну. Мятный чай закончился, как и мята, которую закупал им Чейни, поэтому в кухне стоял приторный и сладкий запах каркаде — она ненавидела каркаде всей душой, особенно, если этот чай смешивался с дешевым андеграундским пивом — и пирога, который Бродский так заботливо приготовил для них. Наверное, отсутствие чая все же сыграло в первых потугах расшевелить всех остальных немаловажную роль, но все знали, что не чаем одним были едины. Сегодня вышел их баттл с Эрнесто, который Гнойный если и не считал самым своим лучшим, то точно достойным, чтобы существовать. И, что бы не сказали недокритики и недохейтеры, на их мнение он с радостью положит огромный хуй. Проблема состояла в том, что класть этот самый хуй он хотел с Деном, который обещал прийти к нему двадцать шестого. Но Чейни не звонил вот уже три дня, делая вид, что его никогда не существовало в жизни Гнойного и остальных, и даже отмахивался в сообщениях, что очень занят делами по баттлу, потому что скоро финал, потому что у него на задумках новый проект, потому что 140bpm надо развивать и помогать рыжему Кингсте. Все эти отмазки звучали крайне забавно, потому что Фаллен точно знал, что Ден не выходил из своего дома, но с радостью принимал там МиккиМауса. Гнойный не ревновал, честно. Не ревновал, но после коротко сообщения Вани все равно умудрился разъебать свою кружку, списав все на нервы после наркоты. — Не игнорируйте ребенка, — Даша возмущенно стучит кулаком по столу, занимая пятно, и недовольно оглядывается по сторонам. От былого порядка, оставленного этим всеми провозглашенным генералом не осталось и следа, зато везде валялись упаковки от сырков, пива, чипсов и еще какой-то полуфабрикатной дряни, за которую Бродский готов был убивать. По крайней мере — так думала Даша и Пепел, который вообще смотрел на все это с отвращением и предлагал про себя отдать Чейни на развлечение Аманде — на полу не было ничего похожего на блевоту и шприцы. — Он может так просидеть хоть век, — Соня пожимает плечами, натягивая на себя очки и морщась от яркого искусственного света. — Предлагаешь нам заявиться в квартиру? Вот Ден обрадуется, если не пристрелит раньше. В голосе Сони сейчас сложно разобрать хоть какую-то эмоцию — да, она все так же растягивает гласные и говорит, словно ей лень, но все это звучит так каменно и не по-мармеладовски, что услышь это Ден, наверное, впал бы в ступор. Где-то глубоко в душе он еще думает, что все эти личности просто собирательный образ стереотипов. И тут базара не было, ведь так, отчасти это и было. Собирательный образ для определенных ситуаций — они все были собраны по образу и подобию кого-то или чего-то. Маленькие крупицы, взятые Славой из стереотипов стереотипов, чтобы создать свой новый, разрушающий стереотипные рамки стереотип. Даже тут Слава умудрялся выебнуться. Поэтому не удивительно даже, что почти все они проповедовали коммунизм — кроме Бродского, который был ярым либералом похлеще Эрнесто и профеминистом вдобавок — и со снисхождением смотрели на религию — кроме Даши, которая верила в Бога, как в Деда Мороза, что мог бы им помочь, если обратиться к нему всем сразу. — Но он обещал прийти, — Даша надувает губы, опуская глаза и смотря в чашку, где плескался чайный пакетик и плавали крошки от пирога. Ее голос такой по-детски наивный и обиженный непонятно на кого, что Гнойному становится по-идиотски больно. Они должны были защищать ее, все они: Бродский, Соня, Валентин, он, КПСС и даже Слава. Они любили эту маленькую, немного романтичную личность, которая всегда видела во всем добро и легко и спокойно проходила через все проблемы, которые причинял Гнойный и Соня. Они любили ее намного больше, чем себя. Любимица семьи, не иначе. Единственная не погрязшая в боли, отчаянии и мраке, которые застилали разум каждого из пятнадцати личностей. Они должны были защищать ее от всех проблем, пускай и выходило все наоборот. Но каждый чертов раз, когда Даша делала такое лицо, когда в голосе звучала боль и обида на мир и на себя, Гнойный всей душой ненавидел то, что был. Они должны были защищать ее, ведь это так просто, ведь она всегда находилась рядом, но все равно не смогли. Обратили внимание не на того и просто уплыли в океане своего же безумия куда-то вдаль от берега, где сидела Дарья. И сейчас прибой из реальности, отчаяния и боли возвращал их обратно к девочке, что была так обижена на мир и не понимала, чем же заслужила такое обращение. — Он придет, — слова вырываются из рта Гнойного сами по себе, а Соня лишь закатывает глаза — ей не хватает сил даже шикнуть или сказать что-то довольно язвительное, чтобы поставить этого пиздабола на место. — Конечно, — девочка ненавидела вкус каркаде, но лучше так, чем ощущать во рту мерзкий привкус пива и сигарет. (третья бутылка за полчаса, третья пачка за день — они курили только в особенных случаях и ненавидели Дена Чейни за то, что он стал этим случаем) — А если ему написать? Доебать окончательно человека. Бродский считает, что все гениальное просто, поэтому им никогда не быть гениями — пятнадцать человек в одном теле, которые не могут ужиться друг с другом, ну да, куда уж проще. Бродский считает, что все гениальное просто, пускай Гнойный не согласен с этим от слова совсем, поэтому нагружает свои баттлы тяжелыми панчами, ударными строками и смысловой нагрузкой, которую выкупит не каждый — именно поэтому ведет себя, как долбоеб, воздвигая путанный лабиринт, из которого нет выхода, потому что все они замурованы, а нить Ариадны покрошена на мелкие кусочки и развешена, словно гирлянда на стенах воздвигнутой им ловушки. Бродский считает, что все гениальное просто, и Соня полностью согласна с ним, поэтому ее текст простой и легкий для понимания, поэтому она не заморачивается со сценическим образом и выходит собой на баттлы — именно поэтому пальцы быстро стучат по клавиатуре, преобразуя мысли в длинное сообщение, что было гениальным, но не простым. Она расщедривается на патетику, на красивые слова, упоминает Дашу и приукрашивает ее горе, вспоминает о мятном чае, который закончился так не вовремя, и о коробке конфет, которые он обещал притащить Славе, если тот прекратит курить (он ведь действительно не курит — курят остальные), и даже добавляет емкое и сопливое «скучаю». *** Голова болела просто невообразимо и раскалывалась на части, не давая мыслить здраво, к чему Ден уже привык. Он отдавал этому должное и благодарил все высшие силы, что это не превращалось в мигрени и глушилось лишь таблетками, правда, ненадолго. Стоило только вернуться к мыслям о сталинской пятиэтажке на другом конце города с засаленными обоями и вечно прокуренным воздухом, как головные боли — как Фаллен без стука, да — врывались в его голову. Слава всегда был его головной болью во всех смыслах и всех проявлениях, которые только могло представить воображения Дена, и, казалось бы, что больше уже некуда. Все. Финиш. Больше не будет этих удивлений и головных болей, но нет. Славик умудрялся удивлять его снова и снова. Почти три года с их встречи, а новые подробности все всплывали и всплывали, а новые проблемы все возникали и возникали, и старые границы все рушились и рушились, вводя Чейни в ступор каждый божий раз. Ему казалось, что после всего и Американские горки окажутся для него легкой поездкой на велосипеде. — Ты слишком загружен, — Микки поглощает свое любимое вино, поглядывая краем глаза на Дениса. В колонках звучит вторая часть первого раунда Сони Мармеладовой с баттла 140 bpm, а его релоуды греют душу. Нет, не то, чтобы ему не нравился Слава, но только он был не совсем слепым и видел, что этот недокоммунист сильно изматывал их генерала. Денис лишь молчит, пожимая плечами как можно безразличнее и стараясь хоть как-то абстрагироваться от голоса в колонках. Ощущение, что Слава преследовал его везде — даже в собственном доме наедине с Ильей и бокалом не самого дешевого виски — не отпускало ни на миг (оно так и было на самом деле — Слава не собирался отпускать его, но не думал, что сети его раскинутся так далеко). А мысли все возвращались в старенькую сталинскую пятиэтажку. Два чертовых дня он думал, пускай и под аккомпанемент Ильи, но все же думал совсем не о финале, новом проекте и прочей херне. Мысли — да, как и обычно — прочно занял Слава Карелин, а точнее, информация, что Бродский так услужливо вылил на него. И, если уж говорить честно — а Ден мог говорить честно после пятого бокала виски сейчас и еще двух банок пива за два часа до этого — то он нихрена не понимал, как надо реагировать на это. Страхом? Логично, но черт возьми, Слава и все остальные стали ему настолько знакомыми, настолько родными, что страха не ощущалось даже тогда на кухне Карелина, когда правда вываливалась на него, словно куча отборнейшего навоза. Отвращением? Возможно, но оно было направленно не на Славу, не на Гнойного, а на другую конкретную личность, что к тому моменту спала крепким сном и более не пыталась познакомиться с Деном поближе. Паникой? Было такое в самом начале, когда аттракцион только начался, но и это сошло на нет, когда организм получил свою дозу сна. Гневом? Слишком простая эмоция для такого слишком сложного случая. Ден действительно не понимал, что должен был ощущать сейчас. Словно несчастный первокурсник на своем первом экзамене, Денис метался от эмоции к эмоции, от вопроса к вопросу, от решения к решению, но так и не уловил саму суть. В голове не было пустоты, как можно было изначально подумать, там было лишь смущение, непонимание и полная неразбериха. Сильный, триггерящий когнитивный диссонанс от того, что он понимал, что надо испытывать все эмоции выше сразу, но не испытывая при этом ни одну. — Устал, — раунд Кингсты заходит как-то легче, а Ден и не замечает, что подливает себе шестой бокал. Микки лишь пожимает плечами — вывести Дена на разговор, если тот не хочет, под силу, наверное, только Гнойному, да и то не всегда. Сообщение заставляет вздрогнуть их обоих: Дена, потому что сейчас все резкие и громкие звуки воспринимались, как прямая угроза, а Микки, потому что мелодия сообщения была мелодией стона Ирен из Шерлока. Кто бы мог подумать, что их генерал вообще такое смотрит, не говоря уже о том, чтобы ставить на звонок. Хочется спросить уже, что он так там увлеченно читает, но и слова не успевает произнести, видя, как его генерал становится мрачнее тучи, а руки так рьяно сжимают пластик, что он вот-вот треснет под таким напором. Ден думает, что Илья слишком пьян, когда чужая рука накрывает его собственную, аккуратно и очень нежно разжимая пальцы на телефоне. Ден думает, что Илья слишком пьян, когда эта рука снова возвращается на его руку, а на губах мелькает — совсем не пьяная, очнись, наш генерал — улыбка и взгляд так и лучится неким пониманием. И хочется закричать: да что он вообще может понимать в его жизни? И хочется закричать: как давно она скатилась так глубоко, что расставание с Юлей приносит лишь облегчение, что беспокойство за Славу с каждым днем возрастает в геометрической прогрессии? И хочется просто закричать, но Ден молчит, скупо улыбаясь Микки, который кажется совсем не ждет разрешения, поглаживая его руку пальцами. Эти прикосновения нежные — такой диссонанс, если вспоминать прикосновения Гнойного — но настойчивые и уверенные. От этих прикосновений не становится легко на душе, от этих прикосновений хочется сравнивать, анализировать и вспоминать. Это злит. Так по-настоящему злит, потому что «какого хуя?» Немой вопрос повисает в голове Чейни, и он в первый раз за всю свою жизнь жалеет, что не имеет парочку-тройку личностей, которые бы с радостью помогли бы в решении проблем. Одна голова хорошо, а две лучше — хотя Ден и понимает, что эта пословица совершенно неприменима к Славе. Губы у Микки мягкие и почему-то напоминают о Юле, — не зря эту мышь дразнили бабской внешностью — на губах привкус кислого — Илья пьет только сухое красное — вина, а вокруг йогуртовый запах вейпа смешивается с парами алкоголя. Это неромантично. Это неправильно. Этого не должно было быть, как и сравнений, которые проводит Ден в своей голове. Сонечка целовалась импульсивнее, словно понимала, что это может быть ее последний-единственный поцелуй; Сонечка хватала за волосы, плечи или шею, вжимаясь и доминируя, пытаясь показать, кто тут главный — Микки лишь был ведомым; Сонечка заводила с полустона, который вырывался из ее блядских губ — стоны Микки лишь отрезвляли, напоминая о том, что они все еще как бы друзья, да и алкоголя испито на двоих слишком много. — Я, — покрасневшие щеки — главное не начать вспоминать Аббалбиска — выдавали смущение, как и опущенные вниз глаза. Да, он первый начал поцелуй, да, он первый перелез Дену на колени, но он был слишком трезв — Чейни думал, что нет, но кого это волновало — чтобы воспринимать это и вполовину нормально. — В комнату, — генерал просыпается не там, где надо, но Илья только рад этому, кривя губы в усмешке и послушно вставая с колен Дениса. А последний думает о том «какого хуя он творит», а последний думает о том, что пожалеет с утра, и о том, что где-то в старой пятиэтажке его ждет Даша с чашкой ее нелюбимого чая. Даша, которая не видит ответа Чейни, которая молча и с замиранием ждет смс, которая и не увидит этот ответ. И Гнойный, сминая бутылку пива и вдыхая спертый воздух на кухне, звонит Фаллену, чтобы тот сказал ему адрес очередной вписки, видя надпись на дисплее — «я слишком занят».