Соизмеримость недозволенного

На следующий день уже в три часа родители уехали в больницу. Мать страшно переживала, и отец посчитал, что пусть уж лучше там переживает, чем здесь. Он держался, видимо, искренне веря врачам. Меня тоже звали поехать навестить тебя. Но я отказался под предлогом, что ещё не отошёл от потрясения и плохо себя чувствую. Хотя, разве это неправда?.. Сейчас я был полностью трезв. Полностью. И я всей своей дурной головой осознавал произошедшее. Впрочем… вру. Не всей. Я просто не мог. Ни физически, ни морально. Я не мог представить, не мог признать и поверить. Просто не мог. Понимаешь?.. Не может быть такого, что я сделал тебе так больно! Не может. Этого. Быть! Не может! Я спрятался под одеяло, как будто оно могло укрыть меня от всех моих мыслей и поступков. Как будто, укрывшись им, я мог избежать замечаний совести. Виноват, виноват, виноват… кругом виноват. Ты такой хороший. Мать плачет. Отец беспокоится. К нам приходят и звонят твои одноклассники, переживая. А я… что я сделал с тобой… боже… что я сделал… что… Я чертовски боюсь возвращения родителей. Ты очнулся наверняка, и… и теперь всё расскажешь? Расскажешь, что я это сделал? Конечно, расскажешь, чёрт, я же такое натворил… это уже совсем не просто драка даже… что со мной будет? Тюрьма? Психушка? Блядь, мне же шестнадцать лет, а я, своими руками… и не просто что-то там натворил, а такое сделал с самым дорогим мне человеком… не укладывается в голове. Я не мог. Не мог! Я стиснул голову руками, желая оторвать её к чёртовой матери и забыть обо всех этих мучениях. Но я заслужил. Интересно, а если бы религия была правдива… как бы поступали с такими, как я? Кто совершил проступок и… если бы он убил себя? Ад? Но неужели эти муки совести лучше, чем ад? Не думаю. Они хуже. Хуже, чем любая физическая мука. Что же тогда? Что? Может, эти муки — и есть ад?.. — Станислав… — дверь отворилась, и в комнату тихо прошла мать. — Тебе хоть немного полегчало? — она присела на край кровати и заботливо коснулась моего плеча, заставив вздрогнуть. — Я понимаю, что ты испугался, но… я думаю, Лёша ждёт тебя. И хочет увидеть. Может, ты сходишь к нему?.. Думаю, ему станет лучше… Я, как в трансе, покивал. Схожу. Как же… — Правда? Думаю, он бы очень обрадовался… да и мы тоже… сходишь завтра? Я всё продолжал кивать, как грёбаная собачка с качающейся головой на приборной панели каждого второго автомобиля этой страны. — Хорошо… я очень рада, что ты согласился. И рада, что ты хоть немного отошёл, — плечо стиснули нежные пальцы, слегка встряхнув. — Всё будет хорошо. Лёша скоро уже пойдет на поправку. Всё образуется, — уверяла меня, а может, и себя, мать, после чего встала с моей кровати и вновь удалилась в зал. Я с трудом вновь начал шевелиться, глянув матери вслед. Странно. Ты не рассказал? Не выдал меня? Почему? Не хотел ломать мне жизнь? Бред… я твою сломал, а ты со мной решил такого не делать? Нет… по-моему, любой нормальный человек давно бы на всё наплевал и рассказал всё. Даже если тот, кто такое сотворил — твой родной брат… даже будь он любимым братом, всё равно… Навестить тебя… да о чём она, к чёрту?.. О чём?! Не видеть меня — наверное, для тебя счастье… однако я не мог объяснить матери, почему я не могу пойти к тебе. Как я ей объясню? Потому я покорно принял из её рук деньги на фрукты, сок, сладкое… купил это всё даже… но так и замер в дворике больницы, стоя недалеко от парадного входа. Смотрел на уже горящие жёлтым во тьме окна. Зима. Темнеет быстро. Ты ведь мог бы сейчас быть дома… радостный, счастливый. Как все. Мог бы. Если бы не я. Я опустился на клумбу, которую какой-то умелец сделал из старой шины прямо во дворе больницы. Я смотрел в окна, жёлтый свет которых в этой пушистой снежной тьме резал глаза. Я не знал, какое твоё. Даже примерно не знал, хотя родители и сказали мне палату. Я просто смотрел, представляя, как ты лежишь на койке, под капельницей. Лежишь, хотя мог бы быть дома. Я бы так хотел лечь рядом с тобой… обнять… сказать что-то успокаивающее… но разве я могу? Разве могу я тебя успокоить?.. Я чудовище… Уронив голову на руки, я глубоко вдохнул, выдохнув белёсое облачко пара. Лёшка… как ты там? Что ты чувствуешь? О чём думаешь? Тебе было очень больно? Я безумно хотел задать эти вопросы, но гораздо больше боялся услышать ответы на них. Так бывает. Ты хочешь знать правду, но в то же время боишься её, как огня. И стоит дилемма: спросить или жить во лжи, пусть и мучаясь, но не зная наверняка? Говорят, неизвестность — самое страшное. Но я считаю, что так не всегда. Иногда уж лучше не знать наверняка, чтобы было пространство для лжи. Чтобы был хоть процент возможной лжи себе же. Лишь бы не знать правду. Лишь бы не знать… На крыльцо вышла медсестра в одном халате. Дура, холодно же так… она стояла на крыльце и курила тонкие сигареты, глядя куда-то вдаль и разговаривая по телефону. Я, словно в трансе, подошёл к ней, сказав: «Угостите сигареткой?..» Она, не особо думая, протянула мне пачку, позволив взять одну, и разрешила прикурить… Я долго бродил вокруг больницы, пытаясь почувствовать, где лежишь именно ты. В освещенной палате или в одной из тех, где не горит свет? Или его зажигают везде, где есть «постояльцы»?.. Не знаю… Мне хотелось разорвать себя к чёртовой матери за всё это… мне хотелось сделать себе в миллионы раз больнее, чем сделал тебе я. Лишь бы спасти тебя от этой боли. Перенять её на себя. Но я не мог. По законам этого мира не мог. Почему?.. Почему, чёрт побери?! Я упал в грязный снег, глядя на одно из окон, которое мне, почему-то, нравилось больше других. Хотелось, как в детстве. Замёрзнуть. Заснуть, и не проснуться больше никогда. Всегда чувствовать этот спокойный холод. И теперь ты не толкнёшь меня. Не разбудишь. Не заставишь очнуться и отказаться от этой бредовой идеи. Не заставишь… не заставишь… * * * Незаметно пролетели две недели. Мучительные недели моих бесноватых угрызений. Вся правда о твоем «избиении» почему-то так и не дошла до ушей наших родителей. Что бы это могло значить? Почему ты прикрываешь меня? Такого ублюдка и жалкого труса. Родители сказали, что уже завтра ты вернёшься домой. Я не знал, как реагировать. Мне хотелось спрятаться. Куда-нибудь далеко. За плинтус. А лучше исчезнуть вовсе. Чтобы ты меня не видел. Что ты сейчас думаешь обо мне?.. Боюсь и представить. Наверное, вовсе не желаешь возвращаться домой. И я бы не хотел… но куда ещё? Не торчать же в больнице… Чёрт, как же страшно. Но время неумолимо. Тик-так. Тик-так. Оно не остановится, даже если ты будешь молить. Даже если готов будешь продать душу. Ни на секунду не замрёт. Тик-так. Тик-так. С каждым близится твой приход. Как приход мессии для меня. Не меньше. Тик-так. Тик-так. И вот звонок… Я вздрагиваю, не желая этого слышать. И не слышу. Не слышу. Нет меня. Сосредоточенно утыкаюсь в монитор, как будто только что не было ничего. Я не слышал. Не знаю. Понятия не имею ни о чём. Слышу возгласы отца и матери. Хлопок двери. Звонок. Всё вперемешку, не по порядку. Всё мешается в голове. Плевать. Плевать. Плевать. Вот дверь отворяется. Прямо за спиной. За моей спиной… ты вернулся. Пришёл. А я уже было поверил, что тебя вовсе нет. Веришь? Не хочу поворачиваться. Не хочу, но делаю это. Вопреки всему. Мне так больно, так тошно, так перекручивает и жжёт душу. Но я поворачиваюсь и смотрю на тебя. Братик… Лёша… такой же. Как всегда. Такой же… как будто не было ничего. Только левая кисть вся в гипсе, словно причудливая перчатка. А глаза – какие-то неземные и обреченно-спокойные. Глядя на тебя, я будто в транс впал. Будто на машине времени вдруг вернулся во время, пока ещё не совершил непоправимое. Я поднялся, подойдя к тебе, и попытался тронуть тебя за уже, как казалось, невредимую щёку. За лицо, которое не выражало больше ужаса, смятения и страха… Но ты вдруг дёрнулся, метнувшись к двери, вжавшись в неё спиной и замотав головой… ты не говорил ни слова, только брыкался, мычал и медленно сползал на ковёр… я смотрел на тебя, как на экзотическое насекомое. Я знал, что оно погибнет, оказавшись в климате суровой России. Знал, но не мог не привезти его. Знал, но всё равно смотрел на его гибель с лицом, будто хоронил любимого. Практически и хоронил… я присел на корточки, глядя тебе в глаза и пытаясь понять хоть что-то. Но твой взгляд выражал только дикий, первозданный ужас. Ужас ко мне. * * * Так странно это всё. Ты не можешь говорить, и между нами теперь как будто толстая стеклянная стена. Хотя, разве не этого я сам хотел когда-то? Разве не хотел, чтобы ты делал вид, что меня нет, не трогал меня, не приставал ко мне? Да, этого… но не так… не когда я знаю, что я сделал с тобой и почему ты теперь всё время молчишь. Врачи сказали, что ты онемел от шока. Скорее всего, из-за того, что тебя изнасиловали. Ещё бы, не онемеешь тут… мне было очень стыдно смотреть на тебя. Уверен, в моём взгляде сквозила бы жалость, но… не мерзко ли — жалеть тебя после того, как сам сделал с тобой всё это… Лёшенька… Ты ничего не говорил и словно существовал в своем мирке. В мирке, где неудобно было жить с одной рукой, когда вторая была покалечена. И никого не попросишь помочь тебе одеться. И не скажешь никому вслух о своих страхах. Зайдя на кухню, ты ощутимо напрягся, увидев там меня, делающего бутерброды. Ты встал в проходе, задумавшись, но после, всё же, с опаской прошёл внутрь, встав возле стола и неуклюже начав делать себе кофе. Не будет же так всегда… я должен сделать что-то. Должен. — Лёша… Ты не повернулся, словно меня не услышав. — Лёшенька… В этот раз тебя передёрнуло, но ты снова даже не подумал обратить на меня внимание. Едва ты повернулся, чтобы пойти к чайнику, я упал перед тобой на колени. Теперь ты уже не смог меня проигнорировать, остановившись и чуть не уронив кружку. Ты удивлённо на меня посмотрел, замерев. — Лёшка, прости меня… — тихо попросил я, потянувшись к твоим ногам, но так и не посмев к тебе прикоснуться. — Лёша… я тебя люблю. Я так тебя люблю… тогда… это был не я, Лёш! Не я… Кир мне какие-то колёса втюхал, и… Ты просто не стал дальше слушать, обойдя меня, налив в чашку кипяток и уйдя из кухни прочь. Я понурил голову, так и не вставая с пола. Что я за дурак… кто такое простит?.. Но что же мне делать… В дверь раздался звонок. Всё-таки пришлось встать и открыть. На порог зашла мать, вручив мне сумки и немного запыхавшись. — Стас, я раздеваться не буду, нам пора уже. Скажи Лёше, чтобы одевался, психолог ждёт уже. Я кивнул, поставив сумки на кухне, а после зайдя в нашу комнату и передав тебе послание матери. Вернувшись, я стал разбирать и раскладывать покупки. Уже через пять минут ты, одетый, вышел в коридор, к матери, и вы ушли. Ты теперь по вечерам посещал психотерапевта. Пытался снять твой стрессовый блок, который мешал тебе говорить. Хотя я, почему-то, не очень-то верил в эти сомнительные каждодневные процедуры… мне уже казалось, ты никогда не заговоришь… со мной, по крайней мере. Я теперь даже мечтать не смею о том, чтобы поцеловать тебя… даже мечтать. Мне теперь за счастье, даже если тебе просто будет хорошо… ненавидь меня, убей меня, но не страдай больше, пожалуйста… Весь следующий день на душе скребли кошки. Плохое предчувствие. Даже поганое. Хотя… я теперь всегда себя так ощущал. Ничего странного, думаю. Однако для меня это был повод, чтобы уйти уже после второго урока. Я всё равно думаю только об одном, какой от меня прок… нажраться бы сейчас… впрочем… нажрался уже один раз. И сказать, что это кончилось плохо — ничего не сказать. Тихо открываю входную дверь. Ты ещё спишь, наверное… не хотелось будить тебя. Однако войдя, я услышал тихий плеск воды. Проснулся и пошёл в душ?.. Но откуда такое чувство странное… походя мимо ванной, я на всякий случай заглянул, дверь всё равно была распахнута. Ты сидел в ванной прямо в одежде, включив воду, с ножом в руке, занесённым над запястьем. Ты дрожал, кусая губы и примериваясь к вене, и вот, всё-таки, резко, с небольшим размахом вонзил остриё в запястье, вскрикнув. С трудом поборов оцепенение, я распахнул дверь ещё сильнее, так, что она ударилась о стену, вбежал внутрь, выхватил у тебя нож, кинув в сторону, схватил твою пораненную руку, которая и без того была в гипсе… так, судя по кровотечению — мимо вены ты всё-таки промазал, сколько бы не примерялся… но всё равно зажимаю рану, задавливая в себе желание треснуть тебя по лицу. Вырываешься, пытаясь отнять руку, мычишь, бьёшь меня. Пытаюсь перехватить и вторую твою руку, но в итоге не удерживаю равновесие и валюсь в ванную. Пытаешься меня отпихнуть, отодвинуться, но ванная тесная, потому волей-неволей прижимаешься ко мне, сколько бы ни отбивался. Сильно стискиваю твои запястья, прикрикнув: — Успокойся, Лёша! Успокойся, тебе говорят! Но ты продолжал брыкаться, больно пихаясь локтями и коленями, один раз даже заехав мне по самому дорогому. — Лёша!!! Блядь, я всё равно не смогу вылезти, пока ты брыкаешься, успокойся, я сказал! Видимо, всё-таки включив логику, пихаться ты перестал. Однако вперился в меня обиженным взглядом израненного зверя. — Я сейчас вылезу, принесу бинты, и мы обработаем рану. Хорошо? А пока — сиди и не двигайся. Договорились? Несмелые кивки в ответ. Вздохнув, я очень осторожно поднялся, вылез из ванны, взял на кухне в аптечке бинты с марганцовкой и всё принёс в ванную, где ты покорно сидел, как я тебя и оставил. Умничка. В стакане я развёл немного марганцовки, обработал порез, после чего аккуратно, насколько умел, наложил бинты. Едва я завязал второй узел, для надёжности, ты, до сего момента покорно переносивший мои пытки, выдернул у меня руку, прижав к своей груди. — Лёшка… ну что же ты делаешь, а?.. — я закрутил краны, сев возле ванной на колени и опершись на бортик. Ты отвернулся к стенке. — Лёша… не смей этого делать, слышишь? У тебя же семья… ты хоть представляешь, что с родителями будет? Когда случилось… всё это… мать чуть ли не без перерыва плакала. Даже когда уже знала, что всё будет в порядке. И вообще… всё образуется. Ты в этом году школу оканчиваешь. Сдашь экзамены, уедешь учиться и больше никогда меня не увидишь. Ты только потерпи… ты к психотерапевту ходишь. Он тебе поможет. Ты повернулся, очень выразительно на меня посмотрев. Тебе явно безумно хотелось сказать что-то, но ты не мог, потому лишь смотрел. Поджав губы, я шепнул уже какое-то ставшее дежурным «прости», и встал, удалившись прочь. Меня всего трясло. Господи… а если бы я не ушёл с уроков? Или если бы пришёл немного позже, где-то задержался… подумать страшно… как ты мог такое с собой пытаться сотворить? Неужели я сделал тебе настолько плохо, что ты жить больше не хочешь? Это я не должен жить хотеть… я, а не ты… Взгляд упал на нож, который я, как оказалось, кинул в коридор. Я поднял его, вернувшись в ванную. Ты так и сидел в ней, глядя в одну точку. — Лёша… — негромко позвал я. — Ну хочешь… меня убей. Хочешь? Я всё равно никогда не горел особым желанием жить… а ты должен… ты замечательный. А я… я не только бесполезный… но ещё и стольким дорогим мне людям навредил. Я такая никчёмная скотина… убей меня, а?.. Тебе ведь хочется? — я протянул тебе нож рукоятью вперёд, но ты испуганно метнулся назад, отстранившись как можно дальше. — Впрочем… ты прав. Не нужны тебе проблемы. Я сам. Но не сейчас, ведь будет подозрительно, что ты был здесь, а я в это время… я потом, хорошо? Выберу момент, чтобы тебя не подозревали ни в чём… всё будет хорошо, — я поднялся, развернувшись, но ты схватил меня за низ белой футболки, остановив. Я развернулся, недоумённо на тебя посмотрев. Ты замотал головой, глядя мне в глаза. — Ты не хочешь? — кивок. — Значит ли это… — замер я, — что у меня есть шанс?.. — я глядел на тебя с опаской, жутко боясь ответа. И случилось именно то, от чего меня потряхивало. Ты отрицательно помотал головой, после отпустив мою футболку и отвернувшись к стене. — Я мучаюсь, Лёш… просто, чтобы ты знал. Я безумно мучаюсь. Так, что даже, наверное, если всё-таки убью себя, не попаду ни в какой ад, а останусь здесь, потому что ад по сравнению с этим будет мне курортом. Сказав это, я ушёл в нашу комнату. Надеюсь, тебе хоть немного лучше от осознания того, как мне плохо?.. Хотя, о чём я… тебе, конечно, хуже. Но просто, чтобы ты знал… я очень страдаю. * * * — Мама… — Что? — Тебе не надоело? — я повернулся к матери, не переставая накладывать себе рагу в тарелку. Она уже сидела за столом, перекусывая какой-то диетической кашей. Что ни говори, а мать у нас довольно красивая, хотя и всё время мнит себя полной. Ты, кстати, очень похож на неё красивыми, строгими и правильными чертами лица. А я вот в отца, напоминаю, скорее, какой-нибудь идеал американских фильмов ужасов шестидесятых годов. Ходячий скелет. Всё никак за себя не возьмусь. — О чём ты? Я сел напротив, положив ложку в тарелку, но к еде пока не приступая. — Этот шарлатан уже второй месяц тянет из нас деньги. А Лёше лучше не становится, — озвучил я, наконец, то, что уже очень давно и сильно меня беспокоит. — Стас… — мать взяла меня за руку, слегка сжав. — Я тебе уже говорила. Это сложный и длительный курс процедур. Не всё сразу. Я понимаю, что ты переживаешь. Но нужно потерпеть. Лёша перенёс очень тяжёлое испытание, и не бывает, чтобы после такого быстро восстанавливались. Всё будет хорошо, — вздохнув, мать помешала кофе и сделала глоток. — Кстати, об этом. Сегодня у вас в школе собрание, ты же помнишь? —…ну да, — постарался как можно невозмутимее ответить я. Собрание? Охренеть. — Мне нужно пойти. А у отца сегодня много работы, завтра сдавать отчёт. —…и к чему ты это всё? — нахмурился я. — Я хочу, чтобы ты завтра отвёл Лёшу к психотерапевту. — Я? Мам, но… он вообще меня старше на год, дорогу, думаю, помнит… он сам не дойдёт?.. — стал сразу же отпираться я. Ты же видеть меня не хочешь… все это время я как мог старался хоть немного сгладить углы между нами, но… всё безрезультатно. Я делал тебе приятные мелочи: готовил поесть, делал кофе, покупал что-то вкусное… но ты по-прежнему шугался при виде меня и упорно отпихивал мои попытки сделать для тебя хоть что-то, так, словно они были тебе отвратительны… впрочем, так оно и есть. Отвратительны. И на меня ты смотрел, словно на мерзкую грязь на новеньких фирменных белых кроссовках. — Стас, ну как ты можешь такое говорить?.. Ты же знаешь, что произошло. Я не могу отпустить его одного. Он в таком состоянии… Стас, пожалуйста. Я тебя о мелочи прошу, прошу о брате позаботиться. Просто отвести его к психотерапевту. Ты чего так ведёшь себя?.. — всерьёз поражалась моей реакции мать. Ну вот, я почувствовал себя ещё большей скотиной… хотя куда уж больше. — Извини, мам… я отведу, — покорно кивнул я. — Умница, — мать встала, поцеловав меня в макушку, и пошла мыть посуду. Я же, захватив свой уже остывший ужин, удалился в зал. Ты мне точно не обрадуешься… * * * Как я и ожидал, всю дорогу до больничного комплекса мы шли молча. Хотя, а как же ещё, ты ведь говорить не можешь. Впрочем, если бы и мог, то не стал бы. Я невольно вздохнул, бросив на тебя короткий взгляд. Мы шли примерно в метре друг от друга. Мне не хотелось смущать тебя своим присутствием, я и без того тебе отвратителен. — Здесь? — спросил я, когда мы оказались перед, как мне показалось, нужной дверью. Ты кивнул, зайдя за неё, я же остался в приёмной. Устроился на довольно удобном стульчике, заткнул уши наушниками и закрыл глаза. В последнее время я окончательно пристрастился к грубой музыке, которую так называемые «обыватели» любят обзывать дьявольским шумом. Бешеный рваный ритм, гроул. Эта музыка взбивает мозги, словно миксер. Мне это нужно. Когда я слышу такую музыку — не могу о чём-то думать. И это меня спасает. «Солёные капли стекают вниз, Путаясь в нитях твоих ресниц… Тонкий света луч жжёт мне глаза… Я хочу… но так боюсь сказать тебе, Что меня растворит рассвет… И я уже не услышу твой ответ. Нет, я не смог этот крест нести. Я не вернусь, меня… Прости! Я не смог закрыть глаза. Я не знал, как мне выбраться из-под земли! Теперь я лишь сырая роса На тёплом трупе нашей любви. Той, что оставила в сердце… Имя твоё…» Эта песня включилась случайно. Старая. Странно было бы называть её любимой. Но близкая. Пробирающая. Всегда вызывает во мне очень сильные чувства. Мне всегда казалось, словно она была написана про нас… но вот я и сказал. Сказал прежде, чем меня растворил рассвет. И даже ответ твой услышал. Лучше бы умер… этот ад никогда не закончится, ведь так?.. В кармане настойчиво завибрировал телефон. Я мог даже не смотреть, но рука на автомате потянулась к карману и выудила из его недр телефон. «Кирилл». Я ни капельки не удивился. Последние пару недель он отчаянно мне названивал, вероятно, надеясь, что я отвечу ему голосом лилейной женушки или начну неистово извиняться за ту свою обмолвку под кайфом. Черта с два. Это Кир подкинул мне эти колеса. Мог бы подумать своей головой, как эта отрава повлияет на подростковый мозг. Никогда ему не прощу его глупости. И моего преступления… Увидев, что дверь отворилась, я снял наушники, поспешно сунув телефон обратно, отключив плеер, поднял голову и… обомлел. Ты вышел из кабинета и… улыбался… легко, почти незаметно, но улыбался. Ты не улыбался с тех самых пор, как с этой расстался… после всего остального — тем более. А тут вдруг… Правда, увидев меня, ты вновь помрачнел. Опомнившись, очнувшись от волшебства твоей улыбки, я подскочил, двинувшись в сторону выхода из здания. Лёша… я так хочу поцеловать тебя… просто поцеловать. Нежно. Осторожно. Сейчас, после всего, мне уже кажется, что, не сотвори я такого ужаса, скажи тебе обо всём просто так, попроси поцеловать… и ты бы согласился. Но не сейчас. Уж точно не сейчас. Теперь уже никогда… Я шёл от тебя всё так же далеко, засунув руки в карманы джинсов. Погода была хорошей. Уже теплело, и все были безумно рады снять зимние куртки. Сегодня я даже в толстовке пошёл, но сейчас уже жалел. Мы шли по дамбе, так было ближе до дома, и от речки ощутимо тянуло холодом. Вода в темноте такая привлекательная… лёгкий плеск успокаивал. На противоположном берегу стоял дом, на котором висел яркий фонарь, и от него по реке шла чёткая дорога отражённого, переливающегося от течения света. Так красиво… безумно. Аж дыхание перехватывает. Засмотревшись, я не заметил, как с низу, от берега, на нас шли несколько человек, поднимаясь по склону. Ты заметил это и резко ускорил шаг, однако один из парней в два прыжка оказался на дороге и преградил тебе путь, заставив остановиться. Сразу после перегородили дорогу и мне. Среди незнакомых парней я с удивлением узнал Кирилла. Рассматривая его во все глаза, я и не заметил, как тебя отгородили от меня, взяв в кольцо. Я не сразу оценил, что вообще происходит. Едва я кинулся к тебе, меня тоже окружили со всех сторон. Я затравленно взглянул на Кира, ожидая хоть слова объяснения. Он, как-то недобро улыбаясь, вышел из толпы немного вперёд, выпятив грудь и расправив плечи. — Мальчики у нас зарвались, ребят. Им явно не хватает нашего ценного урока, — усмехнулся парень, обратившись к толпе, при этом цокнув языком. — Что происходит, Кирилл? Кто эти ребята? — я хмурился, затравленно озираясь по сторонам и ища лазейки между живой оградой, но плотные ряды не предполагали даже маленькой щелки, куда бы я мог проскользнуть. — Считай, что я возвращаю должок, любимый, — улыбка сползла с губ парня, и он подошел ко мне вплотную. Его взгляд буравил меня, изничтожая просто в труху. И это мой Кир? Не верю… — Кир, зачем тебе это? Тебе это что-то даст? Я думал, мы тогда разошлись и всё на этом, — я нервно прикусил губу, прислушиваясь, в порядке ли ты там, за этой кольцевидной толпой парней. — Ты никогда не отличался особой склонностью к работе головой, — пренебрежительно отозвался Кирилл, фыркнув. Вот же гнида, на пустом месте лепит оскорбления. Бесполезно с ним разговаривать. — Знаешь, страшненькие дети, когда вырастают и становятся красивыми, в большинстве своем клянутся себе в том, что их никогда больше никто не посмеет обидеть. А вот ты, малыш, — парень сомкнул свой пальцы на моём плече, больно сжав, — очень сильно меня обидел. Даже, скорее, не ты. А твой ублюдский братец, заменой которому, как оказалось, я был. — Не трогай Лёшу, — попросил я о самом главном. — Со мной делай, что хочешь. Но его не трогай. Он тебе ничего не сделал. — Я сам буду решать, кого мне трогать, а кого — нет, сопляк, — ещё больше нахмурился Кирилл, пихнув меня в грудь и заставив упасть в чьи-то руки, сильно стиснувшие мои плечи. Синяки будут точно. Сбоку, из другого кольца, послышался звук падения, возня, мычание. Я дёрнулся туда, но меня тут же схватили крепче, вернув на место. — Кир, не трогай его, пожалуйста! Хоть убей меня, но его не трогай! Я похолодел, увидев, как один из парней сбоку поигрывает в руках куском тонкой трубы. — Я никогда не прощаю людей, причинивших мне боль, — сквозь зубы процедил Кирилл мне прямо в лицо, пугающе сузив глаза. Сбоку снова послышался твой приглушенный возглас. — Кирилл!… я всё, что скажешь, сделаю, только прошу, не трогай его!… пожалуйста… Кир резко ударил меня по лицу. Я сплюнул в сторону кровь из прикушенного языка, опустив голову. Сбоку послышались чередующиеся звуки ударов и мычание. Я снова стал пытаться вырваться в соседнее кольцо. — Кирилл!!! — уже в отчаянии заорал я, однако за это получил лишь новый удар по лицу. По печени. Почкам. Рёбрам. Быстрая череда ударов. Я невольно сгибался, пытаясь хоть как-то уйти, защититься, но меня крепко держали за руки, фиксируя и делая из меня удобную мишень. Били со знанием дела, не колеблясь. Я не успевал отойти, как наносили новый удар. В сознании пульсировала лишь одна мысль — моему Лешеньке больно. Ему снова больно из-за меня! Когда я уже почти потерял сознание от боли, я вдруг услышал усмешку: — Ну что, по кругу пустим? Я во мгновение покрылся холодным потом, широко распахнув глаза. По кругу?.. А если меня, то… и тебя? Нет, нет, нет! Каким-то животным рывком я всё-таки смог отбиться от сдерживавших меня парней, даже прорвался через кольцо, но меня не медля перехватили руками поперёк торса, надавив на все синяки, и я невольно вскрикнул, согнувшись и ослабев. Меня вдруг стали пихать по кругу, от одного к другому, и каждый отвешивал мне по удару, не давая упасть, хотя я был уже на износе. Перед глазами что-то в последний раз мелькнуло, и я буквально рухнул в темноту… *** — Стас… Стас… — раздавалось где-то вдалеке, хрипло и слабо. Я будто болтался в невесомости. И так больно в затылке… горячо… — Стас, прошу, очнись! Очнись, пожалуйста… пожалуйста… Странное чувство. Будто на лице что-то мокрое. Морщусь, начиная, наконец, ощущать своё тело. Лучше бы не ощущал… кажется, оно болело всё, целиком. Будто оно — один сплошной синяк… кусок боли. Но было и другое. Меня поддерживали очень горячие руки. А на лицо по-прежнему что-то капало. Я чуть приоткрыл глаза, втянул в себя воздух. Этот одеколон… Лёша… но я не могу пошевелиться. Может, я умер?.. Или умираю… — Лёша… Ты встрепенулся, заглянув мне в лицо красными заплаканными и испуганными глазами. — Стас! Ты… ты в порядке? — Не думаю… я, кажется… шевелиться не могу… может, я наконец-то умираю? — Умолкни. Не смей так говорить! Я звоню в скорую, — ты выхватил из кармана телефон, продолжая придерживать меня одной рукой. Я всё-таки смог пошевелить рукой, положив её на твой мобильный. — Не надо… — Да ты в конец охуел?! Что значит «не надо»?! — ты отпихнул мою руку, но я вновь положил её сверху. — То и значит… так будет лучше… тебе и мне… я так хочу… — Помимо общей пульсации боли, к горлу подкатил наждачный ком и стало труднее дышать, — Пожалуйста… позвони чуть позже… когда я уже… Поток слёз из твоих глаз ощутимо увеличился. Ты отчаянно замотал головой. — Нет, нет, нет… не смей даже думать такое! — ты выхватил телефон уже решительнее, всё-таки набрав номер и вызвав скорую. — Сейчас приедут. Потерпи, Стас, хорошо? Прошу тебя, потерпи… — ты схватил меня за руку, крепко её сжав. — Пусть они не успеют… — Заткнись. Просто заткнись. Нет… говори. Лучше говори со мной. Но чушь не неси. — Лёша… Я все это заслужил, — я скривился, застонав, ибо вдруг сильно кольнуло в сердце. Ты ахнул, испуганно замерев. — Тише… кольнуло просто… — я попытался глубоко вдохнуть, но в груди от этого стало так больно, что я невольно закашлялся. И дышать мог только мелко и часто. Хотя уже даже этого не хотелось. — Прекрати… прекрати же ты, наконец… — говорил ты срывающимся голосом. — Я… я… я никогда не хотел тебе смерти… никогда! Стасик… — Лёш… знаю, ты ненавидишь меня… но… если я правда умираю… можешь… сделать для меня кое-что?.. — Что?.. — ты шумно сглотнул, шмыгнув носом и вновь прикусив и без того разбитую губу. Нет… не могу попросить. Не могу. Не смею. Я не заслужил… — Нет… забудь. Я просто… рад, что ты рядом… — я прикрыл глаза, чувствуя, что проваливаюсь в мягкую приятную тьму. — Стас! Твой возглас заставил меня вновь открыть глаза, резко придя в чувства. — Не смей отключаться… — Лёш… мне так больно… очень больно… отпусти меня, там так мягко… — И думать не смей! — ты вновь встряхнул меня, заставив поморщиться от боли. — Не смей, Стас… если хоть немного меня любишь — не смей… — Очень люблю… Вдалеке послышались звуки сирены. Возле нас остановилась машина скорой помощи, выбежали врачи, отпихивая тебя и принимаясь осматривать мои повреждения. Меня погрузили в машину и, наконец, позволили отключиться. Наверно, я больше не проснусь… я правда рад, что ты был рядом. Но как же так… я так и не успел узнать вкус твоих губ… * * * Писк. Противный, монотонный. Так не хотелось выныривать из приятной и мягкой бессознательности, но этот писк… чёрт, как же бесит! Как будильник с утра. Я с трудом разлепил глаза. Чёрт, до чего же ярко… почему всё так бесит… — Очнулся. Олег, врача позови! Голос матери. Чуть поворачиваю голову, сощурившись: и правда, стоит надо мной. — Где Лёша?.. — Я здесь, — берёшь меня за руку, аккуратно сжав. Только сейчас замечаю, что ты сидишь совсем рядом, на стуле. На твоем лице были ссадины, губа разбита и твой правый глаз цвета драгоценного изумруда подернулся лилово-синей пеленой синяка. Со скрежетом в мозгу стали мелькать воспоминания о том, как на нас напали. Как нас окружили. Разделили. Едва не разлучили насовсем… — Ты в порядке?.. — Дурак, за себя бы побеспокоился… — чуть ли не обиженно ответил мне ты. В палату быстро прошёл врач в сопровождении отца. Он осмотрел меня, показания приборов, задал пару вопросов. Потерев подбородок, он позвал родителей в коридор, поговорить о моём состоянии. Ты же остался рядом. — Что врачи говорят?.. — Много внутренних повреждений… сотрясение… но главное — сломано два ребра. Один осколок кости был в таком положении, что… лишнее движение, лишний удар по нему, и… в общем… врачи бы ничем не помогли, — ты закусил губу. Глаза блестели, но слёз всё-таки не было. — Это что… меня подлатали уже? Кивки головы в ответ. — Теперь пойдёшь на поправку. Только дергайся поменьше… — Я рад, что ты заговорил… — вдруг опомнился я. — Ах это... — Ты отвел взгляд и немного опустил голову. — Я просто очень сильно испугался за тебя. — Я бы на твоём месте подыхать меня оставил… — честно признался я, тоже отведя взгляд в сторону. — Стас, послушай… — ты осторожно повернул мою голову, заставив вновь на тебя посмотреть. Смотреть на тебя, вновь изувеченного по моей вине, было просто невыносимо. Я поджал губы: — Нет, Лёш… я не хочу ничего слушать… лучше просто скажи… ты хочешь, чтобы я исчез?.. Одно твоё слово — и я сделаю это. Я найду, куда пойти, если так тебе будет легче… — Стас, — твёрдо. — Ты мой брат. Я не могу так. Я хочу, чтобы всё было по-прежнему. Ну, как по-прежнему… ведь теперь я всё знаю, и тебе больше нет смысла отгораживаться от меня. — Разве после того, что я натворил, сможет всё стать хоть сколько-нибудь по-прежнему?.. — А нам кто-то мешает попытаться? — слабо улыбнулся ты. — Не нужно рубить с плеча. Я вновь отвёл взгляд. Я не верил, что жизнь может вернуться в прежнее русло. Совсем не верил. Я всегда буду помнить. Ты всегда будешь помнить этот ужас… это навсегда останется между нами. Но, несмотря на всё, я слабо покивал в знак согласия. — Хорошо… могу я спросить? — Конечно… — Как давно ты… скрываешь эти чувства ко мне? — выдохнул ты с опаской, тихо-тихо, почти одними губами, будто мы были где-то в горах и ты боялся, что твой голос вызовет лавину. Но я понял тебя. — Не знаю… до конца осознал, наверное, лет так в тринадцать… двенадцать, может. — Всё это время ты испытывал такое… а я… — ты как-то по-детски виновато поджал губы. — Прости. — За что? — удивился я. — Это ты прости… за всё. Откуда же ты мог предположить такое… что твой брат — больной ублюдок… — Стас, не говори так, — вяло отмахнулся ты, хотя сам, наверное, понимал, что только так меня и можно назвать. — Но ты ведь понимаешь… я нормальный… в смысле… в смысле гетеро. И вообще… в общем, я сейчас море лишнего наговорю. Я и так знаю, что понимаешь. Потому… давай попробуем жить нормально. Когда поправишься. Теперь я знаю, потому… ты мне говори, если где-то я переступаю грань, делаю тебе неприятно. Хорошо? Всё будет отлично. Я покивал в ответ. Мне и самому безумно хотелось верить в это. Впрочем… я верю тебе. Если ты говоришь, что всё будет хорошо, значит, так оно и будет. — Ещё, Стас… ты не против? — немного смущённо спросил ты, сильнее сжав мою руку. — М?.. Едва ты открыл рот, в палату вошли родители в сопровождении врача. — Пять минут, не больше. Ему нужен покой. Навестить можно завтра, в приёмные часы, — скомандовал врач, после закрыв дверь палаты. Родители, как и полагается, поплакали надо мной пять минут, а после меня оставили одного. Наедине с этой чертовски противной пищалкой и думами о том, что же ты всё-таки не успел мне сказать…