Испытание надеждой

Though you are far away I know you’ll always be near to me I go to sleep, sleep And imagine that you’re there with me Sia

      Дышащая зноем июльская ночь бархатным покрывалом опускается на шумный Сеул, который от этого вспыхивает мириадами ярких огней в оживлённом Каннаме, распускается жёлтыми цветами окон в спальных районах, и темнеет в тишине зелёных предместий. В одном из них, надёжно скрытая от мира за высоким забором, уютно расположилась роскошная двухэтажная вилла с садом и бассейном.       Внутри, в просторных комнатах царит полумрак, кое-где сменяющийся мягким свечением ночных ламп, бросающих отблески света на дорогую мебель. Хозяйка виллы, скорее всего — молодая женщина. Об этом говорят нежные, бежево-розоватые тона интерьера, расставленные вокруг вазы с цветами: кремовые розы, нежные пионы, изящные белые лилии; кое-где на креслах прикорнули мягкие игрушки, подушка на диване — в форме смешного чёрно-белого медведя, на спинку одного из стульев наброшен розовый халатик с оборочками.       В просторной гостиной — окно во всю стену, сквозь которое проникает свет фонаря в саду. Целый угол гостиной занимает огромный бежевый рояль. На стене — плакат в рамке под стеклом. С него на гостиную смотрят тёмные глаза из-под взлохмаченной, выбеленной и выкрашенной в слегка зеленоватый цвет чёлки. У человека со стены — белоснежная кожа и красивые руки, а на тыльной стороне ладони — какой-то рисунок, кажется бабочка. В нём почти не узнать продюсера Мина (в ту пору известного как Gloss) если бы не выражение лица: серьёзное и слегка усталое, словно весь огромный мир уже как-то умудрился ему в эти молодые годы слегка наскучить. Где-то в углу плаката, скрытая сейчас полумраком комнаты, красуется надпись маркером: «Блистательной мисс Шин от безнадёжного болвана Мин Юнги, на добрую память, а может понадобится прикрыть дырку в стене, так-то я и пригожусь». На полочках и маленьком журнальном столике расставлены фотографии в рамках, на некоторых из них Юнги и ещё кто-то, но лица не даёт рассмотреть темнота.       В комнатах пусто, ни шороха, ни звука. Тишина. Дверь в сад приоткрыта, и из нее в комнаты проникает вечерняя прохлада. В саду — тишина, разбавленная стрекотанием цикад, шелестом листвы и остальными еле слышными звуками ночи. Вода в бассейне иногда покрывается рябью от небольшого ветерка, и от этого свет фонаря, отражаясь в ней, дробится на множество мелких пятнышек.       Большие, уютные садовые качели покачиваются неторопливо, почти беззвучно. На них, среди подушек и пледов, расположились двое.       Юнги сидит, боясь шелохнуться. Лицо его обращено вниз, и отдалённый свет фонаря выхватывает из темноты его черты. На его лице в этот момент столько нежности, теплоты, что таким продюсера Мина не видел, кажется, ещё никто.       Пальцы Юнги безотчётно перебирают длинные медовые прядки волос, второй рукой он нежно держит маленькую, узкую ладонь с тонкими кольцами на аккуратных пальчиках, нервно подрагивающую в его руке.       Тихий шёпот прорезает темноту:       — Он был тут, он говорил со мной сегодня. Я не знала, что ему ответить, я только плакала и звала тебя. Оппа Юнги, что мне делать? Он ведь вернётся, да?       — Он не вернётся. Я его прогнал. Я сказал ему уходить и оставить тебя в покое, он испугался меня и ушёл.       — Он вернётся опять, я точно знаю, — в отчаянии шепчет нежный голосок.       — Тогда я снова буду тут и убью его, — решительно отвечает Юнги. — Так и будет, я тебя в обиду не дам. Будет иметь дело со мной, но до тебя я его больше не допущу. Я с тобой.       — Он сильный… — еле слышно шепчет голос снизу. Рука в руке Юнги дрожит, пальцы вцепляются в ладонь продюсера.       Юнги тихо отвечает, переплетая эти пальцы со своими в некое подобие замка, и встряхивает слегка, как в рукопожатии:       — Я сильнее него. Верь мне. Я, Мин Юнги, сильнее любого самурая. И я тут, с тобой. Я никуда не ухожу. Я тут, вот он я. А его нет.       — Он сказал правду, оппа. Так и есть. Он говорил, что скоро я всё потеряю, что моё тело начнёт увядать, как цветок, оно станет страшным и сморщенным, а увядшие цветы только и годны на то, чтобы их выбросили из вазы и заменили на новые, свежие. И я никому не буду нужна.       — Ты всегда будешь прекрасной, даже когда тебе будет сто лет. И всегда будешь нужна мне. Ты такая молодая, у тебя ещё много-много лет впереди, и твоя красота не увядает, а цветёт. Я куплю тебе самые красивые платья, много украшений, найму лучших косметологов Каннама, да всё что пожелаешь, хоть луну с неба сниму, если захочешь. Сделаю тебе из неё ночник, чтобы лучше спалось по ночам. И ты станешь ещё красивее, вот увидишь.       — Он сказал ещё, что я останусь одна. Что на мне никто никогда не женится, и у меня не будет семьи. Потому что я такая.       — Это неправда. У тебя будет семья. Обязательно будет.       Юнги опускает голову к коленям, нежно гладит худенькое девичье плечико, укрытое его пиджаком, и тихонько целует висок сквозь медовые прядки.       — Если ты не найдешь того самого человека, которого будешь любить больше всего на свете, и который полюбит тебя в ответ всем сердцем, тогда ты придёшь ко мне. Я женюсь на тебе, и у нас будет семья. Обещаю тебе, моя дорогая…       Ранний июльский рассвет наполняет сад светом, брызгая росой, играя солнечными зайчиками на окнах. Где-то снаружи суровые охранники обходят забор по периметру, и останавливаются напротив ворот: код домофона должен быть сменён ровно в 7 утра, как велит владелица виллы. Машины Юнги перед воротами уже нет, и на садовых качелях пусто, лишь любопытная сорока поскаком подбирается к лежащей под ними, оброненной вчера маленькой фигурке — брелку в форме чёрно-белого мишки.        Наступает новый день.