Удары судьбы

Мирное утро над Стамбулом почти не достигло покоев хасеки-султан. Хюррем стояла у решётчатого окна, вглядываясь в дымку над Босфором. На ней — лёгкий халат из красного шелка, но глаза были холодны и внимательны, как у генерала перед битвой. За ней тихо вошла Шах Султан. Её мягкий шаг не отвлёк Хюррем — она уже знала, кто это. — Говорят, в старом крыле гарема, где хранят старые ковры, снова замечены движения, — сказала Шах, подходя ближе. — Возможно, не мыши. Возможно, призраки прошлого. Хюррем медленно обернулась. — Призрак, который умеет дышать. Фирузе. Она жива. И она здесь, во дворце. Просто надела другую маску. — Почему ты так уверена? — Потому что всё слишком тихо. А тишина — её излюбленное оружие. Она действует не сама, она вплетает себя в чужие руки. Если Мустафа уже в Стамбуле, как мы подозреваем… они работают вместе. Шах Султан нахмурилась: — Ты веришь, что Мустафа стал союзником Фирузе? Хюррем села, скрестив руки на коленях. — Он стал её орудием. Или наоборот. Неважно. Он ненавидит меня. Думает, я угрожаю его праву на трон. Думает, я плету интриги, чтобы продвинуть своих сыновей. — А ты это делаешь? — Я защищаю их. Я — мать восьмерых детей. Михримах, моя звезда. Мурад, гордый и прямой. Ибрагим, тихий, но зоркий. Баязид — сердце огня. Селим — терпеливый и умный. Айше-Хюмашах — светлая и сильная. Джихангир — с телом хрупким, но душой льва. Гевхерхан — кроткая, но проницательная. — И ты защищаешь их так, как умеешь, — вздохнула Шах. — Но Мустафа — тоже сын султана. И любимец янычар. — Он стал опасным, потому что жаждет власти, не осознавая, что ей надо соответствовать. Пауза. Хюррем сжала губы. — Между нами не было доверия с самого начала. Его мать, Махидевран, с детства учила его: я — враг. Он считает, что я — причина всех его бед, изгнания его матери, потери влияния. Он не видит, что давно сам выбрал путь противостояния. — Тогда… нам стоит готовиться к буре, — произнесла Шах. — Он уже в городе. И Фирузе здесь. Мы между двумя волками. Тайный коридор за гаремом. Вечер. Женщина в сером покрывале двигалась в тени, мягко ступая по каменному полу. Она не привлекала внимания. Ни слуги, ни наложницы не знали её имени. Некоторые считали, что она — старшая служанка одного из визирей. Другие — что это безмолвная лекарка. Но она знала каждый изгиб дворца. Фирузе. Живая. Выждавшая. Невидимая. Она остановилась у решётки, через которую просматривался внутренний двор. Отсюда был виден один из садов, где часто гулял шехзаде Махмуд и её дочка Фатьма — Они выросли, — произнесла она шёпотом. — А я осталась в пыли. Позади неё появился силуэт. Высокий, крепкий. — Вы рискуете, появляясь во дворце, — сказал Мустафа, выходя из тени. — Если Хюррем Султан узнает… — Она узнает. Поздно. Я — её карма, Шехзаде. Она разрушила мою жизнь. Мою любовь. Моё будущее. Теперь я заберу её. Мустафа сжал челюсти: — Но не через кровь. Мы не убийцы. Фирузе взглянула на него, с горечью: — Ты — сын падишаха. А я — женщина, которую он выбросил ради Хюррем. Моя любовь стала проклятием. Так что нет, Мустафа. Я не убийца. Я — равновесие. Мустафа отвёл взгляд. — Я здесь, чтобы защитить своё право. Но если ты начнёшь войну... ты сделаешь меня её частью. — Не волнуйтесь. Я не начну войну. Я просто позволю Хюррем поверить, что она победила. И тогда… удар будет особенно точен. Покои Сулеймана. Ночь. Сулейман сидел один, рассматривая золотую пластинку с выгравированной надписью. Это был амулет Хюррем — она подарила ему его в первый год их любви. Он услышал шаги. Она вошла, не спросив разрешения. В её глазах была усталость, но и сила. — Я знаю, ты сомневаешься, — сказала Хюррем. — В ком — во мне, в Мустафе, в себе… Сулейман поднял на неё глаза: — Я устал от подозрений. От криков. От крови. От борьбы среди тех, кого я люблю. Хюррем подошла ближе, села на колени у его ног. — Тогда позволь мне напомнить, как ты любил. Когда мы были только ты и я. Когда не было зависти, сыновей, дворца… Только одна рука в другой. Он коснулся её лица. Молча. Медленно. — Это всё ещё во мне, — прошептал он. — Но ты стала огнём. А я — человек, сгорающий. — Тогда позволь мне быть огнём, который тебя согреет. Не сожжёт. Не сейчас. Он поцеловал её лоб, долго держал её у груди. — Дворец рушится. Но если мы рядом… он устоит.