Глава третья
23 июня 2017 г., 22:37
Больше нигде не чувствую себя в безопасности, ни одной секунды. Даже в школьном недавно отремонтированном сортире.
Вдруг затолкает меня в кабинку и поимеет прямо на перемене, под жизнерадостное журчание чужих струй снаружи?
Уже ничему не удивляюсь.
Кроме одного, пожалуй.
Всё время задаюсь этим вопросом, пытаюсь разобраться и не могу. В голове залагавшим аудио туда-сюда, по кругу. Снова и снова.
Как он может быть таким... двуличным? Так хорошо прятать свою истинную суть под личиной идеального семьянина и учителя?
Как может сначала накончать мне в глотку, а уже через пять минут вовсю ворковать с мамой на кухне, решая, как лучше поступить: позвать друзей к себе на барбекю или же самим поехать в гости.
Как он может обнимать её теми же руками, которыми только что растягивал мой и без того разъебанный по самое не могу зад.
Как у Картера получается смотреть на меня, то пожирая, отгрызая куски плоти, то не выражая ничего, кроме снисходительности и осторожного интереса.
Как, как, как?
Такого просто не бывает. Один из нас явно болен, и явно очень серьёзно.
И я боюсь. Боюсь его настолько, что, едва заслышав звук знакомых шагов в школьном коридоре, до побелевших пальцев сжимаю лямку поношенного рюкзака, инстинктивно прячусь за Тревора и до крови закусываю щёку изнутри, чтобы не закричать.
В мясо уже весь рот.
Но только так держусь.
Надолго ли хватит?
И, не знаю, может, и лучше было бы сломаться уже. Даже если никто не поверит. Даже если сдадут в дурку как сумасшедшего, зато буду далеко от него.
Даже если по-другому.
Как в пресловутой порнушке, начать поскуливать и подаваться бёдрами, на самом деле превратиться в похотливую, кончающую от члена собственного отчима тварь.
Только бы не сходить с ума наяву каждую долбанную секунду. Перестать дёргаться, подскакивать от каждого шороха, приводя в замешательство учителя, и терпеть насмешки в спину от одноклассников.
Которым просто ну дохуя интересно, что же случилось с вечно улыбающимся, чокнутым доктором Ником.
Чокнулся на самом деле, вот что.
Без таблеток не могу уснуть, но и их не пью больше. Потому что знаю, что тогда Картер проберётся даже туда, в подкорку, и будет изводить, пока я не захлебнусь собственным дерьмом.
Потому что лучше уж на всю громкость в наушниках рубилово, и в тёмный поток глазами всю ночь. Либо с Тревом по скайпу задротить в очередную ммо.
Мама всё одно — ругается, но я отмазываюсь тем, что у друга проблемы на личном, а я вроде как антистрессовая подушка.
Хотя на самом деле наоборот.
Обычно беспардонный и сующий в каждую дырку свой зад Тревор только осторожно посматривает на меня временами, я чувствую, но ничего не спрашивает. Только ещё больше времени вместе проводим, и он на самом деле забивает на свою пассию ради меня.
С одной стороны, хоть какая-то отдушина, а с другой — ледяными тисками опоясывает.
Значит, и другим тоже уже видно. Заметно, как бы ни старался скрыть.
Несколько месяцев. Осталось немного.
Уже разослал письма во все университеты, в которые хочу поступить, и теперь каждый день, нервно постукивая пальцами по холодному металлу выкрашенного в красный почтового ящика, высматриваю внутри ответные письма.
Хотя бы одно, которое решит мою судьбу.
Которое даст нужную опору.
Цель, ради которой склеивать себя каждый день заново будет не так невыносимо больно.
Смотрю, как сквозь белые кружевные занавески отчим походит к маме со спины и целует в уложенную лаком макушку. А она жмётся к нему со счастливой улыбкой и что-то говорит, не разобрать. Никогда не умел читать по губам.
Сейчас отчётливо понимаю, что и не хочу.
Ненавижу.
Пульсирует, сердцем по организму перекачивая вместе с кровью ненависть к нему, и та бляшками на стенках сосудов оседает. Наберётся слишком много, перекроет кровоток и привет, Костлявая.
Давно ждал, даже красную дорожку расстелил.
Я даже отца, который бросил нас и чуть не стал опосредованной причиной моей почти смерти, никогда не ненавидел.
Мог бы, но не стал. Малодушно придумал тысячу оправданий и веских причин поступить так. Представлял его супергероем, которому пришлось отказаться от семьи ради спасения многих и многих тысяч людей, которые сами не могут за себя постоять.
Я не ненавидел парня из начальной школы, который вечно докалёбывался до меня и обзывал девчонкой. Цеплял бантики на светлые волосы, пытался полные губы накрасить стыренной у мамы помадой, даже шмотки старшей сестры как-то притащил.
Временами мне было обидно до слёз, временами хотелось врезать, что я и делал, а временами становилось очень его жаль.
А теперь ненависть к отчиму сжирает меня изнутри. К нему, и к самому себе тоже. За то, что не могу ничего сделать, даже ей выход дать не могу. Позволяю уничтожать себя, клетка за клеткой, как со стороны наблюдаю.
Слабак.
Презрительно сплёвываю и ухожу к себе, бросив в гостиной, что не голоден. Запираюсь на импровизированный замок, и плевать, даже если у мамы вопросы возникнут. Я просто хочу побыть один и хоть одну ночь не подскакивать от каждого шороха, ожидая, что меня вот-вот расплющит по матрацу чужое тяжёлое и невыносимо горячее тело.
Перед глазами снова они стоят, обнимаются, и, несмотря на то, что дальше ничего не было, в моей фантазии очень даже есть.
Как Картер делает это с ней? Куда нежнее, чем со мной, это понятно. Заботливый, наверное, осторожный и насквозь фальшивый.
За все сорок девять лет это его первый брак, и даже залётных по молодости детей нет. А ведь наверняка хочет. У каждого примерного семьянина должен быть ребёнок, а тем более у такого, как Картер.
Если он всерьёз захочет, то мама... Точно согласится. Возраст и здоровье вполне позволяют. Да и в этот раз растить ребёнка одной не придётся.
Представляю её с пузом, в котором шевелится его отродье, и меня передёргивает.
Врубаю музыку ещё на пару делений громче и игнорирую занывшие тут же виски.
Так легче.
Мысли путаются.
***
Тотальный недосып в итоге срезает меня прямо на уроке английского, и я не ломаю нос о парту только благодаря своевременному тычку Трева. И, что куда важнее, не попадаюсь нашему учителю, который после такой наглости точно бы не допустил меня к итоговым тестам. Что ни день, то всё веселее становится. По дороге в столовую понимаю, что забыл дома обед, и теперь соседскому псу придётся обойтись без подкормки. Сам я уже даже не помню, когда в последний раз чувствовал голод. Благодаря этому отовариваться к выпускному я смело могу в детском магазине. Свои шмотки все уже висят, как на вешалке, но... Может, стану слишком костлявым и непривлекательным для него? По старой привычке ищу плюсы во всём. Единственный мой способ выжить. — Ну, может, хоть бутер перехватишь, а? — озабоченно пялится на меня из-под рыжих кудрей Трев и кладёт на мой поднос завёрнутый в плёнку сэндвич. — Не, я так плотно позавтракал, что ничего не хочу. Соку с тобой за компанию выпью, — силюсь улыбнуться и меняю еду на напиток под неодобрительные взгляды буфетчицы. Краем уха слушаю вдохновенную болтовню Тревора о новой игре, подаренной братом, параллельно стараясь не вырубиться прямо на деревянной лавке. — Он серьёзно что-то тебе подарил? — вопросительно поднимаю бровь и скептически оглядываю россыпь веснушек на лице. — Ну-у-у-у, — тянет рыжее недоразумение, — если быть совсем уж честным, то отдал за ненадобностью. Но, Ник, кого оно ебёт, когда я слюнями уже полгода обливаюсь на неё, а? — Действительно, — допиваю сок и сминаю ладонью картонную коробочку, — Всю личку мне на фейсбуке засрал. Я помню. Хочет возмутиться и даже воздуха в лёгкие побольше набирает, да так и застывает, глядя на плюхнувшуюся рядом со мной массивную фигуру. По крайней мере, по сравнению с нами двумя. А Уилл, словно не замечая наших ошалевших взглядов, с обезоруживающей улыбкой протягивает мне энергетический батончик. Похоже на нелепую пантомиму. Все трое молчим, и только глазами друг на друга стреляем. Уилл теряет терпение первым. Рвёт цветастую упаковку и, перехватив моё запястье, всовывает батончик в отмершие пальцы. — Ты как ходячий всю неделю. Разве что голова на бок не заваливается, — комментирует своё действие и продолжает улыбаться. — И? Я конкретно туплю, глядя на покрытый шоколадом прямоугольник. С чего вдруг такая забота? Не закадычные же мы друзья на самом-то деле. — Считай, что я опасаюсь за свою тушку на следующей лабораторной. Вдруг накинешься, — хохочет, явно подтрунивая надо мной, треплет широкой пятернёй по волосам и чуть давит на локоть, как бы давая понять, что мне уже пора начать есть. Из-под упавшей чёлки осторожно смотрю на Трева. Единственного, кто не только знает о моей ориентации, но и о том, в кого именно я влюблён. Ожидаемо ощетинивается и хмурит брови. — Разве тебе не пора к твоей девушке? Оставишь её обедать в одиночестве? — слишком резко произносит, слишком громко, даже не пытаясь скрыть свою неприязнь. Уилл не нравился ему и до моего рассказа. Трев всегда ненавидел таких вот ловеласных принцев, которым всё на блюдечке и с голубой каёмочкой, и если я поначалу пытался убедить его в том, что он неправ, что Уилл совсем не такой, то постепенно просто сдался. Трев упёртый как бык, и если что-то вбил в свою непутёвую голову, то уже клещами не вытянешь оттуда. А все мои попытки в итоге принимались за втюхивание розовых очков, через которые я смотрю на объект своего обожания. Он обойдётся, спасибо. Ещё сильнее Уилл не нравится Треву потому, что я никак не могу перебороть свою влюблённость, и скрыть от друга этого тоже не могу. Мы оба прекрасно понимаем, что мне ничего и никогда не светит с нашим местным Суперменом. Так что в какой-то мере он обо мне просто... заботится таким образом. Сам Уилл же переставляет с соседнего столика на наш поднос со своим поистине внушительным обедом и начинает с аппетитом его уминать. — Нет, она не против побыть с подругами, пока я с друзьями. Мы ж не приклеенные, — ослепительно улыбается, и его совершенно не заботит, что это выглядит весьма комично с налипшим на зубы рисом. Сердце удар пропускает. Вот в такие моменты я делаю десять, сто шагов назад обратно к своим чувствам, не в силах сопротивляться. Течение слишком сильное. Согревающее, совершенно очаровательное. А Трев скептически хмыкает и смотрит на меня взглядом: "Да-а-а-а, друзья, как же". Только бы не начал разборки, только бы... — Ну, тогда дам дружеский совет, — голос так и источает язвительность. — В помещениях, по правилам приличия, головные уборы снимают. Тем более за столом. Игра в сноба Треву особенно нравится и всегда хорошо выходит. И это, пожалуй, первый раз, когда мне хочется его за закидоны стукнуть. — Мне нельзя, — Уилл одаривает меня таким красноречивым взглядом, что я начинаю послушно поедать порядком подтаявший в руках батончик. — Голова грязная. Вот после тренировки пойду в душ и завтра обязательно воспользуюсь твоим советом! А на сегодня это, — тычет пальцем в бейсболку кислотного цвета, — моя броня. Не могу сдержать улыбки, особенно глядя, как падает на стол челюсть Трева. Что, не слишком типичный ответ для самовлюблённого принца, а, дружище? Зыркает на меня своими серыми глазищами, ментально велит заткнуться, и я прыскаю уже в голос. — Ну как, вкусно? — спрашивает Уилл, когда я, дожевав последний кусок, начинаю по привычке складывать из обёртки подобие оригами. — А? — полным дауном себя чувствую, за весь перерыв двух связных слов не выдал, но Уилл только ухмыляется и встаёт. Пока я расправлялся с батончиком, он успел умять салат, отбивную в половину тарелки, горку риса и заесть это всё двумя эклерами. Силён, ничего не скажешь. — Ладно, главное, что съел, — перед тем, как уйти, снова треплет по голове и кивает девушке у входа. Своей девушке. Я, с какой-то апатичной отстранённостью наблюдая за ними двумя, понимаю, что настолько заёбан сейчас во всех смыслах, что даже пострадать нормально по этому поводу не могу. Раньше при появлении у Уилла очередной пассии я всегда сваливался на дно чёрного-пречерного депрессняка, и Трев, кляня меня, его и весь свет заодно, чуть ли не за шкирку тащил в игровой клуб, и мы могли там всю ночь подряд просидеть, пока я, наконец, не становился снова похож на самого себя. Если бы по банальному сценарию Уилл менял девчонок как перчатки, мне было бы легче? Не знаю. Знаю только, что каждая нравилась ему по-настоящему, и ни с одной он не повёл себя, как козёл. По общему мнению, по крайней мере, которое я полностью разделяю. Трев взглядом намекает на то, что вполне готов принести драгоценного себя в жертву мне на сегодня, но я с улыбкой качаю головой. Сейчас игровой клуб мне не поможет, разве что туда нельзя переселиться до конца учебного года, да так, чтобы мама не заметила. Дома вместо мобильника нашариваю в кармане толстовки такой же батончик. Видимо, Уилл подложил во время лабораторной. И надпись на кое-как прилепленном стикере: "Съешь меня". Фыркаю. Тоже мне, Алиса в стране чудес. Но послушно разворачиваю этикетку и на этот раз, откусывая кусочек за кусочком, понимаю, что батончик и правда вкусный. И шоколад на самом деле шоколад, а не подкрашенное масло. Старательно сворачиваю вторую этикетку в подобие самолётика и складываю обе в третий ящик письменного стола. Ко всем остальным мелочам, которые так или иначе связаны с Уиллом. Как больная малолетняя фанаточка, ей-богу. Трев бы, наверное, голову оторвал, если б обнаружил мою маленькую коллекцию, которую я временами ещё и перебираю, но мне всё равно. Я почти физически чувствую облегчение. Чувствую, что теплота его голоса до сих пор обволакивает меня пуховым одеялом, чувствую прикосновение широкой пятерни к голове и хихикаю, думая, а не повести ли себя в самом деле, как ебанутая фанаточка, и не походить ли с грязной головой недельку? Пока раздумываю над этой поистине гениальной идеей, отрубаюсь, прямо в верхней одежде и кедах забираясь на покрывало.***
А Уилл пробирается в мой впервые за долгое время крепкий сон. В мокрой от пота футболке, запыхавшийся после тренировки. С горящими озорством карими глазами. Горячим расплавленным шоколадом по беззащитной чувствительной коже. Подходит всё ближе, тянется своими лапищами к моей шутливо отбрыкивающейся тушке и опрокидывает на кровать, прижимая разгорячённым телом. И, боги всевышние, насколько же это лучше, чем с отчимом. Словно мазью по незаживающим ранам. Насколько приятнее целоваться с тем, кого любишь. Впервые отвечать на настойчивые ласки, оплетать его язык своим, позволять покусывать губы, подставляться под жадно оглаживающие всего меня руки. Послушно помочь раздеть себя и под его почерневшим взглядом покраснеть, как созревшая помидорка. Думал, что никому не дам к себе прикоснуться, что не смогу даже с ним, но... Судорожно выдыхаю, когда Уилл устраивается между моих разведённых в стороны ног и кончиком языка проводит по вставшему члену. Слишком приятные ощущения, слишком... реальные. Его твёрдые губы, насаживающиеся на мой член, руки, разводящие бёдра ещё шире, всё это настолько смущает, что я закусываю губу и прикрываю глаза, через секунду же передумав. Не могу упустить такой момент, пускай даже только во сне полюбоваться, как он на всю длину старательно заглатывает, не забывая работать языком. И медленно, мучительно медленно всё. Поднимается на локти под мой разочарованный вздох и снова улыбается. Всем своим существом отдавая внутреннее тепло. — Что, малыш, так не терпится? — мягким, чуть севшим голосом произносит и нагибается, шутливо дуя на чувствительную головку. Этого уже не могу выдержать, крышу подобравшимся тайфуном срубает окончательно. Запускаю пальцы в его растрепавшиеся волосы и давлю, подаваясь бёдрами навстречу. Заставляю сразу взять глубоко, на полную длину вбиваюсь, и меня ощутимо потряхивает, потому что чувствую, как сокращается мягкая горячая глотка, как он языком прижимает меня к нёбу. — Уилл... — выстанываю, не сдержавшись, а он замирает. Скулу омывает внезапной, раскалённой, словно железо, болью. И ещё раз, и ещё. Методично чередуя обе стороны, пока я, наконец, не распахиваю глаза и не встречаюсь с перекошенным от гнева лицом отчима. — Мелкий пиздёныш, — перехватывает поперёк торса и рывком переворачивает на живот. — Значит, у тебя стоит на мужиков, а? Стоит, если это не я? Слышу, как расстёгивает ремень, и, судя по треску ткани, выдёргивает его из шлёвок. Сжимаюсь, хоть и понимаю, что так только больнее будет. Умом, надломленной психикой понимаю, но одеревеневшее тело не хочет подчиняться. Оно сжалось от ужаса в комок нервов и ждёт, когда придёт новая, раздирающая напополам боль. Долго и не приходится, но, вопреки ожиданиям, он не загоняет мне по самые яйца. Нет. В этот раз он выбрал нечто куда более унизительное. Широкая полоска ремня со свистом проходится по нежной светлой коже, и я, не сдержавшись, кричу. Отчим, перегнув моё сопротивляющееся тело через колени, раз за разом проходится по оголённой заднице. Совсем не играючи, нет. Каждый замах со свистом. Каждый в итоге глухим шлепком по раздраженной, покрасневшей коже. Больше стыдно даже, чем больно. Закрываю уши ладонями, чтобы не слышать ни его слов, ни собственного скулежа, который не могу контролировать, и все равно слышу. Дёргаюсь от каждого удара, пытаюсь увернуться, но ему одной пятерни на моей пояснице хватает, чтобы удержать. — Обмануть меня решил, а, Никки? Что ты грёбанный гетеросексуал? А сам втихаря дрочишь на мужиков? — Голос у отчима севший, охрипший и настолько злой, что я втягиваю голову ещё сильнее. Потому что я совсем не уверен, что останусь жив, если его совсем закоротит. Потому что, когда ремень выпадает из его руки, он начинает с рычанием пороть меня ладонью. — Я научу тебя послушанию, ублюдок, — перехватывает свободной рукой мои волосы и тянет на себя с такой силой, что на глаза против воли наворачиваются горячие слёзы, и взор всё больше застилает алым. — Давай, представь их. Какие тебе нравятся, а? Расскажи мне на каких мужиков ты обычно дрочишь? — насухую вгоняет сразу три пальца, царапая отросшими ногтями нежные стенки. — Представь, что это они тебя трахают. Так приятнее, да? Говори! — добавляет четвёртый, распирает внутри, даже не пытаясь задеть простату. Специально избегая, чтобы было больнее, неприятнее. По самые казанки загоняет и за волосы тянет так, что, кажется, ещё немного, и шея переломится. — Нет, пожалуйста, не надо, пожалуйста... Захлёбываюсь рыданиями и уже совсем не чувствую себя собой. Картер уже настолько меня выебал, что внутри пустота, я сам себе не принадлежу, и это так страшно... Страшно быть чьей-то куклой. Страшно даже внутри собственного тела не находить защиты, страшно... Переворачивает на спину, за волосы тянет к краю кровати, пока голова не начинает свисать вниз и, зажав пальцами нос, членом вдалбливается в глотку. — Лучше тебе не выпускать зубы, Никки. Иначе останешься без них. Натягивает меня, как перчатку, продолжая перекрывать кислород. Явно наслаждается тем, как его огромный член давит мне на гортань, выделяясь на особенно глубоких толчках, наслаждается спазматически сжимающейся глоткой и обилием слюны. А я задыхаюсь и давлюсь подступающим обратно ужином и его членом, горьковатым привкусом выступающей смазки и терпким запахом мужского пота. — Сосёшь, как настоящая сука, молодец. — Хрипит Картер. — Сейчас папочка тебя покормит, — усмехается банальной и пошлой фразе, а я упираюсь в его ноги, изо всех сил стараясь оттолкнуть от себя. Избавиться от его пульсирующего, спускающего прямо мне в глотку члена и не могу. Не пускает. Ржёт на всю комнату и включает фонарик на вынутом из штанов телефоне. — Я хочу видеть, как ты с благодарностью всё это проглотишь. Сделаешь красиво, и я, так и быть, прощу тебя на сегодня, — проникновенно шепчет и смотрит совершенно безумными глазами. Не хочу! Пошёл на хуй! Я ненавижу тебя, Картер! Это всё только внутри моей головы, а на самом деле... На самом деле я, облизнув припухшие после адовой ебли губы, медленно сглатываю, выгибая голову ещё чуть назад. Чтобы он увидел, как дёргается кадык, когда его вязкая сперма стекает по пищеводу вниз. — Молодец, — зачарованно наблюдает и, не удержавшись, вылизывает шею, несильно прикусив несколько раз. Прекрасно понимает, что наличие засосов на видном месте вызовет слишком много ненужных вопросов. Не любит сдерживаться, а приходится, и его это бесит, я знаю. И уже даже крупицы удовлетворения от этого не испытываю. Потому что боюсь. Боюсь, что он и для этого найдёт выход. Боюсь, что если захочет, то вскроет и наружу меня выпотрошит, а потом трахнет и зашьёт обратно. Просто потому что приспичило. За окном гремят первые раскаты грома, и я непроизвольно дёргаюсь на кровати, подтягивая под себя ноги. — Точно. Твоя мама говорила, что ты как маленький трусишка боишься грозы. Что же делать? — задумчиво тянет, ощупывая свой заросший щетиной подбородок, и смотрит в незадёрнутые окна. Всполох молнии совсем близко, и Картер в отражении видит моё перекошенное от ужаса лицо. Ухмыляется так, что я начинаю жалеть. Вот бы следующий разряд сквозь стекло его поразил. Ради такого я готов всю ночь на улице проторчать в качестве платы. — Так и быть, останусь сегодня с тобой, — задёргивает шторы и заваливается рядом со мной поверх одеяла. Не даёт отползти, рукой сгребает к себе, утыкает носом в грудь, и я на самом деле готов сейчас убежать на улицу. Да куда угодно, лишь бы подальше от него. Голос сел от рыданий и криков, задница горит так, что я даже на боку лежу с трудом, а во рту мерзкий горький привкус, и от самого осознания, что я это проглотил, меня вот-вот стошнит, но ему плевать. Картеру плевать на всех, кроме самого себя. Слышу биение его сердца совсем рядом, на расстоянии касания... Интересно, хватило бы мне силы пробить ему грудную клетку пальцами? Сжать чёртов орган и давить, давить, пока не перестанет биться, смотреть, как он захлёбывается собственной кровью, как непонимание в вытаращенных глазах сменяется ужасом, когда он поймёт, что обречён... Совсем как я сейчас. — Уилл, Уилл, — тянет, перекатывает имя на языке, а я замираю. Даже дышать перестаю. — А не мой ли это капитан, а? Уильям Вуд? — чувствую, что смотрит, и всё равно отворачиваюсь, пока Картер силком не поднимает меня на себя. — Ох, Никки-Никки. Какой же ты идиот. — Расплывается в довольной улыбке и до хруста костей сжимает в объятиях. — Надо же было тебе из всех выбрать самого закоренелого гетеро. — Что в этом такого радостного? — бубню, придавленный губами к его шее, а он вздрагивает от этой недоласки и сладострастно шарит руками по моей голой спине. — Я хотел наиграться с тобой сегодня на все две недели вперёд. Твоя мама же с завтрашнего дня в отпуске, и... Делать это, рискуя быть обнаруженными, можно и в школе. И даже лучше. Я вскидываюсь, непонимающе глядя на него, а в душе всё падает, когда вижу его довольную улыбку. — Помнишь, я предлагал тебе помочь мне и стать менеджером команды? А ты так холодно мне отказал... Но теперь у тебя нет выбора, — носом трётся о мою бледную щёку, — Начнёшь в понедельник, а иначе я расскажу Уильяму твой маленький секрет. Вы же вроде как неплохо ладите, да? Представляю, как он будет разочарован, бедненький. Чувствую, как хребтину переламывает вторым капканом, и даже смешно от того, что попался дважды... Или сколько уже? Отчетливо понимаю только одно: не могу позволить Уиллу узнать обо всём. Не так.
