Испытание надеждой

What he wants, he knows just what he wants I’m the badass superwoman to the candy on his arm I’m stuck, I’m stuck Noah Cyrus

      На смену тёплому сеульскому апрелю, щедро усыпанному нежными вишнёвыми лепестками и сбрызнутому каплями дождя, приходит яркий зелёный май с его травой в парках и тысячами лотосовых фонарей в храме Чогеса, а за жарким июнем стремительно наступает июль с его пыльными бурями, и вот уже сеульцы шествуют в зной по улицам, спрятав лица под тканевыми масками, что, впрочем, не мешает им спешить по своим бесконечным делам.       Всё это время Мин Юнги и Чон Хосок проводят вместе, и за это время ни разу одна календарная дата не сменила другую без очередной встречи.       Юнги и сам не понимает, как так случилось, но факт: вот он, самый молодой продюсер в Каннаме, сидит на пассажирском сидении своего автомобиля, а за рулём в это время — внук председателя корпорации Глобал, молодой бизнесмен Чон Хосок, который уже минут пятнадцать как не может заткнуться, обсуждая музыкальные вкусы некоторых представителей шоу-бизнеса и шумно возмущаясь тем, что у такого многообещающего и прогрессивного продюсера, как Мин Юнги, плейлист в машине состоит чуть более, чем полностью, из Kanye West, «как у гангстера, честное слово!».       Юнги вовсе не находит странным подбор песен в своем плейлисте, не считает, что «All the girls pass the weed to your motherfucking men, get ‘em high» — звучит «как-то не романтично», и вовсе не согласен с утверждением Хосока о том, что «вот тот автомобиль как-то странно вихляется на дороге, наверное пьяный за рулём». Если он и находит что-либо странным, то это сам факт нахождения Хосока в его автомобиле, его студии, его квартире и жизни Юнги в целом.       Мин Юнги сейчас уже и не вспомнит, что заставило его после того самого ужина в ресторане «Сеул», за полночь, в (относительно) слегка пьяном виде отправить Хосоку смс с адресом их секретного с Намджуном убежища, и через пару часов после этого, за маленьким столиком, скрытом шторкой от основного зала, пытаться сесть весёлому и при том совершенно трезвому Хосоку на колени, приговаривая: «Смотри, Намджун, какие у него ямочки на щёчках, да в них же утонуть можно!», щипать Хосока за эти самые щёчки и слушать мрачное намджуново: «Ты это… в соджу не утони, хён! Тебе уже хватит, домой не дотащу тебя, наверное!».       Мин Юнги не может вспомнить, как ни старается, как он мог тогда, ещё в апреле, так изнемогать по Хосоку после первой встречи, ждать звонка, перебирать в надежде бесконечные страницы социальных сетей. Не понимает, как мог быть таким дураком и бояться хосоковской Страшной Мести до дрожи в руках, передающих сочинённое Сокджином письмо. Ну в самом деле, смешно, товарищи! Это же Хосок!       Хосока — много. Хосок — везде. Он дурной, весёлый, добрый, шумный, и очень пугливый.       Хосок, как мелкая жёлтая пыль с улиц Сеула — проникает везде, не спасут ни маски, ни защитные сетки, ни закрытые окна и двери.       Хосок проводит в здании БигХит такое количество времени каждый день, что продюсер начинает аккуратно осведомляться, как же при этом бизнес без присмотра. Хосок на то отвечает легкомысленно, что у отелей есть директора, а обязанность владельца (вернее, совладельца) — всё контролировать.       На работу Хосок исправно приезжает каждый день на мотоцикле. В личной гардеробной, занимающей целый отельный номер, его ждут строгие деловые костюмы и галстуки, которые он терпеть не может. После работы, которая у обычных менеджеров кончается поздним вечером, а у Хосока в немыслимые для сеульца пять вечера, а то и раньше, он снова переодевается в какие-то безумные шмотки и садится на свой мотоцикл с надписью «J-Hope, I’m Your Hope, I’m Your Angel». И вот мотоцикл уже припаркован возле здания БигХит, на месте с именной табличкой, а его владелец уже внутри: в студии, в танцзале, в гримёрке, куда даже самому Мин PD вход бывает запрещён, в общежитии идолов, что на этаж выше студии, а в итоге и в квартире самого Мин PD — маленьком однокомнатном лофте на самом верхнем этаже, с выходом на крышу.       Теперь Суприм Бой по утрам, идя в кофейню за углом, покупает не только привычный уже стакан американо для продюсера, но и второй стакан с какой-то сладкой кофейно-молочной бурдой, навроде карамельного макиато.       В ванной продюсера — бритва Хосока, в шкафу продюсера — майки Хосока, в офисе продюсера, среди хрустальных статуэток и кубков — призов, завоеванных его подопечными на музыкальных фестивалях теперь расставлена какая-то хренотень, которую Хосок коллекционирует: фигурки то ли мишек, то ли собак, «мутантики», жутко уродливые, по мнению Юнги. Появляться они стали сразу после их ссоры насчёт самурайского меча-катаны, висящей на стене позади продюсерского кресла. Катану Хосок сразу невзлюбил и потребовал снять, по какой-то глупейшей причине вроде «я не люблю оружие, а этим можно нечаянно порезаться». Суровый самурай Мин как отрезал тогда, помнится: «Это меч, всегда занесённый над моей головой! Он тут должен висеть, это символ. А порезаться о катану, пока она висит на стене, может только разве что совсем уж идиот!».       В итоге прав оказывается всё же Хосок: порезаться о символ можно запросто, и в итоге попытка снять катану со стены, стоя на столе в офисе в отсутствие продюсера заканчивается для Чона истошным криком, полуобмороком при виде крови, дезинфекцией порезанных пальцев, пластырями с Айронмэном и утешительным мороженым, купленным продюсером Мином Хосоку и всем троим перепуганным участникам группы JTJ, которых неудачливый катаноборец попросил в тот день последить за дверями офиса, дабы никто не вошёл.       Уже на следующий день Хосок вместе со своими пластырями, слепя улыбкой, снова как ни в чем не бывало появляется в продюсерском офисе в разгар рабочего дня, и заявляет, что «стол у того очень удобный и устойчивый, он стоял на нём вчера и ему пришла в голову охренительная идея». Охренительная идея заключается в самом продюсере, торжественно водружённом на этот самый стол со слегка приспущенными штанами, раздражённо шипящем: «С ума спятил? Даже дверь не закрыл, скоро совещание, кто-то сейчас зайдёт обязательно!». Потом что-то идёт не так, и вот уже Юнги, придерживая штаны, поворачивает ключ в замке, пока Хосок шумно роется в ящиках его стола и ржёт над «глазными каплями». На совещание Юнги впервые в жизни является не при полном параде: слегка взлохмаченным, с небольшим пятном на штанах, скрытым полой пиджака, и без одной пуговицы.       В итоге меч так и висит на своем месте, а стараниями неутомимого Хосока студия начинает обрастать «нормальными штуками, которые тоже символизируют, и вообще, знаешь, сколько они стоят?».       Одного такого уродика, наряженного в бейсбольный костюмчик, Юнги как-то раз нечаянно сломал. Ну то есть, не совсем нечаянно, но в этом он не признается никому, никогда и ни за что, памятуя, какую взбучку тогда ему устроил Хосок, его опущенные углы рта, с нижней губой вместе образующие некоторое подобие равнобедренного треугольника, и его возмущённое «да ты знаешь, сколько оно стоило? Это штучный экземпляр!».       Сердить Хосока Юнги не решается. Хосока — как бы два. Один — легкомысленный и дурашливый, обидеть его легче лёгкого, он игривый и ручной и боится насекомых, высоты и вообще всего на свете.       Второй же Хосок… он отличается от первого. Он — серьёзный, сосредоточенный за рулём автомобиля, он мчится бесстрашно на гоночном мотоцикле по сеульским шоссе, хотя это — пострашнее насекомых. Хосок говорит, что мотоцикл он купил, чтобы занять себя чем-то, пока тосковал по танцам: негоже молодому чеболю после совершеннолетия плясать в группе уличные танцы, как бы ни хотелось — не тот это талант, каким хвастаются в высшем обществе.       Этого Хосока Юнги видел как-то поздним вечером в танцевальной студии, с Чонгуком: он был — движение, энергия, взмахи рук, разлетающаяся чёлка, плотно сомкнутые губы и взгляд, полный страсти. Этот Хосок ничего не боялся, он танцевал до упаду, до седьмого пота и растянутых связок. «Смотри, Чонгук! Ещё раз!» — под восхищённым взглядом младшего. Тот, другой Хосок танцевал так, что не остановился бы, даже ноги себе переломав, а то и переломав их другим, если понадобится.       Этот Хосок проступает внезапно, каждый раз заcтавая Юнги врасплох. Вот они дурачатся с Тэхёном, соревнуясь, кто милее изобразит что-то там, и эта милая возня даже вызывает у продюсера улыбку, и тут они встречаются взглядами через всю комнату. И вспыхивают, выпрыгивая из ниоткуда, солнечные зайчики, пляшут, бесстыжие, и Юнги уже ёрзает в кресле, внизу живота растекается что-то томное, жаркое. Он знает, что раз Хосок смотрит так — это значит, что уже совсем скоро Юнги будет лежать, беспомощно распластавшись спиной по простыням, умело разложенный Хосоком на кровати, пока тот ритмично будет вбиваться в него под хриплые стоны, не отводя взгляда ни на секунду, а в глазах его солнечные зайчики будут сливаться в одну бешеную солнечную бурю, которая будет смыта волной оргазма, что потом расплещется, превратится в липкий пот на сплетённых горячих телах, на смену стонам придёт шёпот, а на смену тому — уютная тишина и лёгкое, сонное дыхание Хосока у него на плече.       И где-то на границе бессознательного, между сном и явью, острой как игла мыслью в эти моменты Юнги пронзает: надо бежать. Бежать от Хосока, от этих ночей, от улыбки, солнечных зайчиков в глазах и руки, по-хозяйски расположившейся у него на груди. Это всё добром не кончится, это никогда не кончается добром. Это затянулось, и прежде чем всё загремит в неведомые ебеня — это надо закончить, как можно быстрее!       С этой панической мыслью Юнги засыпает, а далее — утро, два стакана с кофе, мирно ожидающие на краешке стола, две зубные щётки в ванной и припаркованный на месте с именной табличкой мотоцикл. И вроде бы всё хорошо, и пусть он будет, хороший же Хосок, смешной, все его любят, чего не устраивает-то. Но…       …Как раз это Мина и не устраивает. Хосок — он не только продюсера. Он — друг всем, и иногда кажется, любит всех одинаково. Он шушукается с Тэхёном, дурачится с Чонгуком и ласкается к Чимину. Он завёл какое-то секретное рукопожатие с Намджуном и знает, где Суприм Бой прячет свой запас шоколадных батончиков. Он знает по именам не только секретарей, но и весь обслуживающий персонал и со всеми зависает, так, посплетничать. Он часами воркует с Сокджином по телефону и ходит с ним на шоппинг. У Хосока — своя жизнь, в ней какие-то друзья и их вечеринки, Инстаграм, kakaotalk и прочая поебень. Хосок приходит и уходит, когда ему вздумается.       Юнги привык контролировать всех и вся вокруг себя. Хосока он не контролирует вообще. И если уж совсем честно, то Хосок, вернее оба Хосока — контролируют его самого по самое не балуйся! Первому приходят в голову офигительные идеи, которые почему-то воплощаются в виде идиотских выходок, зачастую с участием Юнги (и кажется, персонал БигХита уже шепчется за спиной, мол, продюсера-то прямо как подменили, что это с ним?). Второй же только пальцами щёлкнет — и Юнги сделает всё, что тот захочет, а хочет он многое и часто. Так часто, что высидеть пару часов не шевелясь на совещании становится непростой задачей, а запас интимного геля для анального секса с охлаждающим эффектом, который Суприм Бой покупает ему в мелкой частной аптеке в коробках от глазных капель, тает с ужасающей скоростью.       Никакого контроля у Юнги даже в постели, а ведь он-то был уверен в том, что на этом поле боя он — победитель. В постели Хосок любит заниматься сексом глаза в глаза, лицом к лицу. Юнги так никогда не занимался сексом ни с кем до Хосока, потому что не любил такую позу, а теперь оно как-то само собой уже и в привычку вошло, и перед самым ответственным моментом он уже машинально ищет глазами хосоков взгляд, а иначе и разрядка не наступает.       Не любит Юнги и секс в ванной, а поди же: стоит рано утром, еле проснувшись, под горячими струями, намокшая чёлка облепила лоб и полузакрытые глаза, лицо поднято вверх, рот томно полуоткрыт. Юнги в изнеможении бьёт ладонью по кафельной плитке, упирается в неё лбом, стонет, задыхаясь от нестерпимой, сладкой муки между бёдер, ноги у него подкашиваются и он вот-вот сползёт вниз, в белоснежные объятия ванны, не в силах устоять на ногах. Хосок обхватывает его руками сзади, крепко прижимает его к своей груди, не давая осесть, и шепчет громко, безостановочно: «Ш-ш-ш, тише, тише, тише…», входя неторопливо, ритмично толкаясь, растягивая удовольствие, уткнувшись лицом в изгиб шеи Юнги.       Далее ослабевший от оргазмов продюсер чисто вымыт, насухо вытерт полотенцем, отнесён на руках обратно в спальню — досыпать, заботливо укутан в одеялко и нежно чмокнут в нос. Хосок на маленькой кухоньке чем-то гремит, роняя что-то на пол, и громко сам с собой разговаривает на тему, почему это у некоторых в холодильнике — шаром покати, ведь Суприм Бой недавно совсем ходил за покупками, а ещё приходил Джин-хён, а значит должна быть еда. Неужели Мин взял и самовольно выбросил что-то из нужного?       — Тебя не спросил, — хмыкает себе под нос Юнги, сворачиваясь калачиком поудобнее и накрываясь с головой.       — Что ты там ворчишь? — громко и близко внезапно спрашивает Хосок, высовываясь из-за двери.       — Говорю мол, Хосок-а, принеси мне водички, пить ужасно хочется! — как можно няшнее произносит продюсер, выглядывая из-под одеяла.       — Айгу! — шумит Хосок в умилении, — хён, какой ты милый, такой весь помятенький, розовенький. Лежи, лежи, я принесу!       Как это Мин Юнги упустил бразды правления — непонятно, но упустил он их, кажется, уже в тот момент, когда сидел довольный у Хосока на коленях в той их секретной юнги-намджуновой забегаловке, а Хосок за пару минут умудрился установить ему на телефон kakaotalk, добавить в него все имеющиеся контакты, переименовать имя абонента «Чон Хосок» в «J-Hope моя надежда» и поменять заставку на их совместное селфи, которое тут же и сделал.       Не то, чтобы он сильно об этом в данный момент сожалел с точки зрения продюсера небольшого агентства: только в последнее время он на деле осознал, насколько богата и влиятельна семья Чон. Дела БигХит внезапно идут на лад, контракты и деловые предложения сыплются как из рога изобилия, а пресса лебезит и извергает настоящие медовые реки в сахарных берегах. Вот уже появились средства на новый персонал, помощников менеджеров, телохранителей, приведённый Хосоком пиар-директор творит чудеса. Жизнь вроде бы начинает налаживаться.       Но чем больше поступлений на счёт БигХита, чем больше возможностей ему открывается, чем больше дверей, намеренно или нет, открывает ему молодой чеболь Чон Хосок, тем мрачнее становится Мин Юнги. Не продюсер Мин, а просто Юнги, который привык рассчитывать в жизни только лишь на самого себя с того момента, как ему исполнилось семнадцать и он ушёл из дома, а отец вычеркнул его из семейной книги.       Мин продумывает дальнейшие планы действий, и все они рассчитаны на «послехосочный период». В этих планах — что он будет делать, когда Хосоку надоест и тот ускачет к кому-то новому, следующему, а что тому надоест и ускачет — это аксиома и обсуждению не подлежит. Хосок не умеет держать язык за зубами и периодически выдаёт какие-то бешеные истории о прошлых любовных приключениях, победах, неудачах, каких-то странных бывших, с некоторыми из которых он даже пытался дружить, о нешуточно разбитом пару лет назад неудавшейся любовью сердце, которое было довольно быстро собрано воедино жарким, сказочным романом на Гавайях, закончившимся впрочем, в полицейском участке в качестве потерпевшего.       При таких вводных Мин Юнги, который в отношениях, собственно никогда и не состоял, шансов не имеет. Да они ему и не нужны, эти шансы: ну трахаются они и трахаются, зачем всё усложнять? Юнги всегда трахался, когда хотел трахаться, потом просто обрывал контакты и оно всегда работало. Так зачем лезть в отношения, тем более если это сам-по-себейский Хосок? Даже с ласковым Чимином, который дай ему — хвостиком ходить будет за продюсером, никаких отношений быть не могло. Именно по той самой причине, которая заставляла Чимина рыдать ночами в объятиях Юнги, повторяя: «Понимаешь, он никогда, никогда не будет моим, я знаю, я всё прекрасно понимаю, я не такой, я родился не таким, как он, я не смогу ему понравиться ТАК, потому что я — парень. Я не хочу, чтобы он о чём-то догадался, я не хочу его потерять, как друга, как младшего, понимаешь, хён? Он на меня смотрит, так доверчиво и обожающе, я для него — пример, старший, и мне больно, хён. Если бы он узнал, я потерял бы его в ту же секунду…»       Потому что на Чимине, как и на Хосоке — невидимая табличка: «НЕ МОЁ». Хотя нет, на Чимине там еще мелким шрифтом указано: «Пак Чимин. Однолюб, первая любовь — Чон Чонгук, она же единственная, она же, кажется, последняя. Трахается с Мин Юнги, дабы исцелиться от чонгукозависимости». А на самом Мин Юнги тоже табличка имеется, размером с небольшой плакат, и на ней аляпистыми, разноцветными буквами выведено: «Мин Юнги. Семнадцатая любовь Чона Хосока, что оказалась намного, намного лучше шестнадцатой, но немного не дотягивает по качеству до восемнадцатой. Спасибо за незабываемое лето, чмоки и смайлики».       Поэтому на настоящий момент Юнги предпочитает думать, что с Чоном Хосоком они ни в каких отношениях не состоят. Этот вывод основан на наблюдениях: из всех признаков отношений у них секс и долгие разговоры в постели. Это самые любимые моменты для Юнги (на самом деле он любитель поразглагольствовать). Что же до остальных моментов, указывающих на то, что они всё-таки в отношениях, тут Юнги не уверен.       Понятие личного пространства у Хосока отсутствует напрочь, и в итоге продюсера постоянно беззастенчиво хватают, щупают, мнут, тискают, обнимают и даже порою обнюхивают, не реагируя на нахмуренные брови и гримасы, призванные выражать крайнюю степень отвращения, но вызывающие вместо этого возгласы умиления и сюсюкание. Но при том Хосок точно так же, если не жарче, тискается с Тэхёном, виснет на Чонгуке и намертво прилипает к Чимину, громко признаваясь тому в любви, вызывая у Юнги зубовный скрежет.       Весь смысл их общения, по мнению самого Юнги — между ног. Из привычных влюблённым парочкам занятий у них тоже что-то, конечно, происходит, но это опять-таки секс, и иногда ссоры. Свиданий, если их можно так назвать, за всё это время у них было два: поход в кино и прогулка в парке.       В кино Юнги сдуру выбирает какую-то драму, в надежде на то, что народу в зале будет мало, в отличие от соседнего, забитого под завязку, в котором показывают очередных «Трансформеров», и они с Хосоком знатно пообжимаются в темноте подальше от любопытных глаз. В итоге что-то идёт не так, и Хосок сидит, прижав руки к груди, неотрывно глядя на экран, сопереживая всем телом, и даже пару раз начинает плакать, не справившись с эмоциями. Из кинотеатра Хосок выходит странно притихший, все еще переживая сюжет, а вечером вместо страстного секса у них выходит что-то неловкое, и постельные разговоры тоже не клеятся, потому что вместо разглагольствования самого Юнги о его проблемах и взглядах на жизнь и шоу-бизнес в Корее тому приходится выслушивать от Хосока что-то, повергающее в лёгкую панику, что-то о родственных душах и вообще о каком-то предначертании, и Юнги готов бежать от Хосока уже сейчас, в пижаме и тапочках, выключив телефон и сменив адрес.       Прогулка в парке тоже идёт наперекосяк с первых же минут, когда Хосок прислоняется к дереву, требуя Юнги его сфотографировать в элегантной позе, и внезапно замечает ползущего по руке паука. Потом, успокоившись, Хосок долго лежит на скамейке в парке, головой на коленях Юнги, пока тот гладит его по голове, надеясь на отсутствие случайных прохожих, которые могут не так понять (хотя чего уж тут не так понимать, всё так и есть). Хосок выглядит спящим, спокойным и расслабленным, потом они прогуливаются по бесконечным аллеям и даже пару раз берутся за руки, безотчётно переплетая пальцы, о чём-то беззаботно чирикая.       Заканчивается прогулка незапланированным минетом в машине Юнги, потому что «на скамейке моё лицо было слишком близко к твоему члену, я не мог ни о чём другом думать, я должен попробовать». Юнги вообще терпеть не может минет: его не возбуждает собственный член в чьём-то рту, мысль о том, что он может поцарапаться о зубы и вообще. Чимин как-то раз его всё-таки уговорил, обещал что всё сделает так, что продюсеру понравится. Юнги добросовестно выстрадал аж пятнадцать минут и послушно кончил, но потом долго отмывался под душем, втирая в кожу мыльную пену старательнее обычного.       Но всё это забыто к херам, ибо какие там мысли и опасения, когда нестерпимо, Юнги выгибается дугой на заднем сидении, пока Хосок, устроившись между его коленей, вытворяет что-то невообразимое. Он ещё и поднимает в сторону Юнги свои бесстыжие глазища, сверкающие чем-то эдаким, и они встречаются взглядами. От этого тело продюсера внезапно пронизывает оргазм невиданной силы, до судорог в ногах, до головокружения, до боли в голосовых связках.       По пути обратно, в потрясении, измотанный, всё ещё не могущий прийти в себя Юнги сидит на пассажирском сиденьи и просто молча смотрит в окно на мелькающие за окном сеульские пейзажи. Хосок пытается его растормошить, толкает в плечо, отвлекая непрестанной болтовнёй, умудряется одновременно говорить и подпевать в тон музыке. Плейлист продюсера при том он уже, конечно, умудрился незаметно сменить на что-то своё, бодренькое и модное, вот же мудила-то!       В итоге Юнги решается на побег. Съёмки дорамы завершены, в спонсорстве Хосока он больше не нуждается, как и в самом Хосоке, говорит себе продюсер и решает: наступил день расставить все точки над и. Он посылает Хосоку сообщение о том, что им нужно серьёзно поговорить без посторонних, и тот отвечает, что поговорят они вечером. Но вечером Хосок не приходит и на звонки не отвечает. Полный решимости продюсер отправляется спать, заготовив целую речь, с аргументацией, доводами и единственно правильным выводом: прощай, Хосок, мы слишком разные и нам вообще-то не по пути.       Утром его будит знакомое ощущение тепла: Хосок лежит рядом, прижимаясь животом к спине Юнги, обнимая его сзади и закинув на него ногу. Хосок нежно целует Юнги в шею, дышит неровно, и опускает руки на его бёдра. Хосок весь — пальцы, пальцы, ох, вот уже и не они, Хосок целует все жарче, и начинает прикусывать легонько за загривок. Придурок, опять ведь следы останутся и очередная ссора… ох, как хорошо, не останавливайся, Хосок, продолжай.       Хосок продолжает, он входит мучительно медленно, потом немного отстраняется, толчок, пауза, толчок, стон, ещё одна пауза. Наполненность сменяется тянущей пустотой, затем он снова весь внутри, и снова пауза. Хосок держит Юнги крепко, прижимает к себе, не даёт шелохнуться.       Юнги не выдерживает, он сердито заявляет:       — Да не тяни ты! Что за старческий секс, да ещё лёжа на боку, как будто нам по сто лет и мы пуза себе отрастили. Давай уже, трахни меня как обычно.       — Терпи. Терпи. Хватит ворчать, — на ухо говорит Хосок, хватая руку Юнги, отправившуюся в путешествие вниз. — Так! А ну никакой самодеятельности, я не разрешаю.       Юнги стискивает зубы и терпит эту сладкую муку. Она продолжается долго, пока наконец он уже не может больше сдерживаться, и стоны его переходят во что-то похожее нa мяукание. Хосок отстраняется, перекатывается на спину и тянет Юнги за руку, на себя. Юнги поворачивается к Хосоку, тот состраивает радостную мину и указывает на свой возбуждённый член:       — Садитесь, мадам, карета подана, кучер ждёт!       — Ну зашибись, — ехидно комментирует продюсер, — умеешь ты в постели настроение испортить шуточками своими.       Юнги переворачивается, поднимаясь и седлает Хосока, который садится навстречу ему и придерживает руками за худенькие бёдра, помогая устроиться. Следующие минут пять они проводят в молчании. Хосок в кои-то веки разрешает Юнги управлять движением, гладя того по спине и смотря на него снизу вверх. Сонный, взлохмаченный, с полузакрытыми глазами, Юнги выглядит совсем юным, практически подростком, порозовевшие губы его сложены в милую, чуть обиженную гримаску, язык по-кошачьи быстро облизывает верхнюю губу. Хосок все ещё смотрит на него снизу вверх, в глазах его плещется восторг, похоть и что-то ещё, непонятное. Губы Юнги полуоткрыты, глаза устремлены куда-то вниз, руки его — на плечах Хосока, движения плавные, и вот Хосок первый не выдерживает и с глухим стоном утыкается лицом в грудь Юнги, вцепившись судорожно, вжимаясь в него, замирая и содрогаясь всем телом. Он сидит так пару минут, не двигаясь, пока Юнги не надоедает и тот не отцепляет от себя его руки, поднимаясь.       — Вот же эгоисты некоторые, только о себе и думают! — бурчит себе под нос недовольный, неудовлетворённый Юнги, направляясь в душ.       Хосок бессильно падает спиной на кровать, зажмуривается что есть силы и громко произносит:       — Хён! Куда это ты пошлёпал? Вернись немедленно! Мы с тобой ещё не разобрались.       — Сам с собой разберусь. В ванной, — ворчливо отвечает Юнги из-за двери.       — Я тебе разберусь! — суровым тоном отвечает Хосок, всё ещё жмурясь.       — И что? Что ты сделаешь? — приглушенно доносится из ванной довольно-таки обидным тоном.       — Зайду в ванную и отымею ещё раз, а глазные капли твои выкину перед этим.       — Я тебе выкину! — ворчит Юнги, шаркая обратно из ванной, голышом и в тапочках. Он ложится обратно на кровать, переворачивается на спину и закрывает глаза.       Хосок лежит, зарывшись в подушку, из-за которой поблёскивают два весёлых глаза, пристально изучающие лежащего неподвижно старшего.       — Ну что ты лежишь? Давай целуй меня, — командует Юнги, и немного подумав, прибавляет:       — Там.