Испытание надеждой

Help, I have done it again I have been here many times before Hurt myself again today And, the worst part is There’s no-one else to blame Sia «Breathe me»

       Юнги идёт по знакомому коридору до номера 2063. В голове его — ни единой мысли, и никаких эмоций, кажется, он не испытывает.        Словно не с ним.        Карточка открывает ему доступ в знакомую до боли комнату с огромной кроватью. На кровати сидит Хосок. Дежавю?        Юнги пересекает порог и делает несколько шагов вперёд. Они смотрят друг на друга несколько долгих мгновений. Хосок протягивает ему расписку. Юнги молча подходит и берёт листок бумаги, комкая его в руках.       — У меня есть лишний миллиард вон, — бесстрастно говорит Хосок, встаёт с кровати и сдёргивает с неё покрывало.        На кровати разложены бессчисленные пачки денег. Их так много, что уложенные в несколько слоев, они покрывают всю поверхность, образуя некое подобие постамента.       — Потрахаемся? — спрашивает Хосок.       Юнги смотрит на кровать, на деньги, на лицо Хосока.       — Так как насчёт потрахаться? За миллиард, — снова спрашивает Хосок.        Юнги молча кивает и начинает раздеваться. Он аккуратно складывает снятый пиджак, и кладёт его на пол. Расстёгивает рубашку, пуговку за пуговкой, снимает и складывает аккуратно, нагибаясь и кладя поверх пиджака. Затем наступает черёд обуви и носков. Хосок смотрит на происходящее, губы поджаты, между бровей — лёгкая складка.       Юнги расстёгивает молнию брюк, снимает их, затем снимает бельё, аккуратно складывая одежду стопочкой на полу. Затем расстёгивает браслет часов (всё тот же неизменный Ролекс с позолоченным циферблатом), и кладёт сверху, увенчивая эту пирамиду. Теперь он стоит посреди комнаты совершенно обнажённый, не считая цепочки на шее.       — Иди в душ, — командует Хосок, — не знаю, где ты был и с кем, иди сначала смой с себя… всё.        Хосоку хочется ударить словами побольнее, увидеть обиду на лице Юнги, равную той обиде, которая насквозь прожигает его самого, Хосока, всё то время с момента, когда он рыдал в роскошном салоне своего частного самолёта на пути из Чёджу в Сеул, затихая только в моменты страха перед турбулентностью.       Лисьи тёмные глаза смотрят на Хосока, в них кажется, не отражается ничего. Юнги молча сгибается в вежливом полупоклоне и идёт в душ, закрывая за собой дверь.       Он выходит из душа минут через десять, с полотенцем, обернутым вокруг бёдер, и стоит, маленький, худой и изящный, перед сидящим на куче денег, всё ещё полностью одетым Хосоком.       — Ты что, язык проглотил? — зло спрашивает Хосок, — Почему молчишь?        Юнги не отвечает. Просто смотрит на Хосока, как будто увидел в первый раз.       — Хватит на меня пялиться, время — деньги. Становись на колени, — сухо говорит Хосок.        Юнги подчиняется приказу. Хосок становится перед ним и расстёгивает молнию на брюках…       …Минуты текут плавно, нескончаемо. Юнги кашляет, задыхаясь, в уголках его глаз выступают слёзы.       — Не плачь, красавица! — Хосок иронически треплет его по щеке. — Поработай ротиком!        Юнги выполняет приказ, работает. Глаза его широко открыты и взгляд устремлён вверх, на Хосока, но тот не смотрит вниз, держа его рукой за волосы и прижимая лицом к паху.       — Вот так, хороший мальчик! — в голосе Хосока по-прежнему злость, с похотью напополам.        Юнги поднимают на руки и швыряют спиной вперёд на кровать, вздымая целый ворох бумажных купюр, которые разлетаются листвой, оседая на пол вокруг кровати.       — Раздвинь ноги и согни в коленях.        Выполнено.       — Для тебя же лучше, если ты подготовился. Я сегодня не в настроении, — говорит Хосок, ложась сверху, — принёс смазку?        Юнги отрицательно качает головой, и притягивает Хосока ближе к себе.        К сексу Юнги не готов. Хосок злится, не знает, что ему делать, но в конце концов решается.       — Ты всё это мне назло, опять? Всё равно тебя отымею! — упрямо говорит Хосок и опускается вниз, между бёдер Юнги, плюёт на вход.        Это помогает мало, и от попыток Хосока войти наконец Юнги издаёт хоть какой-то звук: что-то между вздохом и всхлипом.       — Сам виноват! — зло и немного испуганно шепчет ему Хосок, нависая над ним. Взмах бёдер, ещё один полувсхлип, пауза. Хосок просто не может продолжать, ему фигово внутри, он чувствует себя просто монстром каким-то, и наконец-то смотря Юнги в глаза, хрипло спрашивает:       — Передумал? Хочешь, чтобы я остановился? Я остановлюсь.        Юнги молча мотает головой, в знак отрицания, требуя продолжить, и закусывает руку зубами. Хосок в растерянности, он слюнявит палец и пытается всё же исправить положение вручную.        Юнги начинает отвечать: он раскрывается навстречу Хосоку, принимает его, расставляет ноги как можно шире и обнимает его руками, находя его взгляд, неотрывно смотря глаза в глаза.       В глазах Юнги — целая вселенная, открытый космос, неизвестные астрономам созвездия и солнечные протуберанцы.       В глазах Хосока — ни солнечных зайчиков, ни блеска солнца из-за туч, ни звёзд в ночном небе. В глазах его — тёмная, беспросветная ночь.       Юнги больно. Не только внизу спины, такое он терпел не раз, и ещё вытерпит. А что делать с болью внутри, которая отдаётся в нём с каждым хосоковым движением, приближающим их к финалу, окончательному разрыву, в душе, в отношениях, в жизни? Они занимаются сексом в последний раз.       Хосок толкается отчаянно, входит на всю длину, дышит тяжело. Тело Юнги содрогается от толчков, валяющиеся на кровати бумажные купюры липнут от пота, приклеиваются к спине, мешают.       На руке Юнги — капелька крови. Он закусывал ладонь, чтобы не застонать, и то ли кровь из прокушенной губы, то ли нечаянно кожу на руке прокусил, слишком сильно впившись зубами. Юнги тянется этой рукой к лицу Хосока. Тот отдергивается от прикосновения, зажмуривается и шипит испуганно, истерически:       — У тебя кровь на руке.        Юнги, не отводя взгляда, вытирает руку о валяющиеся вокруг банкноты, словно о салфетки, и снова тянется к лицу Хосока. Тот не в силах это вынести, он резко выходит и переворачивает Юнги вниз лицом.       Весь пол номера уже усеян разлетевшимися банкнотами, но на кровати по-прежнему целые кучи денег. Заниматься на них сексом неудобно, конструкция хлипкая, неустойчивая и только мешает процессу. На банкнотах — кровь, пот и слёзы, всё смешалось, и только тяжёлое, прерывистое дыхание в тишине.       — Стони! — командует Хосок. — Умоляй!        Юнги только утыкается лицом в подушку из банкнот и терпит молча, не издавая ни звука.       — Больно? — вдруг прежним своим, обычным заботливым голосом спрашивает Хосок, останавливаясь. — Юнги? Скажи что-нибудь! Мне перестать?        Юнги всё так же молча мотает головой, и ищет своей рукой руку Хосока, накрывая его ладонь своей. Хосок руку отдёргивает и снова продолжает.        Он уже не может сдержать злость и обиду, Юнги не отвечает, только поддаётся, и от этого Хосок ещё больше впадает в ярость. У него порыв: сделать Юнги больно, Хосок тянет старшего за волосы, заставляя запрокинуть голову назад, и вбивается всё сильнее, всё же вырывая у того лёгкий стон. Хосок шлёпает Юнги ладонью по спине, несильно, но обидно, продолжая двигаться внутри, и держит крепко за волосы. Как же горячо, тесно, офигенно у него внутри, с Юнги всегда офигенно, ах сссука!..       — Стони! — повторяет Хосок, но вместо этого стонет сам, негромко и прерывисто, не в силах держаться. Он опирается на руки и подмахивает бёдрами всё чаще, трахая старшего механически, пытаясь не чувствовать ничего, кроме физического контакта, стараясь как можно меньше контактировать телами.       Хосок перед оргазмом выходит и кончает Юнги на спину, сразу же поднимаясь. Юнги лежит не шевелясь, пока младший уходит в душ, перед уходом бросая:       — Собирайся и уходи. Деньги я могу прислать с курьером, всё равно за один раз унести тяжело. Возьми сколько хочешь с собой. Мог бы и лучше постараться, умеешь когда можешь.       Хосок стоит под горячими струями, пытаясь смыть с себя Юнги, его запах, ощущение его кожи, прикосновения. Он принимает душ очень долго, давая время старшему собраться и уйти. К его изумлению, по выходу из душа он видит Юнги всё ещё в номере. Тот оделся, оставив незастёгнутой рубашку, и теперь занят тем, что собирает с пола валяющиеся купюры и аккуратно складывает их стопочками на кровати.       — Пересчитываешь сокровища? — ехидно спрашивает Хосок, завёрнутый в махровый халат. Он приваливается к стене и просто смотрит на Юнги, который кажется, даже его не слышит, всё так же аккуратно поднимая и складывая купюры и кровати. Юнги что-то шепчет про себя при этом, и Хосок не выдерживает:       — Тут точно миллиард, можешь не проверять. Слово Чона. Могу написать тебе ещё расписку, если тебе они так нравятся.       Юнги по-прежнему весь поглощён своим делом, не слыша Хосока, не реагируя. Он шепчет что-то про себя, и Хосок подходит ближе, хватая его за руку и дёргая, с возгласом: «Да прекрати ты это уже!»       Юнги отдёргивает руку, как ужаленный, и поднимает с пола ещё несколько купюр.       — Смотри! Вот эта — десять пачек рамена и билеты на автобус на неделю, а вот эти две — новые кроссовки. Вот эти — снять комнату в пригороде, тогда вот эти ещё — месячный проездной на автобус до города и обратно. Вот эти — купить подержанный микшер для записи музыки, а вот эта кучка на кровати — мои часы, Ролекс. Ты всё время, всё время меня спрашивал, знаю ли я сколько стоят вещи. Я знаю, Хосок-а, я слишком хорошо знаю цены. На всё, за всё. Я знаю, я помню…       Юнги перестаёт обращать внимание на Хосока, он полностью поглощён раскладыванием и сортировкой денег, он не может остановиться, он разговаривает сам с собой, перечисляя что-то, показывая пальцами, и Хосок уже понимает, что происходит что-то абсолютно незапланированное. Хосок не знает, что с этим делать. Он ждёт. Юнги не уходит, он продолжает подбирать банкноты, пока не собирает их все.       — Хён! — не выдерживает Хосок.       — Помолчи, Хосок-а! — обрывает его Юнги. Он обходит вокруг кровати, заметно прихрамывая, проверяя не осталось ли на полу купюр и возвращается к Хосоку.       — Я пойду. Прикажи сделать в этом номере ремонт, заменить кровать и повесить новые занавески. Ремонт в этой комнате не делали больше семи лет.        — Здесь был ремонт в прошлом году, и мебель тоже заменили! — отвечает Хосок. — Я точно знаю. Я в этом отеле вырос. Я тут с детства бывал, по воскресеньям мыл посуду и работал в рум-сервисе, знаю каждый уголок.       — Здесь ремонта не было. Это всё та же кровать, что и семь лет назад.       — Я говорю, я тут вырос…       — Это та же кровать. Я знаю. Я на ней семь лет назад девственности лишился, — обыденно говорит Юнги.       — Здесь? — не верит своим ушам Хосок, — что ты имеешь в виду под «на этой самой кровати»…       — Так и есть, — спокойно подтверждает Юнги, — она расшаталась немного за эти годы и скрипит. Матрас меняли, а саму кровать — нет. Я эту спинку её деревянную изучил до последнего миллиметра уже за эти годы.       Что-то в лице Юнги и его голосе заставляет спину Хосока покрыться холодным потом. Они стоят неподвижно. Хосок смотрит на Юнги, Юнги смотрит куда-то в одну точку, губы его иногда шевелятся, как будто он разговаривает про себя.       — Кто… это был…? — нерешительно спрашивает Хосок.       — Ему было пятьдесят семь, — так же спокойно, не меняя тона, отвечает Юнги, — у него была семья, должность. У меня семьи на тот момент уже не было, я был один тут, в Сеуле.       У Хосока почему-то подгибаются ноги, он больше не может стоять, и поэтому просто садится на толстый, пушистый ковёр и приваливается спиной к кровати, откидывая голову назад.       Юнги садится рядом, застывая в той же позе, что и Хосок, руки сцеплены в замок.       — Тебе было…       — Восемнадцать. Только исполнилось на тот момент. Но я выглядел как подросток: маленький, худенький, с лицом школьника. Он любил помладше, лет на пятнадцать я внешне выглядел, как он и любил. Ты разве не знал, что в этом отеле нет камер в одном лифте и на этом этаже? Конфиденциальность богатых клиентов. Хочешь — приходи с мальчиком, хочешь — с девочкой, никакой утечки, никто не проболтается. Особое место, для своих.       Хосок в ужасе воззряется на Юнги, но тот не реагирует, смотря перед собой. Через пару бесконечных секунд Юнги тихо спрашивает:       — Помнишь, я рассказывал когда-то про то, что случилось с агентством Gangham Star Agency? Помнишь, что писали тогда в жёлтой прессе?       — Была какая-то история с продюсером Ли Канмином, после его смерти агентство сразу закрылось и ходили слухи, что там был криминал, а смерть вовсе не результат инфаркта.       Юнги кивает в знак подтверждения.       — Ты же знаешь, мы все были там стажёрами: я, Намджунни, хён Джин, Донхёк и младшие. Чонгук позже всех появился, его долго выбирали из сотен претендентов. Продюсер ко мне сразу начал относиться по-другому: я был беленький и субтильный. Хён Джин, Намджун и Донхёк — они были… крупные, высокие, не его тип… Тэхён был такой страшненький, как обезьянка, вертлявый и громкий, продюсер даже имени запомнить не мог, звал его «этот, с Чимином»…       Юнги улыбается про себя, вспоминая Тэхёна, и продолжает, под неотрывным взглядом Хосока:       — Чимин был пухленький, очень смуглый и круглощёкий, продюсер таких не особо… А у меня кожа была белая, бледная, продюсер говорил «сахарная», гладил меня исподтишка всё время, вот так, по рукам, по коленкам…       Юнги показывает, проводит пальцами по предплечью, спускается к локтю и обратно. Хосок распахивает глаза в ужасе…       — Он тебя…       — Нет, — мягко отвечает Юнги, — я сам с ним сюда пришёл, добровольно. На самом деле в первый раз… я не смог, и убежал. Мотался несколько дней по Сеулу, ночевал на вокзале. Потом приполз обратно в общагу, поджав хвост. Сначала у меня было немного денег, думал хватит на какое-то время. Но так получилось, что я в первый же день потратил всё, и у меня осталось только шесть тысяч вон. Работать грузчиком или развозить заказы на мотороллере я бы больше не смог, у меня тогда плечо не зажило. Жрать хотелось до обморока, на автобус не хватало, мотался пешком, кроссовок порвался, денег даже на рамен не было. Да ещё дождь этот всё время шёл…       — Шёл… дождь… — повторяет еле слышно Хосок, не веря своим ушам.       — Да не смотри ты на меня так, как будто он меня на части разорвал, — мягко продолжал Юнги. — Это был всего лишь секс. Я раздевался, принимал душ, выходил и ложился вот сюда, лицом вниз.        Юнги обернулся и показал на кровать.       — А потом он выходил из душа, вот как ты, стоял там у стены в махровом халате…       Хосок зажимает рукой рот со всей силы, как будто его сейчас стошнит.       — Да не реви ты! — обрывает истерику младшего Юнги.       — Понимаешь, если бы не я, то… младшие. На меня у него виды имелись, но я долго ломался, он начинал терять терпение, начал посматривать, выбирать. Тэхён тогда стал оформляться, расцветать, превращался в красавца. Чимин худел как сумасшедший, в голодные обмороки падал, бился за каждый грамм веса. А потом появился Чонгук… Я увидел старика Ли, как он смотрел на новенького, у него было такое лицо… Чонгук был совсем маленький, он всё время трясся, плакал и стеснялся мыться в общаге в душе, ждал пока все лягут спать. Он был светлокожий и изящный, как раз… В общем, я пошёл сюда в отель ещё раз, и у меня всё получилось, больше я не убегал.       Хосок издаёт какой-то полузадушенный писк и ещё сильнее зажимает рот рукой, в ужасе. Юнги сочувственно смотрит на него, и подолжает, всё тем же тихим, спокойным голосом:       — Я ведь не пропал в итоге. Секс — это контроль, неважно, сверху ты или снизу, ты или тебя. В результате я там, где я есть. Я не поддавался ему, сопротивлялся, меня Ли сломать не смог, как ломал остальных, за это и зауважал… В общем, старый продюсер тогда в меня втюрился без ума, и я получил над ним такой контроль, какой не каждая жена над своим мужем имеет. У меня было всё: деньги, знакомства, цацки, типа этого Ролекса, его первый подарок… Он знал, что я о таком Ролексе мечтал. Я глупый был тогда, молодой совсем.       Юнги поднимает запястье, смотрит на часы, и угол его рта кривится в усмешке:       — Хрустальная туфелька, блядь. С позолотой. Ты всё про сказки болтал, там Золушке, конечно, добрая фея всё за так, за хорошее поведение и красивые глаза подарила. Ну, а это жизнь, Хосока-а. Жизнь не похожа на сказки, и добрые феи иногда в жизни не такие уж… добрые. Думаешь, стал бы я продюсером в двадцать с небольшим, без семьи чеболей, без папиных миллиардов? Да ни за что. Всё он, старик Ли, его связи, его деньги. На меня к моменту его смерти было всё почти переписано, семье только один денежный счёт остался, впрочем совсем не пустой. Здание, в котором располагалось агентство, три автомобиля, вилла, оффшорный счёт и квартиры в разных частях Сеула — всё по дарственной на меня, чтобы от налогов скрыть. Я был его правой рукой и он во всём со мной советовался, говорил, чутьё у меня хорошее.       Юнги саркастически усмехается своим собственным словам.       — Чутьё у меня тогда и вправду уже было. И оно мне говорило — вот это, то что в нём сидело, на мне не успокоится. Я видел, как он смотрел на младших. Он бы сорвался в любой момент, так хотел свеженького. Я знал, что если бы он позвал Чимина сюда, в отель, тот бы наверное, пошёл. Ты… не знаешь Чимина, какой он. Он стольким пожертвовал для того, чтобы стать айдолом, он бывает абсолютно бесстрашным. Он боец, наш Чиминни, просто он такой миленький на вид, что не все в нём это замечают… Тэхён, он чистое создание, неиспорченное. За него тоже было страшно, но страшнее всех — за Чонгукки. Ли начал его трогать, гладить, как завидит, как меня когда-то… всё пялился на него, только что не со слюнями. И я не выдержал и всё испортил. Всё было так близко: я уже нашёл свидетелей, записи, у меня в руках было почти всё, чтобы закопать агентство и старика Ли так глубоко, чтобы скандал не забылся и через пятьдесят лет, всю грязищу бы поднял на него.       Юнги сжимает руки в кулаках от бессильной ярости.       — Чего бы стоило потерпеть, не принимать скоропалительных решений! Но я не выдержал, и он соскользнул с крючка. Всё пердел про своих этих самураев, про их кодексы, про достоинство и победу над врагом, катану эту сраную всё демонстрировал. А как дошло до дела — просто вышиб себе мозги прямо в кабинете, за письменным столом, сбежал от позора как последний трус, а скандал его дружки замяли. Всё через жопу вышло… Что мог, то я спас, деньги и связи остались при мне… А ведь если бы было всё как я задумал, то он бы не отмылся, и ни один бы из его дружков и пальцем не пошевелил, пока Ли шёл бы на дно в одиночку. Но молодость и горячая голова мне весь план испортили…       — Хён… — еле слышно шепчет Хосок, — хён…       Хосок тянет руку к Юнги, кладя её старшему на плечо. Юнги подскакивает на месте и отдёргивается в сторону, тело его пронизывает нервная дрожь, как будто не рука на плечо легла, а ядовитая змея ужалила. Вовсе Юнги не спокойный, это просто истерика, и ничего он не контролирует, и остановиться уже не может… слова сами покидают его рот.       — Они были моей семьёй, понимаешь? — возмущённо говорит ему Юнги. — Моей семьёй, все они! Чем-то самым близким к понятию о семье. Другой семьи у меня на тот момент не было, понимаешь?       Хосок испуганно кивает, соглашаясь, и во все глаза смотрит на Юнги.       — Хён… — снова робко, нерешительно произносит Хосок. Он не знает, что сказать, с чего начать, но Юнги не может остановиться, он продолжает свою историю:       — Когда агентство закрыли, я не в армии был те три месяца. Я был в психушке, а от армии меня комиссовали по психическому здоровью. Мне надо было… разогнаться, я падал. Не мог в таком состоянии позаботиться о младших и о себе. Я понял, что мне это было необходимо на тот момент: ведь когда мы ноги ломаем, то обращаемся к хирургам. А психиатры — это же хирурги души. Они могут починить тебя внутри, когда что-то сломано и не работает. Ты вот не любишь таблетки, а между тем они помогают. Глупо ожидать, что таблетки сделают тебя таким как раньше — весёлым, беззаботным, счастливым. Это ты должен сам… Таблетки собрали меня обратно в одно целое, и я смог встать на ноги и продолжать идти, жить и делать музыку. Я ненавидел Мин Юнги, и его музыку. Я мечтал, чтобы он умер. Если ненавидишь себя — надо просто придумать для себя другую личность, дать ей новое имя. И эта личность будет лучше, чище, и снова можно жить, а тело — это неважно, можно измениться, перекрасить волосы, похудеть, сделать тату… Да всё можно, выход есть всегда. Хён Джин оскорбился правда, тогда, да и Намджун с Донхёком меня ругали.       — Они не знали? — неверяще спрашивает Хосок.       — Почти ничего, — с гордостью говорит Юнги, — большую часть произошедшего я умудрился от них скрыть. Эта вся грязь их не касается, они у меня чистые создания. И в психушке я был не один. Был ещё один подросток… девочка.       Голос Юнги внезапно смягчился, он смотрит куда-то перед собой, с лёгкой улыбкой куда-то перед собой и продолжает:       — Суран. Её старик Ли умудрился сломать. Она была маленькая, застенчивая, а голос… голос был больше неё самой, глубокий, чистый. Она такая талантливая, девочка моя! В конце она не могла нормально есть и спать, боялась шевелиться на сцене, боялась людей… он издевался, унижал морально, нашел все её слабые места, превратил в марионетку. Он вообще был такой… Он был страшный человек! Гениальный продюсер, но скрытый садист и гадина, выжимал из людей все соки, моральные, физические, он это хорошо умел… Все артисты под его лейблом к тридцатнику спились, сторчались или побывали там же где и я — в психушке. Многие просто сломались и без всякой славы, ещё в стажёрах. Можно сказать, я чемпион — мне двадцать пять, а я как огурчик. Я решил остаться в шоубизе, после того, как унаследовал все от Ли, я продал всё: здания, машины, квартиры и вложил в БигХит. Суран… я не мог рисковать и поручил её ребятам из GDTM, их агентство в Большой Тройке, а песни я ей писал сам…       — Ты… ты?! Это ты- Augusd D?! — шепчет Хосок, смотря на Юнги во все глаза, — Тот самый таинственный August D, которого никто никогда не видел, автор всех её текстов и аранжировок? Многие говорят, никакого Агуста Ди не существует, это сама Суран под псевдонимом… но, хён, это ТЫ!       — Как видишь, — согласно кивает Юнги, — эта моя внутренняя музыка всему виной: она меня притащила в Сеул, из-за неё я во всё это вляпался. Глосс — это было весело, но у меня в конце концов не осталось на это времени и желания. Мне важнее были дела БигХит и присмотр за младшими. Я, уходя на лечение, оставил их на Сокджина, знал что хён позаботится, но после моего возвращения хён ушёл, и все заботы снова были на мне. Хотя Сокджин на самом-то деле далеко не уходил, он был всегда в поле зрения… Чонгука возил в школу до окончания, со мной поссорился, но с младшими виделся регулярно, не забывал. Я думал, буду под своим же лейблом сам выступать и себя продюсировать, а заодно и Намджуна, а младшие пусть делают что хотят. Самовыражаются, чтобы никто их не трогал, вроде старика Ли, чтобы были просто в безопасности. Я писал им лёгкие тексты, танцевальную музыку, разрешал им эти их дурацкие видео записывать, выкладывать всю эту херотень на Ютуб. Даже тот эпизод, с Тэхёном в костюме обезьяны, ну и остальные разы, когда они дурачились. А оно как-то взлетело, стало суперпопулярным… В итоге у меня на Глосс времени не осталось, я теперь владелец агентства одной группы…       — Хён, прости меня! — перебивает Хосок, решив что Юнги наконец пришёл в себя достаточно, чтобы выслушать его.       — Хён, я… я натворил такое, что непростительно, но… Прости меня, пожалуйста! Я… я не знал! Ведь я не знал, я бы никогда… — Хосок начал плакать, ему трудно говорить, он тянет к Юнги руки, он хочет утешить старшего, и чтобы тот в ответ утешил его, чтобы всё это наконец закончилось. Но Юнги просто мягко отвечает:       — Не вини себя. Во всём виноват Мин Юнги. Он — гадкая грязь, испорченный, недостойный. Мин Юнги недостоен тебя, Хосок!       — Нет! — сквозь слёзы шёпотом кричит Хосок. — Это я! Я во всём виноват! Я лез куда не просили, я мешал, я тебя душил! Я когда влюбляюсь, то у меня крышу рвёт, ничего вокруг не вижу, зацикливаюсь.       — Везунчик ты, Хосок! — грустно говорит Юнги, откидывая голову назад и прислоняясь к кровати. — Влюбляешься, даже знаешь каково это… Я не влюбляюсь ни в кого, я только трахаюсь.       — Хён. пожалуйста, не говори так… Я тебя так… — сквозь слёзы умоляет Хосок.       — Нет, Хосок-а, нет, — мягко, но твёрдо останавливает его Юнги. — Мин Юнги недостоен любви. Он испорчен. Когда старик Ли вышиб себе мозги и отправился куда-то, в то место, куда попадают… неважно. Важно, что какая-то его часть, маленький осколок откололся, эта часть не исчезла. Она осталась тут. Во мне, внутри.       Юнги яростно бьёт себя в щуплую грудь, словно стараясь пробить насквозь, дотянуться и вырвать что-то с корнем, он задыхается, но собирается с силами и осипшим голосом продолжает:       — Он засел тут, я его чувствую! Здесь он сидит, паскуда, он насмехается, он меня отравил собой! Все твои слёзы, ревность, все эти гадкие слова, что ты слышал — это Мин Юнги! Как можно с таким человеком быть? Ты как конь породистый за двести миллионов долларов, даже рядом постоять и то не положено мне, я — кот уличный, прав Тэхён, ох прав. Не пара я тебе, Хосок.       Юнги сидит, покачиваясь, обняв себя за колени, и продолжает:       — И в ней тоже застрял его осколок. Он остался в ней. Суран. Он является, разговаривает с ней, толкает её к краю. Она до сих пор боится, что бы я не делал, как бы не старался, нанимал лучших докторов… Оно не проходит до конца. Ей было… хуже намного раньше. Сейчас почти всё в норме. Но он всё равно с нами, и мы с ней должны быть вместе.       Юнги безотчётно поднимает с пола и вертит в руках оброненную из кармана связку ключей. Пальцы его гладят чёрно-белого мишку-брелок.       — Один раз, ещё когда мы были совсем зелёными… ей было совсем уж плохо и страшно, я не знал, что делать, пробрался в девчачье общежитие, принёс ей своего мишку и придумал целую историю, что Кумамон отгоняет злых духов и всё плохое.       Юнги усмехается тихонечко, про себя.       — Такой я был молодой, дурак. Конечно, ничего он не отгоняет, это просто символ Кумамото, дурацкий при том. Но мне кажется, и самому хотелось в это верить, и в итоге мы оба с ней в это поверили, как глупые дети. Она до сих пор с плюшевым Кумамоном в обнимку засыпает, а у меня один такой в студии спрятан, я бывало, по ночам там оставался, странно, но помогает… Может, не так уж и глупо это всё, надежда эта твоя, даже если её сам придумал и поверил… Не знаю, Хосок-а, я ничего не знаю…       Юнги сует связку ключей в карман брюк и поворачивается к Хосоку, продолжая:       — Суран… Я… Хосок-а, я не соврал. Я действительно женюсь на ней. Я не могу ей дать того, что может дать мужчина. Но я дам ей своё имя, свою заботу и защиту. Пусть я буду рядом не как настоящий муж, но как старший. Это — моя ответственность. Как Мин Юнги тебе я ничего не могу дать, Хосок. У меня нет ничего. Мин Юнги должен ходить сюда по пятницам, он не должен забывать, как это всё ему досталось… Ты влюблён в Мин Юнги, а Agust D принадлежит Суран. Agust D лучше, чем Мин Юнги, это моё будущее, а у нас с тобой его не может быть. Зря я тебя тогда соблазнил, поддался внезапному порыву какому-то… Ты не такой, как эти, которые ходили со мной в эту комнату по пятницам! Ты чистый, ты мой донсен. Играй, общайся с младшими, я не буду запрещать. Я буду хорошим хёном, обещаю. Только вот это…       Юнги обводит рукой пространство между ними двумя, как бы очерчивая круг.       — Вот это… кончено, Хосок. Больше не будет ничего. Сегодня был последний раз. Встречайся пока с младшими на нейтральной территории. Не приходи в БигХит и не ищи со мной встречи. Мне нужно время всё это забыть… постараться… Приходи снова, когда переживёшь всё это и найдёшь кого-то достойного… Да, именно так. Приходи обратно, когда вновь в кого-то влюбишься. Ты хороший парень, Хосок, и достоин взаимных чувств и кого-то, кто тоже будет достоин тебя.       — Хён!.. — молит Хосок, снова протягивая руки: — Не говори так, пожалуйста! Я изменюсь, постараюсь, я…       Хосоку плохо, страшно. Он хочет подняться с пола, броситься на шею Юнги, целовать его, рыдать ему в плечо, и всё наконец-то рассказать. Но услышанное Хосоком словно сговорилось с законом тяготения, и прижимает Хосока к земле, ноги его не слушаются, не слушается и язык. Он опирается руками о пол, и полузадушенно стонет:       — Х…хён…       Лицо Юнги окаменевает. Он встаёт, выпрямляется, и поднимает лицо. Не глядя, аккуратно застёгивает пуговички на рубашке, проверяет причёску, берёт с пола пиджак. Затем он подходит к младшему, который всё ещё беспомощно хватает ртом воздух, сидя на полу, опускает лицо вровень с лицом Хосока, и глядя ему в глаза, негромко произносит:       — Прикажи собрать деньги и отправить обратно на твой банковский счёт. Будь хорошим мальчиком, Хосок, и не гневи отца. Ты теперь взрослый, теперь ты знаешь, какой бизнес ты унаследовал, и на что приходится идти, чтобы такие капиталы заработать. Используй же этот миллиард вон с умом. Не швыряйся деньгами, как будто это пустые бумажки. В них — чья-то кровь, пот и слёзы. Не забывай об этом, Хосок-а.       — Хён… — стонет, как от боли, обессилевший Хосок, распахнутые его глаза неотрывно смотрят на Юнги. В глазах Хосока — целая вселенная, в них горят яркие созвездия, вспыхивают сверхновые, становясь солнцами новых миров.       В глазах Юнги — ни единого отблеска. Только тёмная, беспросветная ночь.