Испытание надеждой

Что я могу изменить, направляемый собственной тенью, давным-давно предупреждённый о том, что начиная обратный отсчёт любой, имеющий в доме ружьё, приравнивается к Курту Кобейну любой, умеющий читать между строк, обречен иметь в доме ружьё Сплин «Пой мне ещё»

      О чём люди разговаривают после секса? Когда волна наслаждения схлынет, прибой чувств уступает место отливу расслабления, когда на смену похоти приходит сонная нежность.       Белые-белые руки, тонкие, на которых кажется, видна каждая венка, почти прозрачные, переплетены со смуглыми, жилистыми, между ними двумя — пятьдесят оттенков загара и тонкое покрывало.       — …А когда промо-тур закончится, украду тебя и увезу в Японию на открытие нового отеля на выходные, проведём их в пентхаусе. Там можно что угодно творить, хоть весь день голышом ходить, прислуга оставляет еду в прихожей, шеф-повар мишленовский просто нечто, а из окон панорамный вид на Токио, отвал башки. Трахну тебя в джакузи, наконец-то! — мечтательно говорит Хосок, лёжа на боку, опираясь на руку и весело смотря на продюсера.       — Чувствую себя прямо Золушкой, — ехидно говорит Юнги, смотря в потолок.       — Ты не Золушка, — убеждённо возражает Хосок. — Ты Белоснежка! — он тихонько поглаживает нежную белую кожу на предплечье Юнги.       — Терпеть не могу идиотские сказки, а из всех идиотских сказок самая идиотская — Белоснежка. По уровню идиотизма она побеждает даже твоё это новое прозвище, Джей… Хоби, — на корейский манер произносит Юнги, и тут же жалеет, потому что Хосока на полминуты заклинивает на радостном повизгивании «Хоби-Хоби!». Натешившись вволю, Хосок продолжает:       — Во-первых, моё прозвище не дурацкое, это — надежда, а надежда важна и нужна всем. Вот так. А во-вторых, Белоснежка — шикарная сказка! Про силу любви, и про то, как принц её разбудил поцелуем. Вот ты по утрам тоже так спишь, как убитый, что тебя не расцеловать до полвосьмого, как ни старайся! Вот у принца-то с первого раза получилось, значит он её реально любил! — ржёт Хосок.       — Прозвище дурацкое, потому что надежда — сама по себе идиотское чувство. Она даёт людям ложное впечатление того, что всё будет хорошо, даже если не будет. Поэтому часто вместо того, чтобы принять реальность и поступать соответственно, люди цепляются за эту свою идиотскую надежду и верят, что всё обойдётся. А Белоснежка — ужасная сказка, потому что она умерла и лежала в гробу. Нифига она не спала, она мёртвая была, гномы её похоронили. И никакие принцы никакими поцелуями её не могли бы разбудить. Смерть — это не игра, это навсегда, и из гробов, даже хрустальных, никого разбудить нельзя, а вся эта романтизация смерти в сказках — это жуть. Ничего романтического в смерти нет, я сам видел. Хуже только Ромео и Джульетта, вот их реально ненавижу.       — А мне очень понравился фильм. Я плакал в конце.       — Это не фильм, это пьеса Шекспира, вообще-то, — Юнги нахмурившись, смотрит на Хосока, который отвечает этой своей усмешечкой нахальной, даже не смутившись.       — Это ужасная история про двух глупых детей и про первую любовь. Первая любовь — опасная штука, её обязательно надо пережить, как переживают корь, ветрянку, а если ею переболеть — потом уже всё не так страшно.       — Сравнил, чувства и ветрянку, — ржёт Хосок.       — Именно так. Чем раньше переболеешь, тем лучше, иммунитет появляется. А если во взрослом возрасте заболеть — такие последствия могут быть, ух! Опасная штука, от неё даже умирают. Вот и Ромео с Джульеттой тоже об этом. Почему люди считают, что это романтическая история?       — Ну, не знаю, Юнги. Как бы тебе объяснить-то, наверное, потому, что она про любовь?       — Она не про любовь. Она про ошибки, про то, как в молодости непросто справиться с испытаниями. Вот почему Ромео, как идиот, решил самоубиться, увидев мёртвую Джульетту? Если бы подождал, оплакал её хорошенько, она бы и очнулась! Жили бы себе, детей родили, если бы они померли в один день, старые-престарые, победив своей совместной жизнью родовую вражду — вот это была бы история любви на века…       — Ну извини уж, он в тот момент не думал, он хотел избавиться от боли.       — Во-о-от. Вот! Не так избавляются от боли! Чтобы избавиться от боли — её надо победить. И пережить. А не забирать с собой. А эта псевдоромантическая хрень учит тому, что самоубийство — выход от чего-то, от боли, от страданий. А между прочим, у Данте Ромео и Джульетта попали в ад. И зачем это было всё? Вся эта готичная херота про романтику самоубийств — учит тому, что потом будто бы наступит покой. А кто это сказал? Кто знает, куда там кого отправят и что будет? Как по мне, так живи, пока есть жизнь, а жизнь и так короткая — куда ещё укорачивать? В жизни полно испытаний, но их надо преодолевать, они проходят и снова наступает мирный период, — кипятится Юнги под внимательным взглядом Хосока, — вот у меня например, чего только не было, ужасов на пять сказок бы хватило, и что? Каждый раз заказывать хрустальный гроб? Мало ли кто во что верит, но вот есть мнение, что где-то там по другую сторону самоубийц отправляют в какое-то ужасное место, где они чего-то ожидают. По мне, так Ромео и Джульетта — засорение мозгов, особенно молодым. При том эти популярные истории пишут вовсе не молодые, а жизнью потрёпанные. У Шекспира небось и жена была, и вино попивал, жил не тужил, а на досуге кропал жалостливые истории про романтические смерти, а сколько народу потом начитавшись, засорило себе мозг! А Эдгару По вообще скучно по жизни было, он был вот как ты — чеболь, бабла много, времени свободного, вот и писал всякую готическую эмо-дурь от скуки, развлекался! Нет в смерти ничего такого, о чём писать и восторгаться, про жизнь бы лучше писали, в ней как раз столько всего происходит, даже бывает романтика и всякое такое, писать не переписать, бля!       — «Молодым, молодым». А сам-то, дедуля в двадцать пять! — пытается перевести разговор Хосок, видя что случайно наступил на больную мозоль, даже забыв нахмуриться на слове «бля».       — Да! — не унимается Юнги. — Именно так. Есть такой возраст, когда тебе все говорят, что теперь ты взрослый, и должен, и обязан. А ты нифига не взрослый, тебе семнадцать и ты ничего не соображаешь ещё. И легко такого понаделать… А всего-то надо потерпеть, подождать, пока исполнится например, двадцать пять, ну или даже в двадцать, или около того, уже — вот и настанет нормальная пора, всё станет просто и понятно, какой ты в семнадцать был дурак. А кто-то слабый, он решает сбежать. А жизнь — это как экзамен: ты не выучил и страшно боишься идти, и кажется, что сбежать — офигительная идея. Ну и в итоге проходит время, поимеешь столько проблем и задним умом понимаешь: надо было не ссать, идти и заработать хоть какую оценку. Потому что иногда все-таки выпадет лёгкий билет, ну или смухлевать можно чуток, а иногда просто за старание можно заработать трояк, а этого достаточно. Ну или вообще криво написать и поставят неуд. Но в итоге и это лучше, чем свалить, потому что неуд разрешают, блядь, пересдать! А сбежать — это всё, без вариантов. Все проблемы от страха, а его просто надо преодолевать, это испытание. Когда тебе кажется, что ты падаешь — надо всего лишь посильнее разогнаться!        — Ты вот сейчас про что? — нервно спрашивает Хосок, поднимая голову с подушки.       — Про Ромео и Джульетту. Ромео запаниковал и всё испортил, всё из-за него.       — Хватит про них. Кто там еще был? Белоснежка?       — Белоснежка — дерьмо.       — Золушка.       — Золушке на халяву всё досталось, ей фея и платье, и антураж подогнала. В обычном виде принц бы и не взглянул.       — Эх, как с тобой сложно. Подожди, я придумаю, с кем ты у меня ассоциируешься.       — Только вот давай без этого вот, — сурово предупреждает Юнги. — Меня Намджун знаешь как достаёт? Он любитель книжки почитать, и у него бывают… периоды. Я его до сих пор не простил за то, что он в период увлечения Гарри Поттером меня с Чимином записал в Слизерин!       Тут Юнги вдруг внезапно мрачнеет, и у него пропадает всякий пыл. Чимина он упомянул машинально, сгоряча, и вот уже тот как бы незримо присутствует у них с Хосоком в постели, третьим (лишним?), лежит между ними на смятых простынях и смотрит на Юнги с укором, грустно.       Но Хосок, кажется, ничего не заметил, и весело ржёт, радуясь тому, что разговор свернул с пугающей темы.       — А себя?       — Себя он, конечно же, записал в Гриффиндор, Гарри Поттер наш недоделанный. Это он думает, что он Гарри Поттер, тоже мне, предводитель ботанов! А на самом деле он — Рон Уизли, как он есть. И Гермиону свою в Гриффиндор записал, Сокджина, куда же без него! Хосок долго ржёт от упоминания Гермионы, и внезапно спрашивает:       — А как ты думаешь, хён Джин и Намджун не…?       — Нет.       — А почему?       — На то у них есть причина.       — Какая?       — Этого я рассказать не могу, это личное. Но серьёзная такая причина, весомая.       — Ну ладно, — чрезвычайно покладисто соглашается Хосок, явно намереваясь выпытать всё чуть позже, выбрав момент поудачнее, — а куда меня бы распределил Намджун в Хогвартсе, интересно?       — Тебя? К Тэхёну, в Пуффендуй.       — А почему сразу в Пуффендуй?       — А ты себя видел, когда ржёшь? — мстительно говорит Юнги, но тут же смолкает, видя краем глаза, как уголки рта Хосока опускаются равнобедренным треугольником, и переводит тему:       — А вообще никакой он не Гарри Поттер, Намджун. Он — принц, итить его, датский. Гамлет, то есть. Всё нудит, переживает, быть или не быть, весь такой заумный, замороченный. Бесит. И Офелия его бесит, вся эта их дурость, как сорок тысяч братьев. Перепихнулись бы уже, так нет же, друг Горацио…       — Я не читал Гамлета, заумно слишком, — хмуро отвечает Хосок, всё ещё обиженный на «Пуффендуй».       — Ну в Наруто я уж и не знаю, кто он там…       — Наруто не трожь, это серьёзная вещь, не для шуточек! — предупреждает Хосок. Юнги покорно кивает и закрывает глаза, замолкая.       Долго лежать в тишине Хосок не может, и уже через пару минут осторожно спрашивает:       — Хён! А почему Суприм Бой выбрал себе такое имя, когда вы вместе рэп читали?       — А то ты не знаешь. Вы же с ним дружите в дёсны, как я посмотрю, ты наверное уже и пароль к телефону у него выпытал, а не только это.       — Он говорит, это секрет.       — Ха! Тоже мне секретище. Просто стыдно ему правду рассказать. Толстовка у него была любимая, ну такая, с капюшоном, худи короче, серая. И на ней было написано красными буквами: SUPREME. Он её не снимая носил в общаге, мы ржали над ним, что он в ней и жениться пойдёт. И как-то я придумал его называть Суприм Бой, в шутку, а оно взяло и приклеилось…       — Вот как… — хмыкает Хосок, — а она и сейчас у него?       — Нет, — хмуро отвечает Юнги, — я её потерял, когда из общаги сбежал однажды. Ну то есть я при уходе не думал, что в тот день сбегу. Я по делам шёл, и просто сдёрнул с бельевой верёвки что-то, не глядя, надел и ушёл. А когда вернулся в общагу через три дня, то уже потерял, не помню где оставил. Ох, он обиделся тогда, до сих пор помнит! У него потом столько всякого барахла с такой же надписью было, но ему подавай ту, старую. Дурь в общем.       Они снова лежат в тишине, и Хосок, не ожидая ответа, тихо заводит разговор, больше похожий на монолог:       — И почему ты перестал писать тексты с того времени, как перестал быть Gloss? Ты был крут, хён… Такой весь суровый, на острие, блондинистый и пронзительный… как Курт Кобейн, только рэппер. Я вообще не слушаю корейскую музыку, только разве что Суран, потому что это просто с ума сойти как шикарно, и музыка и текст, но твои тексты той поры — были незабываемы!.. Кстати, у меня есть автограф самой Суран! Она вообще не даёт автографов и не общается с прессой и поклонниками, но я достал, сложно было, но очень хотелось. Она при мне лично расписалась на обложке альбома! Она хорошенькая, худенькая такая и невысокая. Когда я её видел, она в зелёном парике была и огромных очках таких на пол-лица… Чем-то на тебя кстати, похожа, ты тоже так нос смешно морщишь иногда, когда пишешь что-нибудь и задумываешься в этот момент… Хочешь, я и тебе достану её автограф? У меня есть связи… Хотя о чём я, ты же продюсер, тебе проще… Слушай, а ты как думаешь, это правда, что про неё пишут?       — И что же? — безразлично отвечает Юнги, не поворачиваясь.       — Ну… что Суран — это переодетый парень, транссексуал с женским голосом.       — Херня, — так же безразлично отвечает Юнги, — не читай всякое жёлтое дерьмо.       — Хён! Не матерись, ну я же столько раз просил! — внезапно вскипает Хосок. Юнги, чувствуя что перегнул палку, слабо взмахивает рукой, мол извини, вырвалось нечаянно.       Хосок, успокоившись, продолжает:       — Нет, ну в этом на самом деле есть смысл. Она всегда в разноцветных париках, не даёт интервью, не общается с поклонниками, носит тёмные очки и закрытую одежду. Вся эта история, что у нее были отношения, которые её сильно ранили и она теперь социофоб, это явно пиар, образ! По-моему слухи верны…       — Ну, а если и так, что, слушать перестанешь, и любить? — Юнги поворачивается вполоборота, ожидая ответной реакции.       — Нет, конечно! Шикарные же песни! — машет руками Хосок, и внезапно переводит тему:       — Хён! А почему хён Джин говорит, что ты и Намджун ему жизнь сломали?       — Ну… в чём-то он прав. В основном конечно, я, но и Намджун постарался в своё время, просто ему больше достаётся. На меня хён Джин бочку катить особо не решается, так что Намджун получает за двоих. Не жизнь, конечно, но карьеру поломали ему. Помнишь, что случилось с агентством Gangham Star Agency шесть лет назад?       — Помню. После смерти продюсера оно развалилось, там история какая-то была…       — Мы когда-то давно все были стажёрами в одной группе — младшие, я, Намджун, Джин хён и Донхёк. Мы должны были дебютировать все вместе, но прямо перед дебютом Намджун сломал руку и его закатали в гипс, а я попал в больницу с аппендицитом. Ну, а у агентства такого размера скамейка запасных знаешь, какая? В итоге дебютировали другие, а нас снова отложили на потом, и мы больше года числились в стажёрах. А потом… вот это всё случилось. Джин хён пытался всё исправить, организовать всех в две разные группы, младших вместе, а насчёт нас уже договорился с кем-то, что мы с Намджуном будем отвечать за рэп, а он за вокал, Намджун уже демо почти доделал. Но я ушёл в армию, а Намджун без меня впал в полное расстройство и ничего не мог, видите ли, беспомощный наш принц датский — всё решал, быть ему или не быть в шоу-бизнесе. Меня комиссовали через три месяца по здоровью, но было поздно, поезд ушёл. Ну мы потом старались остаться на плаву конечно, с Намджуном, выступали сольно и вместе, Донхёк сразу сказал — с выступлениями завязывает, будет у нас на подхвате. Младших никуда не получилось пристроить, ну я о них как видишь, позаботился. А Джин… он был в ярости. Перестал с нами общаться, и не знаю каким уж образом, но в итоге добился того, что его приняли в группу в другое агентство, на подпевки в основном, поёт-то он не очень… мне не нравится, в общем, как поёт.       — Хён Джин отлично поёт, — снова предупреждающе говорит Хосок, получая в ответ кивок согласия и жест рукой, мол прости, снова погорячился.       Они снова лежат в тишине. Юнги начинает проваливаться в сон, который прерывает внезапное прикосновение тонких пальцев, дотрагивающихся до мочки его уха.       — У тебя столько дырочек от серёжек, не заросли ещё… — шепчет Хосок.       — А у тебя почему ни одной? — миролюбиво спрашивает старший.       — Я мужчина, — гордо отвечает Хосок, — мужчинам серёжки не нужны.       — Иголок боишься? — ехидно спрашивает Юнги. Ответа он, конечно же, не получает.       — Не бойся, я тебя защищу. От иголок, пауков, и от остального, если надо будет. Юнги переворачивается набок, к Хосоку под крылышко, и утыкается носом тому в предплечье.       — Спасибо, муженёк, ты у меня такой заботливый! — сюсюкающим тоном произносит Хосок, гладя Юнги по щеке.       — Шиш тебе, а не муженёк. Даже если правительство вдруг передумает и разрешит таким как мы, жениться друг на друге, я останусь холостяком. За тебя точно не пойду.       — Пойдёшь, куда ты денешься! Кто туфельку нашёл, тот Золушку и танцует, а из всех принцев я тут самый прекрасный, — успокаивает Хосок.       — Ничего не знаю! Ли Донгён мой суженый, и точка. Остальным — облом, извините, парни.       — Ну хён… как ты мог так облажаться? Донгён же… Он же ужасный! — негодует Хосок.       — Мы с ним в школе вместе учились, и его отец всё время к нам в гости набивался, под предлогом того, что мы дружим. Какая блин дружба, если он меня был на пять лет старше? Заставлял себя звать «сонбэ», всё время всем рассказывал, как у меня плохо с математикой, и он меня подтягивает, потому что его школьный комитет обязал обо мне заботиться. А занимались мы от силы раза три.       — Кстати, у вас наверное, крутая школа была, — замечает Юнги.       — Ну да, — нехотя соглашается Хосок, — а ещё один раз он у нас был в гостях и вцепился в моего мишку, фигурка у меня стояла на полке. Хотя лет ему было уже пятнадцать на тот момент, какие блин игрушки! А отец меня заставил отдать, потому что гостю понравилось, а я типа был уже взрослый и мне игрушки не полагались. А мне, на минуточку, десять лет всего было! А потом я был у него в гостях и спросил, где мишка, а он мне сказал, что тот ему надоел, и он его выбросил. Моего любимого мишку! Терпеть не могу людей, которые выбрасывают подарки! — дуется Хосок.       — Подожди-ка, ты что — поэтому до сих пор всю эту херню коллекционируешь? — смеётся Юнги.       — ХЁН! Ну не матерись ты! ПОЖАЛУЙСТА!       — Ладно, ладно…       Юнги молчит несколько долгих секунд, и чуть обиженно комментирует:       — Ну виноват-то во всём ты, а не Донгён. Не вышел на палубу ко мне, а я ведь намекал… Не написал сразу полное имя, а это твоё J-Ho, к тому же что за номер телефона, как у обслуги? Не мог нормальный чебольский использовать, ну там все восьмёрки или что ещё?       — Не вышел на палубу? А ты себя в тот день видел? К тебе же подступиться страшно было, ты весь был такой… в этом своём костюме и с цепочкой на шее, ты как с подиума сошёл… А телефон я этот уже много лет использую и менять не собираюсь. Это моя гордость! Я его честно заработал у папы в отеле: мыл посуду наравне с рядовым персоналом каждое воскресенье, и даже зарплату получал. Папа говорил, мне это поможет узнать цену деньгам.       — Ага, — ехидно хмыкает Юнги, — фига ты узнал цену деньгам. Ты вчера за один шоппинг шмоток попугайских дизайнерских накупил примерно на четыре годовые зарплаты посудомойщика, а их и носить нельзя, на тебя же все вороны в Сеуле слетятся, такой вырвиглаз…       — Сам ты ворона! — обиженно парирует Хосок, — Завернёшься вечно во всё чёрное, рукава эти твои длинные, летом в жару, и кепку на глаза, как гангстер. Настоящая ворона, а козырёк кепки — как клюв! Вот.       — Говорю же: все вороны в Сеуле твои, вот и я запал в том числе, — язвит Юнги, но Хосок пропускает мимо ушей, видимо решая, что «запал» — это всё же скрытый комплимент, за который подколку можно и простить.       — …А ещё после окончания старшей школы я в Америке учился полгода по обмену, тогда ещё у Иллириума дела хорошо шли, и отец Донгёна уговорил моего отправить меня в тот универ, где Донгён учился, типа тот обо мне позаботится. Он там типа степень получал, хотя на самом деле он там числился и в кампусе просто тусовался, и никакой степени не получил в итоге. А тот в универе всем за моей спиной рассказывал, что я гей. А ещё мы ходили на вечеринки, ну, диаспора которые устраивала, закрытые, и он как выпьет, дразнил меня тем, какой я в школе страшненький был… тут он прав был, конечно, но так обидно было слышать, знаешь ли! Я плакал столько раз из-за него…       — Он охерел, что ли, твой Донгён? — перебивает сурово Юнги, — ты на себя в зеркало давно смотрел? У идолов и тех, не у всех такие лица, на минуточку, ты же горячий как хрен знает что!       Хосок не в силах сдержать довольную улыбку, и даже не протестует против матерщины, содержащейся в этом неуклюжем комплименте.       — Ну я… не всегда так выглядел. Я такой вернулся из Калифорнии. Чуточку совсем и поправил, на самом деле… Если бы ты меня видел до этого, то вообще бы не узнал, я тебя уверяю. Я поэтому свои фото детские никогда никому не показываю…       — Вот ты замороченный, — бурчит Юнги. И вдруг его осеняет:       — А откуда Донгён узнал, что ты гей? Ты в Донгёна тогда втрескался, что ли?       Лицо Хосока вдруг заливает яркий румянец. Он виновато начинает:       — Ну я когда влюбляюсь — себя вообще не контролирую! У меня натура такая: если я люблю, то отдаю себя всего, у меня всё внимание сосредотачивается на объекте любви, и я больше никого не замечаю вокруг. Думаешь, такое можно не заметить?       — Эй, слышь, Хосок! Я тебе срочно запрещаю влюбляться в меня. Ты же совсем заколебаешь тогда, — приподнимая голову, ворчит Юнги. Он с подозрением смотрит на лицо Хосока, которое принимает самое невинное выражение, и задумчиво добавляет: — Сейчас-то пока ты вроде ничего так, не сильно бесишь… Шума от тебя, правда, многовато, но не такой уж ты и прилипчивый, нормальный ты пацан, Хосок. Трахаемся, весело нам, вот поговорить можем по душам, чего ещё надо… Только про «Хоби-Хоби» твоё, давай вот это прекратим, ага?       — Хоби-Хобииииии!!! Уиииииии!       — Да ты ж блин, началось, — ворчит Юнги, поднимаясь с кровати и отправляясь в ванную.       — Хён! Я твоя надежда! — весело орёт ему вслед Хосок.       — Знаешь, как у Данте? «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на дверях ада написано.       — Тогда это значит, что если надежду не оставлять, то туда и не попадёшь, — радуется Хосок, — вот она какая, надежда. Спасает души людей! Данте плохого не напишет, он умный.       — А ты как будто читал? — доносится из-за двери.       — Не читал, — соглашается Хосок, — страшно очень.       — И не читай. Лучше «Наруто» посмотри, — ехидно отвечает продюсер.       — Вместе посмотрим! В пентхаусе. Ну, после джакузи, конечно, — игриво сообщает Хосок.       — Вот же оптимист, надежда ты моя, — еле слышно доносится из ванной.       Хосок лежит на кровати, улыбаясь во весь рот, и тянется к телефону продюсера, одиноко лежащем на тумбочке. Привычно набрав код «1234», он роется в телефоне: ему в голову пришла очередная офигительная идея. Сменив имя абонента с «J-Hope моя надежда» на «Хоби Хоби», он решает сменить фоновую картинку на своё эротическое селфи, и приняв томную позу, нажимает на кнопку. В тот самый момент, когда он придирчиво разглядывает получившееся фото и решает сделать ещё одно, на всякий случай, на экране вспыхивает значок входящего сообщения с незнакомого Хосоку номера, и в окошке превью всплывают строчки:

Оппа Юнги, мы с тобой не разговаривали уже три дня. Мне срочно нужно с тобой увидеться. Перезвони мне, пожалуйста.

      Хосок слышит шаги из ванной и быстро кладёт телефон обратно на тумбочку, ложась обратно в кровать, притворяясь спящим.       Юнги ложится на кровать, прижимаясь к Хосоку всем телом, кладёт ему руку на голову и нежно поглаживает по волосам. Он знает, что Хосоку нравится, когда его гладят по голове, тот говорит, что это помогает заснуть, а если его гладить во сне, то ему не снятся кошмары.       — М-м-м… — Хосок делает вид, что только что проснулся, и слегка потягиваясь, обнимает продюсера в ответ. Так они и лежат под аккомпанемент ровного, спокойного дыхания, снова переплетая руки, пальцы, белая кожа поверх смуглой. Между ними — пятьдесят оттенков загара и никаких покрывал.       — Хосок-а…       — Да, хён?       — Поцелуй меня.       — Там?       — Нет. Просто поцелуй.