Икар

Вечный трип, главное, что не бэд, а там сойдет. Хочется спросить себя: готов ли провести свою жизнь так, трезвея и возвращаясь в реальность только ради баттлов (хотя всегда можно выступать в очках — никто не заметит разницы) и записи треков, и, может, редких концертов, чтобы не растерять свою аудиторию? Хочется задумываться над этим дольше, чем на пару минут, но Гнойный знает свой ответ на этот вопрос, как и Сонечка, что первая занимает пятно, беря черт-знает-какой по счету косяк и пора-бы-прекратить рюмку чего-то намешанного с чем-то — главное, не понижать градус. Им похуям, что Слава и КПСС очень даже против такого времяпрепровождения, потому что они тоже знают ответ на незаданный вопрос, им похуям, потому что они владели пятном, а на редкие замечания о том, что Слава вообще-то изначальная личность клали огромный и здоровый бонг. Даже Даша не спасала — только Бродский знал, что она увидела смс от Дена, что она уснула в своей пустой комнате, не желая выходить на пятно и сдерживать Гнойного, как обычно. А ради чего? Этот вопрос застревал и у Бродского в голове, застревал грустным голосом Даши, что с полуулыбкой и каким-то детским отчаянием в глазах задавала этот вопрос Бродскому. Застревал и постоянно прокручивался, как мантра, как отче наш, как самая неловкая ситуация из прошлого, которую не забыть. Он тоже знал ответ на первостепенный вопрос, но отмалчивался, как и обычно. Вылезал лишь изредка, когда народа было совсем чуть-чуть, а алкоголь оставался лишь в организме самых стойких; вылезал, чтобы наверстать ночи с Фалленом — с недавних пор они отдавали неприятным привкусом дешевого портвейна, отчаяния и ощущения зыбкости — или не дать Гнойному совершить очередную глупость и словить алкогольное отравление. Уже даже не странно просыпаться рядом с кем-то из рэптусовки и быстро надевать чертовы джинсы, чтобы отыскать этого улыбчивого мудака. Они все знали ответ на вопрос. И этот ответ был для них истиной в последней инстанции и в то же время разным для каждой из личностей.

***

Твит от Мирона он читает пока идет на очередную вписку — ползет, если быть честным, потому что такое ровным шагом не назовут даже люди с ДЦП — и сразу же отвечает, прибавляя какую-то чушь про Замая. Нахуя? Хороший вопрос. Его же задаст потом сам Замай и даже Соня, что, скептически подняв бровь и с легкой полуусмешкой будет читать этот недодиалог, а после и комментарии фанатов Оксаны к нему — и Гнойный не даст ответа не потому что не считает нужным, а потому что сам не знает зачем это написал. Сейчас было проще — он понятия не имел что, кому и зачем писал, понятия не имел, когда именно писал (и да благословит Бафомет мессенджеры, где проставлялись чертовы даты рядом с сообщением) и понятия не имел, когда начнет вливаться в реальность. Она ему не нравилась ни сейчас, ни в перспективе. Он почти радовался, что добился своего, но дальше-то что? Детское и Дашино «как мне жить без Дена» застревает в голове и прокручивается мантра. Это даже смешно. Они были слишком взрослыми, чтобы даже допустить мысль о том, что нельзя жить без кого-то, и этому было своё подтверждение. Он отлично проживал без Саши, хотя и тяжело было поначалу — наверное, помогло то, что они все же остались друзьями, несмотря на разрыв — он отлично жил без отца, без старого школьного друга, что так зверски воткнул нож в спину почти что буквально, породив Птичьего Пепла. Без людей жилось практически отлично, без привязанностей еще лучше, но, наконец-то, признаться себе и Соне — вот еще, тогда Бродский точно выиграет свою сотку, пидор — что без Дена жилось как-то сложновато, Гнойный попросту не мог. Это было выше его, это было через силу, поэтому он молчал, иногда вылезая из запоя, чтобы посмотреть, как там Даша (а под конец вообще скинуть всю ответственность и заботу на Бродского и Пепла, потому что он устал), как там мир вокруг и пробил ли он дно социальной ямы или все еще держался, так и не достав до России. До России, все же это стоило отметить, как определенную победу, он не упал, почитывая новости иногда вместе с Бродским и думая, что до матушки еще лететь и лететь, и лететь. С одной стороны, это приносило облегчение, с другой было как-то даже стыдно за все происходящее. К черту. [- Вот именно, к черту, — Гнойный морщится на голос КПСС, осознавая, что сказал это вслух. — И долго твое к черту будет продолжаться. Ведешь себя, как ребенок. КПСС был недоволен: у него были текста, было желание писать и было чертово вдохновение, которое и возникало благодаря травке и алкоголю, но и топилось там же. Все знали — главное не переборщить, иначе можно упустить истину, мысль, что тонка, как паутина и так же незаметна, если не приглядываться. Все чаще и чаще он упускал ее, все чаще и чаще он хватался за воздух в тщетных попытках, а после злился, застревая в центральной комнате в попытках то ли выйти на пятно, то ли уйти в комнату и стать окончательно одним из нежелательных. — Моя печень не выдержит, — Слава все так же привычно ломает руки, оглядываясь по сторонам, но видя только других личностей — они сейчас в шумной компании, поэтому диалог снова лишь в голове. — И я не шучу, блять, мы должны сохранять наше тело, а не превращать его в клиента психдиспансера или вытрезвителя, Гнойный.] Маты от Карелина — раздел фантастики. Он пользовался ими достаточно редко, чтобы поразить сейчас даже Гнойного, который, видимо, перешел на стадию отрицания и упорно делал вид, что у них все хорошо. Но что-что, а вот хорошо у них действительно не было ни сейчас, ни когда-либо. Никто из них не верил, что это хорошо будет в будущем — кроме Даши, но ей было позволительно, ибо семь лет и вся жизнь впереди. Они думали, что она еще успеет разочароваться, но не забывали об одном — личности не старели, застревая в своем возрасте и сознании, слово мухи в паучьих сетях. Это не было плохо, но и хорошим было сложно назвать. Вечные шесть, вечные шестнадцать, вечные двадцать шесть — и только Слава Карелин рос, желая остаться в двадцатилетнем возрасте. — Тебе не хватит ли? — Замай появляется из ниоткуда, окидывая друга странным понимающим взглядом от которого содрогнулся бы даже Демиан, если бы не спал крепким сном. — Видок такой, будто ты кого-то похоронил. И сейчас вот, сидя напротив Замая с бутылкой какого-то дешевого, но пиздец вкусного ликера, хочется разразиться красивыми речами и патетикой, хочется смотреть на звезды и, страдающе закатывая глаза, говорить-говорить-говорить. Гнойный сдерживается, потому что это по-идиотски, потому что это не его порыв, потому что пафосные и патетический речи вызывали у него рвотный рефлекс на физическом уровне. Гнойный сдерживается, пожимая плечами и делая глоток ликера — кофейно-клубничный вкус мог бы порадовать Гнойного, но он ровно в таком состоянии, когда любая информация воспринимается через призму — сигарета не горчит, сигарета даже не ощущается во рту — он почти что роняет ее, но успевает обхватить губами покрепче и невидящим взглядом уставиться на Замая. — Кажется реально хватит, — бутылка не поддается, потому что у Славы длинные, тонкие, цепкие пальцы, а у Гнойного большая физическая сила, которая только подкрепляется озлобленностью на мир, Дена и Замая в частности. — Мне позвать Чейни, чтобы он тебя вразумил? Ему кажется это хорошей идеей — угрозой на самом деле, потому что если уж распределять роли, то Замай был больше похож на внимательного отца, который заботится об этой пиздобратии, а Чейни на озлобленного отчима, которого слушают не только, потому что страшно, но и потому что уважают — но судя по вытянутому лицу Гнойного, судя по пальцам, который сжимаются на бутылке так, будто их свели судорогой, судя по усмешке — он все же роняет сигарету на стол, даже не видя, как его друг подбирает ее и тушит в тарелке — он немного просчитывается. «Что там произошло?» Вопрос дольно интересный и волнует он не только Замая, но и Букера с Фалленом, которые если видели не много, то достаточно, чтобы анализировать и хоть что-то да понимать. Вопрос довольно интересный, но ждать ответа на него — это как ждать вменяемой и без ебли серии Игры Престолов — интересно, но нахуй надо и точно не случится. Вопрос довольно интересный, но все равно повисший в воздухе с кучей наставлений по типу: «тебе всего двадцать шесть, а ты почти алкаш», «у тебя есть талант, но ты сливаешь его на что угодно, но не на то, что стоит». (Гнойный чувствует этот повисший упрек, но все не может спросить: а что стоит? на что стоит действительно сливать свой талант? на застывшие в своем времени текста, которые не станут классикой, а впоследствии будут лишь отголосками его убого времени в обрамлении псевдофилософии и с затхлым запахом осенней депрессии?) — Наш генерал, — яд так и сочится в голосе Гнойного, но Андрей делает вид, что не чувствует его — это сделать довольно легко, ибо голос Славы приглушенный, а речь не четкая, будто он только научился говорить — доставая телефон. — Слишком занят продвижением своего проекта. Хочется сказать: еблей с Ильей. Это глупости, да и откуда он может знать — только догадывается, но и этих догадок хватает, чтобы внутри скручивало, а губы сжимались в тонкую полоску, изображая на лице что-то вроде недовольной ухмылки. Он встает из-за стола с бутылкой в руке (там осталось совсем немного, на два глотка, но в гостиной всегда можно найти что покрепче) и салютует Андрею с мерзкой ухмылкой на губах. Он салютует Андрею, выходя из кухни, но слыша это обеспокоенное (или раздраженное. ему сейчас сложно это определить) «Ден». И даже почти не волнуется насчет Чейни, что сто процентов не примчится на эту вписку, потому что прошли времена, когда Денис был готов вытащить его из любой задницы, да еще и вытащить так, чтобы оба остались сухими в луже дерьма. Гнойный может понять друга — слишком много хуйни устроил в тот раз, чтобы так просто простить его, чтобы так просто снова встретится с невменяемым Славой и не бояться, что Аманда или Демиан проснутся. А если и придет, то вряд ли станет вытаскивать из этого притона, который по ошибке назвали квартирой с прокуренной мебелью, с облезшими, но некогда интересными черно-красными обоями, что не сохранили свой рисунок, со сломанной к хуям духовкой и коричнево-белой блевотой где-то в углу ванны с соответствующим запахом. Но Чейни всегда умел удивлять. И нельзя сказать, что Чейни врывается в квартиру через полчаса — хочется сравнить его с разъяренным быком, но генерал спокоен, как и обычно — и нельзя сказать, что он сверлит Гнойного взглядом от которого мурашки бегут по спине. Нет, он просто смотрит, но мурашки почему-то действительно бегут по спине, а сам Гнойный ежится от неприятного холода в этой прокуренной насквозь комнате с наглухо закрытыми окнами. Он ежится, но не отставляет рюмку с каким-то пойлом; ежится, но Ден все равно плывет перед глазами, превращаясь в забавную фигуру абстракционизма. Гнойному на секунду кажется, что все взгляды прикованы к молчаливому диалогу, но это ложь. Всем поебать, и время идет своим чередом, только вот в ушах неприятно звенит, когда Ден хватает его за руку, заставляя рюмку таки упасть на прожженный ковер. И уже тащась из квартиры на буксире у Дена, Гнойный замечает обеспокоенный взгляд Замая — на удивление трезвого Замая и это бесит — а в голове обреченно мелькает «предатель».

***

Ему кажется, что в квартире Дена до сих пор пахнет ссаным вейпом Ильи, но это лишь иллюзия; ему кажется, он видит кучу отпечатков этого женоподобного и до ужаса самовлюбленного выродка, но это всего лишь воображение, что никогда не подводило его; ему вообще много что кажется, но только не бледнеющий и еле заметный след от зубов на плече Дениса (он точно знает, что Аманда кусала в другое плечо). И это, на удивление не вводит в ступор. Еще в такси, когда Гнойного немного отпускает — не настолько, чтобы соображать — он замечает этот чертов след, когда кладет голову на плечо Чейни. Это не вводит в ступор, а укол ревности вперемешку с чувством собственничества застревает в мысли: «он все равно приехал». И это успокаивает на какое-то время. Ледяной душ — дерьмовый, но идеальный способ, чтобы взбодриться. Ледяной душ в одежде — это еще и мерзко, но не настолько, как блевота в углу ванной и пьяный секс двух подростков в той квартире. Но он все равно не спасает. Кажется, количество алкоголя в крови переходит за все рамки и перебивает все лимиты, которые можно было, и Ден это понимает, а еще удивляется, как Гнойный — это был точно он, потому что его взгляд и эти жесты невозможно спутать ни с чем — не отбросил коньки. Они молчали всю дорогу — молчат и сейчас, пока Гнойный даже не сопротивляется, а Ден поливает его ледяной водой из душа. Молчат, потому что понимают, что начни они разговор сейчас, то вероятность закончить их дружбу (не дружбу, но Гнойный достаточно упрямый, чтобы не видеть истину под носом, но видеть ту, что скрыта вдали) будет равняться процентам девяносто девяти. Это слишком неоправданный риск. — Холодно, — его губы уже синие, а взгляд недовольный и обиженный, правда, вот речь все еще нечеткая и такая ленивая, что на секунду кажется, что перед ним Бродский в своем вечном амплуа. — Вырубай нахуй. Ден слушается, выключает кран и помогает Славе выбраться из ванны — холодная одежда неприятно липнет к ним обоим, а Слава липнет к Дену, обнимая того за плечи. Хочет свалить все на то, что идти лениво и трудно, а вероятность врезаться в первый косяк без поддержки может возрасти на несколько процентов, если Ден начнет возмущаться, но тот молчит. Поддерживает Гнойного за талию и смотрит себе под ноги — и не поймешь, о чем он думает именно в этот момент, пока так заботливо и по-идиотски нежно ведет Карелина к себе в комнату — и лишь улыбается, когда рука Славы чуть сильнее, чем следовало бы сжимается на его плече. — Ты правда наизусть помнишь каждую мою песню? — Гнойный сам не понимает, почему вспомнил их финал и эту строчку, которая казалась до идиотского милой, особенно, если не смотреть на баттловый контекст. Он никогда не спрашивал об этом, потому что не все сказанное на баттле стоит принимать за чистую монету, но всегда хотел спросить. — И даже других личностей? — Больше всего импонирует Бродский. Комната Дениса всегда светлая: светлые обои и мебель, светлое постельное белье и даже шкаф. Шторы пропускают солнце, которое начинало мелькать на востоке, озаряя комнату своими лучами — они всегда неплотно задернуты в районе двери, ведущей на балкон, который завален каким-то вещами и пепельницей, изначально поставленной лишь из-за Славы — шторы пропускают солнце, а Гнойный усмехается на этот ответ, пытаясь стянуть с себя футболку. Почти что успешно, но он все равно валится на кровать, хватая Дена за руку и утягивая за собой. Футболка тяжело падает на пол. Туда же падают и джинсы, которые Чейни стягивает с Гнойного, чей взгляд направлен в потолок. На языке привкус дешевого ликера, сигарет и картошки фри в сырном соусе, в ушах фоном какое-то гудение, почти как белый шум, только раздражает больше, а веки наливаются свинцом. Тело уже устало выдерживать беспрерывный алкогольный марафон.

***

Они засыпают в обнимку: Ден в одежде, что-то бурчащий о безалаберности Гнойного и обещании серьезно поговорить на все темы, которые он только сможет поднять, а Гнойный довольный, невпопад кивающий на бурчание Дена и отмахивающийся от излишне толстого одеяла, которым все норовил укрыть его Чейни. Они засыпают в обнимку: Ден осторожно, словно хрусталь, сжимает в объятиях Славу и утыкается лбом куда-то в районе груди, думая о том, что оказывается соскучился по всему этому аншлагу, а Гнойный, присмиревший с закрытыми глазами, размеренно постукивает пальцами по спине Чейни и все еще не может признаться себе в самом главном, думая о том, что с утра надо дать Даше занять его место.