Я знаю твой секрет

      Весь следующий месяц убеждаюсь в правдивости его слов.       Я пытался, правда. Несколько раз даже начинал разговор, убедившись, что мы с мамой одни, но в итоге так и не смог сказать.       Язык не повернулся, глядя на то, как она расцвела, как похорошела. Похожа на юную влюблённую девушку, а никак не на мать совершеннолетнего уже парня. Уволилась со своей второй работы и полностью посвятила себя медицине.       Я уверен, она стала бы отличным доктором, если бы не я. Если бы не пришлось ради меня отказаться от обучения в университете и удовлетвориться медсестринскими курсами. И ещё пару работенок в местных загашниках в придачу.       А грёбанный Картер продолжает вести себя идеально. Водит её на свидания, задаривает подарками, возит нас на ярмарки и концерты, и смотрит такими любящими глазами, что... Я банально бояться начинаю.       Вдруг, если расскажу, она поверит не мне?       Глядя, как он специально для меня слегка недожаривает барбекю, мне и самому начинает казаться, что с ума схожу. Что не он приходит в мою комнату каждый раз, как мама в ночной смене, и насилует.       Просто глюки.       Ночные кошмары от новых прописанных доктором снотворных.       Побочный эффект.       И всё равно пытаюсь.       Спрашиваю, много ли она о нём знает, всё ли устраивает в браке. Не замечала ли чего... странного в его поведении.       И по осторожной, пугливой реакции, по тому, как начинают блестеть голубые, как льдинки, глаза, понимаю, что не выдержит.       Сломается, если расскажу правду. А этого я себе никогда не прощу.       Идеальный отчим Картер прав, я слишком её люблю, я... потерплю.       Абстрагируюсь, стану куклой для траха, которую пользуют, как хотят, а душу загоню в самый тёмный угол. В банковскую ячейку на сохранность.       Она жертвовала собой восемнадцать лет, значит, и я оставшийся в школе год смогу.       Ради моей принцессы.       Получается так хорошо, что даже Тревор не особо замечает изменения.       А Картер этим на полную катушку пользуется.       За все эти разы я даже неплохо начинаю разбираться в его предпочтениях.       Секс всегда только в презервативе. Ни разу, кроме того первого, спьяну, не кончил в меня, зато очень любит на лицо. Обожает, когда попадает в приоткрытый его же стараниями рот, залепляет белёсой гадостью ресницы. В самых разных позах.       Обожает водить ещё не опавшим членом по лицу и губам, смотрит не отрываясь прямо в глаза и заставляет смотреть в ответ. Особенно когда я, давясь, сглатываю горькие капли.       Невыносимо.       В такие моменты я ненавижу его даже больше, чем когда натягивает на себя, как секс-куклу.       А ещё успел на собственной шкуре понять, что любопытство наказуемо.       — Почему? Почему не она? — в который раз надеюсь получить внятный ответ. Сам не до конца могу сформулировать, зачем.       Отчим переворачивает меня на спину, и край столешницы больно врезается в поясницу. В этот раз до спальни его не хватило.       — Потому что мне больше нравится вот так? — проводит пальцами по плоской груди, зажимает тёмный сосок между ногтями. — Если сделаю так, ей будет больно.       Поднимается выше и обводит кончиком языка выступающий кадык. Присасывается, как вампир.       — И такого у неё тоже нет. А ещё... — ведёт рукой ниже и усмехается, обхватив мой мягкий член, — Вообще-то я люблю, когда стоит, но раз уж ты не можешь, что поделать... — берёт мою руку в свою и заставляет пальцами обхватить его огромный стояк. Чуть ли не в половину моей руки. Раскатать по толстому стволу презерватив и направить на собственную подрагивающую дырку.       — Хочешь знать, почему? — крупной головкой проталкивается внутрь, и входит едва ли наполовину. — Женщины хрупкие, а твоя мама особенно. Как дюймовочка. С ней я могу разве что вот так. — Медленно, издевательски медленно выходит на несколько сантиметров и входит снова до половины. — А я хочу, я люблю вот так, — за волосы тянет мою голову наверх и, до крови закусив бледную шею, вгоняет его до основания.       Пошлый, громкий звук, с которым его яйца шлёпаются о мой зад, краской, вмиг проступившей, сжигает лицо, а Картер только глухо постанывает от удовольствия и начинает двигаться так, как не может с ней: до головки, а порой и полностью выходит, а потом резко, не придерживая, снова в меня.       — Лицо, — шипит, обсасывая мои вспухшие губы, — Мне так нравится твоё страдальческое выражение. Интересно, каким оно станет, когда я наконец сломаю тебя. Хочу посмотреть, как ты будешь плакать от удовольствия подо мной.       И снова. Снова и снова всё, как он хочет.       Я научился сосать. Глубоко заглатывать, не выблевывая при этом ужин, научился расслабляться так, что боли почти нет. Физической, по крайней мере.       Душевной — хоть ведром вычерпывай, и с каждым разом всё больше.       Я теперь молчу, стараюсь просто перетерпеть, потому что знаю: спрашивать себе дороже.       Отчим ведь может не только ответить, но и показать на практике, что и как именно ему нравится во мне или в любом другом представителе нашего вида, у которого яйца с членом в штанах свисают.       Недавно под тупое улюлюканье Тревора пришлось покупать себе в аптеке крем для чувствительной кожи. Потому что в свободное от работы время тренер Картер предпочитает не бриться, и от колкой щетины я весь словно одно большое раздражение.       Тот раз, на столе, был единственным лицом к лицу, и то потому, что я заговорил. Картеру слишком не нравится вид моего неэрегированного члена, и он предпочитает просто утыкать меня носом в подушку. Давно уже забросил попытки хоть как-то меня распалить.       А я и... не против.       Так проще.       Легче притвориться, что не со мной, не на самом деле. Зажмуриться и прислушаться к себе.       К ощущениям, что пауками под кожей пробираются ко всем нервным окончаниям.       Мерзко. До того мерзко, что его следы хочется вместе с кожей с себя содрать каждый раз.       Надо искать что-то хорошее. Даже в самой глубокой и темной дыре должно быть что-то хорошее. Светлое.       Мама счастлива.       Когда и этого становится слишком мало, я задумываюсь о том, что, скорее всего, после всего, что вытворяет со мной Картер, мужчины мне настолько опротивят, что я потом в университете смогу завести себе девушку. Порадовать маму невесткой и внуками, о которых она периодически заговаривает с совершенно мечтательным выражением лица. Чувство вины всегда дамокловым мечом надо мной висело. Лет с тринадцати, когда понял, что засматриваюсь на брата соседского мальчишки. Когда, сколько бы ни пытался выцепить в толпе хоть одну девочку, которая мне бы понравилась, не мог. Как-то в летнем лагере даже затесался в компанию к ребятам постарше и остался в их комнате на всю ночь играть в бутылочку. И убежал, сгорая от стыда и зажимая руками стояк, когда меня под всеобщее улюлюканье засосал как раз тот парень, что и привёл. С девочками всё было, как с манекенами в магазине.       Полный провал.       После того случая запретил себе вообще на кого-либо смотреть, решил, что лучше уж буду один, чем... так. И, наверное, даже смог бы. Если бы не пошёл в Бриджстон-хай. Если бы не встретил Уилла, которого, хоть и увидел первый раз мельком по дороге до столовки, но уже вечером содрогался под ледяным душем, смывая с плитки следы спермы.       Влюбился как кисейная барышня, с первого взгляда. Сначала в идеальную, супергеройскую внешность, а потом и во всего Уилла целиком.       Уилла, который по банальнейшему сюжету считается королём школы, главным самцом в прайде, так сказать. Весёлый и позитивный, но совсем неглупый, несмотря на то, что обычно думают про спортсменов. Своенравный просто, и старается только на тех предметах, которые ему нравятся. Вот, например, ему очень нравится химия и английский, а ту же математику с литературой он терпеть не может, а потому вполне может не ходить на них неделями. Тренер его отмазывает, а, учитывая, что тесты он еле-еле дотягивает до приемлемой оценки, учителя предпочли просто забить на это на всё. За ним ещё с прошлого года ходят несколько рекрутеров из крупных университетов, зазывая именно к себе.       Так зачем вставлять палки в колёса будущему спортивному светилу всея Штатов?       А сам Уилл совершенно не банально относится к этому всему, очень иронично. Одевается обычно, не встречается с капитаном группы команды поддержки и постоянно ходит в своих любимых бейсболках под которые у него, наверное, целая комната в доме выделена, настолько их много. И плевать ему на то, что они давно вышли из моды. И на то, что Кэтти Пэрри совсем не мальчишеская музыка, а кому совсем уж не нравится, могут либо идти лесом, либо смириться, удовольствовавшись тем, что в плейлисте случаются и вполне себе "пацанские" песенки.       И любого способен получить, кого только захочет. Будь то девушка или новый друг. Даже если это будет последний школьный ботан, которому рюкзак использованной туалеткой набивают.       Даже если я.       Который и не ботан, и не элита. Этакое среднее ничего. Не чморят, но и не восхищаются. Не замечают в девяноста процентах случаев, но я этим вполне доволен. Не люблю отсвечивать, как рождественская ёлка на Таймс-сквер.       У меня есть друзья, есть увлечения и мечта стать врачом. Мне хватает.       А с недавних пор у меня и этого через край, ведь теперь на всех лабораторных моим бессменным соседом стал Уилл. В первый раз его учитель подсадил, сетуя на то, что не перенесет потери ещё парочки бесценных реактивов, а Вуд, видимо, назло ему решил истратить все его запасы.       Я тогда был весь один сплошной нерв, который страдает тиком. Не помню, что делал и как, руки небось дрожали, как у нарика. А Уилл даже извиняться стал, купил мне колы, думая, что напугал меня не самим своим присутствием рядом, а тем, что был зол из-за подколок учителя.       Тогда мы в первый раз проболтали весь перерыв, и он, наповал убив меня своими ямочками на щеках, спросил, согласен ли я стать его постоянным партнёром, так сказать.       О, я был готов. Во всех смыслах был, до конца школы, пока, наконец, не пришёл и не закрылся в ванной до самого вечера.       Сам не знаю, как, но он заразил меня своей любовью к бейсболкам, и как-то неожиданно у меня их уже целых пять. А по химии так стараюсь, что даже на олимпиаду недавно отправляли. Всё в копилочку моей будущей возможной стипендии.       Только об одном жалею. Глушилки бы в классы кто поставил, чтобы он не переписывался при мне со своей девушкой, в которую влюблен до блевотных позывов просто.       Хотя, признаю, отрезвляет.

***

      Учителя как сговорились и поставили три теста подряд, после которых я себя чувствую вытраханным чуть больше, чем полностью. А в свете последних событий это бы наверняка заставило Картера с уважением пожать руку каждому из них.       Достойно уважения, блять.       Морщусь, ёрзая на сбившемся сером, с цветастым пятном, покрывале, и пролистываю очередную страницу онлайн аудио-библиотеки.       Слишком много материться стал в последнее время, даже от мамы нагоняй получил. Пообещал, что, когда поступлю, буду ругаться исключительно на латыни, чтобы не ранить её нежный слух.       Никак не могу решить, какую книгу скачать. Тянет на ужастик с расчленёнкой и навёрнутыми на пилон кишками, но где-то внутри скребёт, всё ещё барахтаясь, прошлый миролюбивый Ник. Состояние моё такая книженция, может, и отражает на все сто, но станет ли от такого чтива на ночь лучше?       Может, выбрать что-то в стиле мисс Кирстен? Что-то сопливое и розовое, как домик для Барби. Где, каким бы козлом ни был главный герой, девушка всё равно влюбится, всё простит и будет счастлива.       По сути, положит на себя большой и толстый, сломается, а потом вместо того, чтобы кинуться с обрыва навстречу свободе, играюче намотает остатки прежней себя на прутья клетки и совьёт уютное гнездышко.       Полный хэппи энд.       Останавливаюсь в итоге на "Поэме о медицине" Авиценны, и, выключив в комнате свет, полностью погружаюсь в текст.       Голос в наушниках бархатистый, с выражением читает, словно... поглаживает. Ненавязчиво, приятно, совершенно не отвлекая от сути.       Трев конченным извращенцем называет за то, что по своей воле читаю такое. А я считаю, что если уж и тратить на что-то время, то с пользой.       "...Как человек в своем строенье чуден: Без учета черт живым присуще людям. У каждого - свое дыханье, чувство, И в том творца премудрое искусство..."       Полоска света от приоткрытой двери лазерным лучом сквозь веки по глазам бьёт, и если, чтобы избавиться от неё, хватает приложить к лицу ладонь, то от чужого присутствия, слишком знакомого, не укрыться, даже если смогу в наушники всосаться и исчезнуть на просторах виртуальной паутины.       — Николас? — низкий голос с хрипловатыми нотками окликает, и я слышу даже сквозь почти на полную выкрученную в наушниках громкость.       Всего лишь имя назвал, а меня уже потряхивать начинает, подкидывать на кровати.       Чтобы разлепить веки и, выключив книгу, привстать на локтях, уходит вся моя храбрость, да и та держится только на том, что мама за стенкой.       При ней он никогда... Он не тронет меня.       Не тронет.       Не сегодня.       Выдыхаю и всматриваюсь в его фигуру. Против света стоит, и не вижу ничего, кроме очертаний и тёмной статуэтки тела. Прямо как инопланетянин из опенинга Секретных материалов.       — Что? — стараюсь ровным голосом произнести.       Всё ещё невесть кого обмануть надеюсь, хотя мы оба прекрасно знаем, как я боюсь его. Как мне невыносимо даже воздухом с ним одним дышать, на одной планете жить.       — У меня к тебе деловое предложение, — подходит и садится на краешек кровати.       Вполоборота, чтобы видеть моё лицо.       Он всегда смотрит в глаза, не отрываясь. Подавляет этим, изламывает каждый раз и прекрасно знает, что я не смогу отвести свой первым.       Пока он не разрешит.       — Нашей команде требуется менеджер. Опять, — вздыхает устало и проводит ладонью по отросшим тёмным волосам. — Серьёзно, эти девки все как одна тупые дырки. Достали.       Я молчу, стараюсь как можно незаметнее отползти подальше, чтобы даже запах его дезодоранта до носа не долетал. Иначе плакал мой ужин в глубинах фаянсового друга.       — Так вот, — так и не дождавшись ответа, продолжает Картер, — Я хотел предложить это место тебе. Ты сообразительный, плюс увлекаешься медициной, да и как-никак, мы ведь одна семья, верно? А семья должна друг другу помогать. — Усмехается, сверкая, как кот, в полутьме комнаты своими чёрными глазами, и кладёт руку на мою лодыжку.       Как бы невзначай, но я прекрасно понимаю, что он хочет этим сказать.       "Все твои попытки сбежать так же жалки, как и ты сам".       "Ещё на дюйм отодвинешься, и я тебе руки переломаю. Тогда нечем будет". Кажется, читает это в моих водянистого цвета глазах и довольно щурится.       А я каменею от его взгляда почище, чем несчастные в древнегреческих мифах, посмотревшие в глаза медузе Горгоне.       Жаль только, его не убить, заставив посмотреть на собственное отражение в зеркале.       Весь покрываюсь липким холодным потом, но нахожу в себе силы отдёрнуть ногу.       Встать.       Подойти к двери и учтиво, как лакей пятизвездочного отеля, открыть.       — Семье помогать, безусловно, нужно, но это... — задумчиво подбираю слова, — Не тот случай. Меня никак не касается, что каждая вторая из этих, как вы их назвали, "дырок", клеится либо к вам, либо к капитану. Я не интересуюсь спортом и не хочу быть менеджером, — говорю подчёркнуто холодно, чуть ли не в первый раз после всего это кошмара смотрю на него первым.       Лёгкое удовлетворение сладкой пилюлей тает под языком, когда вижу, насколько Картер удивлён, если не сказать больше, моим ответом.       Что, не ожидал такого от послушной куклы?       С каждым шагом всё ближе, подкрадывается, как хищник, и я неосознанно отхожу дальше за дверь, только бы не столкнуться, даже волосками на коже не соприкоснуться, когда он, наконец, соизволит свалить.       На сегодня всё, да?       Глупый наивный Никки.       Не могу определить, он ли это сказал, либо же у меня в голове вспыхнуло алым сигналом опасности.       Снова недооценил.       Прижат к этой самой двери с внутренней стороны. Картером, который ни фига не вышел. Который беспорядочно шарит руками по моему тощему телу прямо поверх одежды и глухо, отрывисто дышит.       Паника накатывает, хотя, казалось бы, уже должен был привыкнуть. Говорят ведь, что человек ко всему привыкает, разве нет?       Выходит, что нет.       Наоборот, каждый раз всё отвратительнее становится, словно он через поры мне яд по телу разносит, и я гнию изнутри, как живой труп, у которого только оболочка красивой куклы, а чуть надломи — и задохнёшься от зловония, мерзкого копошения белёсых личинок в протухшем мясе.       Протестующе шиплю, когда его лапищи, зацепив край растянутой домашней кофты, пытаются стянуть её с меня, и тут же оказываюсь буквально впечатанным в покрытую лаком древесину. А на другой стороне его ладонь жаром клеймо на щеке выжигает.       — И почему ты не проявляешь свой гонор в постели, м? Я смирился с тем, что у тебя даже не стоит, но мне порядком надоело трахать бездушный манекен. Добавим остроты? — подаётся бёдрами вперёд, и я с ужасом ощущаю, что у него стоит. — Ты сам напросился, малыш Никки.       Но... Как же мой иммунитет? Как же мама за тонкой стенкой?       Если услышит? Если решит зайти и проверить? Что тогда будет? Неужели не боится?       — Да, остроты определённо нужно, — всё ещё удерживая одной рукой мою голову, другой рывком стягивает и так на честном слове держащиеся домашние спортивки.       Пальцами грубо мнёт мягкие полушария, разводит почти до боли и похотливо рычит в загривок.       Нет. Нет. Нет.       Этого просто не может быть.       Коктейль из паники, омерзения и банального шока разливается по телу, и я цепенею.       Расширившимися глазами в ужасе смотрю на него, когда силой разворачивает к себе моё лицо, чуть не свернув при этом длинную шею. Если бы захотел, двумя пальцами бы легко прикончил.       Горечью оседает понимание того, насколько слаб.       И всё равно не могу. Если ему наплевать, то мне нет!       Что, если она зайдёт и увидит, как отчим дерёт меня как шлюху прямо у неё под носом?       Сколько потом придётся отвалить психологам, чтобы избавить её от ночных кошмаров?       А мне?       Я потеряю её. Абсолютно точно потеряю её.       Картеру нравится ужас в моих глазах, он упивается им, впитывает в себя и, словно обдолбанный нарик при виде дозы, скалится.       А я тону. Тону в его черном взгляде, как в болоте, с каждым движением погружаясь всё глубже. Чувствую, как илом ноги облепляет: холодно, мерзко и... Не выбраться, как ни старайся.       Никто не придёт с длиннющей палкой, чтобы вытащить.       Я один. Один на один с этим похотливым монстром.       Давит пальцами на подбородок, заставляя открыть рот, и я зажмуриваюсь до боли, думая, что сейчас присосется и будет мучить, пока воздух в легких не закончится, но вместо чужого языка чувствую проталкивающиеся внутрь пальцы, как специально давящие на корень языка.       Слышу, как хлопает дверь в ванную и как мама включает душ.       Челюсти сжимаются сами собой, да с такой силой, что чувствую металлический привкус на языке, а затем обжигающий скулу удар его кулака. В половину моего лица размером.       — Ну что ж, это всё же лучше, чем раньше. Но наказать тебя стоит, Никки.       Снова лбом в дверь, давит грудью, расстегивая свои штаны и, приспустив, направляет крупную головку к сжавшейся мышце.       — Нет! — только и успеваю не то пропищать, не то прорыдать, потому что Картер решил наказать меня вот так.       Без смазки, не растягивая — взять и выдрать.       Давить руками на бока, оставляя темные пятна, и буквально натягивать на свой стояк, как резиновую куклу. Жёстко, резко, и я жду того сладкого момента, когда просто вырублюсь от болевого шока. Но черта с два. Моя кровь отлично выступает в качестве смазки, а ему, похоже, очень и очень хорошо. Я чувствую, как Картер увеличивается внутри, становится ещё твёрже, и сдерживать крики не могу.       Рвутся из глотки вопреки разуму, вопреки осторожности.       Слишком больно, слишком унизительно, слишком страшно. Приходится зажимать ладонями рот так сильно, что пальцам больно становится, от того, с какой силой я ими на зубы давлю. Стараюсь сосредоточиться на этой боли, но не могу.       А он замечает, видимо, что я притих, пытается отодрать руки от моего лица, и я с размаху впечатываюсь головой в дверь.       Звук такой громкий, что на мгновение оба замираем, но вода в душе по-прежнему шумит, как и у меня в голове шумит и кружится всё от удара, но я всё равно упрямо пытаюсь вырвать руки из его хватки.       Хнычу, и плевать, как жалко выгляжу, я просто хочу, чтобы он оставил меня уже в покое. Потому что, кажется, что ещё немного, и я действительно решу, что покончить с собой — лучший выход.       Потому что не выдержу.       — Я хочу тебя слышать, детка. И видеть.       Разворачивает к себе, руками подхватывает под задницу и насаживает, теперь уже лицом к лицу.       Не отрываясь смотрит, держит на одном только движении бёдер и в тиски заковывает мои запястья, чтобы не смог больше заглушать крики.       Страшно. Господи, как же мне страшно.       Отчим выглядит безумно.       Перекошенное похотью, заросшее колючей щетиной лицо, терпкий запах пота и возбуждения, его довольные хрипы над ухом — всё это преследует меня в кошмарах, и от них не помогут ни таблетки, ни время.       Слишком плотно в память въелись. В саму душу. Не получилось спрятать.       Чтобы хоть как-то заглушить собственные крики, сам тянусь к нему за поцелуем, но Картер, явно наслаждаясь своим садизмом, отталкивает меня, облизывается, глядя, как я до крови прокусываю губы, и вдруг резко выходит, изо всей силы давит на плечи, заставляя опуститься на колени.       Толкается горячей головкой в перемазанный кровью рот, надрачивает себе, придерживая меня за волосы, чтобы не отвернулся, и, издав особенно громкий рык, кончает.       Размазывает, с нажимом проводя по лицу, специально медленно, специально пристально глядя, а там, за тонкой стенкой, выходит из душа мама и, напевая свою любимую песенку, идёт по коридору мимо моей комнаты.       И я чувствую себя настолько грязным, что, кажется, никогда уже не буду достоин даже просто стоять рядом. На глаза попасться.       Почему, почему, почему? Это он, Картер, меня насилует, это он должен сгорать от стыда.       Но нет.       Сейчас он, удовлетворившись, откинет меня на пол, словно использованный презерватив в мусорное ведро выбросит, и, как ни в чем не бывало, пойдёт к ней.       Обнимать будет, целовать, в любви признаваться, и, возможно, её тоже трахнет. Ну так, для проформы.       Горячие слёзы застилают обзор, превращая картинку в абсолютное ничто. Прямо как я сам.       Плачу навзрыд, не пытаясь спрятаться или отползти подальше.       Зачем?       Всё равно если захочет — его это не остановит. Из-под земли достанет и будет трахать, пока яйца не опустеют.       Сжимаюсь в эмбрион как и был, у двери, и обхватываю руками в попытках хоть чуть-чуть согреться. Не физически, нет. Хочу, чтобы хоть чуть-чуть теплее внутри стало, чтобы собственное тело клеткой не казалось.       Слышу, как мама воркует с ним, решая, куда пойти на выходных, и ад прямо здесь, подо мной разверзся.       Как ты можешь?! Как можешь не видеть, что он такое. Как можешь не чувствовать.       Я рядом с тобой и я почти мёртв.       Как же так, мама?