Удары судьбы

Прошло шесть лет. Дворец Топкапы изменился — стал строже, тише, хищнее. В коридорах не смеялись, только шептались. Даже павлины на террасах стали выглядеть настороженными. Но главное изменилось — дети Хюррем больше не были детьми. Наследие Хюррем: восемь сердец, одно пламя Михримах — уже не девочка, а юная женщина с тонким умом и острым языком. Её взгляд напоминал взгляд матери — сдержанный, но всевидящий. Мурад, её старший брат, отличался спокойной уверенностью. Он был любимцем воинов и кади — вызывал уважение, не требуя его. Ибрагим — молчаливый и задумчивый, всё чаще проводил время с книгами и звёздами, чем с оружием. В нём было что-то от Матьяса, венгерского отца Хюррем — глубокая даль. Баязид — вспыльчив, решителен, всегда готов вступить в спор. Он не боялся говорить правду — даже если она обжигала. Селим — хитрый и гибкий. Он говорил мало, но всегда точно. Его слуги называли его "теневым львом". Айше-Хюмашах стала зеркалом Михримах — гордая, с царской грацией, даже в детской манере держать голову. Джихангир — нежный, болезненный, но с глазами, полными мудрости. Его часто видели в садах, беседующим с факихами и учёными. Его слово могло остановить ссору. Гевхерхан — кроткая, тихая, но наблюдательная. Её слуги говорили, что она слышит всё, что не сказано. Мустафа и Хюррем: вторая война Сулейман всё чаще уединялся. Он не уставал от криков совета, тяжести решений. Всё больше он полагался на письма и советы Мурада — уже не только как сына, но как союзника, одного из наследников и хранителя равновесия. Но Мустафа, наместник Манисы, стал угрозой, которая не исчезала — лишь меняла облик. Он отправлял ко двору письма, наполненные почтением, но за строками читалась холодная угроза: "Мои братья растут. Как долго будет сохраняться мир?" Он готовился. Формировал связи в армии. Подкупал эмиров. И Хюррем знала: одна искра — и кровь прольётся между сыновьями султана. Фирузе: возвращение из тени Фирузе больше не пряталась в старых крыльях гарема. Она не приближалась к султану, не искала хальвета, не вызывала слёз. Она стала идейной тенью. Её лицо больше никто не узнавал. Она носила все тоже имя . И была приближённой к одной из жён покойного великого визиря. Она плела сети из новых наложниц, старых служанок, забытых евнухов. Она вербовала обиженных, незамеченных, тех, кого Хюррем случайно задела — или осознанно наказала. — Война не всегда начинается с меча, — шептала она. — Иногда она начинается с капли яда в чае. Семья в разломе: Хатидже и Ибрагим Хатидже Султан всё ещё хранила жемчужину, подаренную Ибрагимом в день их помолвки. Она жила в уединении, редко появлялась при дворе. Ибрагим, с виду преданный султану и государственным делам, тайно содержал дом в Галате. Там жила женщина — простая, красивая, по имени Лейла. У неё был сын — мальчик, тёмноволосый, с глазами, похожими на глаза самого Ибрагима. Хатидже узнала об этом случайно — её слуга выследил Ибрагима. Сначала она не поверила. Но когда увидела ребёнка — всё стало ясно. — Ты предал меня дважды, Ибрагим, — прошептала она. — Сначала любовью, потом правдой. Новая угроза: неожиданный поворот В одну из ночей Джихангир, который часто читал в садах, подслушал разговор между двумя евнухами. — Слухи ходят… кто-то из приближённых Мустафы встречался с женщиной, что называет себя "настоящей хасеки". — Фирузе? — Говорят, у неё есть доказательства... что Хюррем не законная жена. Что никакого никаха не было. Хюррем, узнав об этом, сжала зубы: — Она хочет не просто лишить меня титула. Она хочет лишить моих детей права на трон. Дождь лился над Топкапы, как будто само небо пыталось смыть следы интриг и крови, оставшиеся после очередного удара в сердце империи. Дворец казался молчаливым, но в его стенах кипела жизнь — скрытая, ядовитая, опасная. В покоях Хюррем стояла тишина. Только шорох шагов Михримах, ставшей грациозной и решительной, нарушал напряжение. Она вошла без стука, сжатый свиток в руке. — Мама, у нас проблема. Мустафа усилил войска в Манисе. И… Махмуд. Он снова пишет отцу. Хюррем подняла голову. Имя этого мальчика она не слышала вслух уже давно. — Сын Фирузе? — Да. Ему четырнадцать. Он умен, воспитан на мечте матери — о мести. Он пишет, что султан забыл его, но народ — нет. И что он готов доказать, что достоин быть шехзаде, как и Мустафа. Хюррем встала. Она чувствовала, как поднимается старая волна ненависти. — Значит, Фирузе не просто вернулась. Она растила оружие. Двоих. Махмуд и Фатьма — они не дети. Они пешки. Или… уже фигуры. Тем временем в далёком уголке старого сада Топкапы, где тени гуще, чем свет, Фирузе тихо говорила с Махмудом. — Ты не должен бояться. В тебе кровь Падишаха. Ты — сын величия, а не служанки. И сестра твоя Фатьма — она станет султаной чужой державы. Мы не будем рабами их прошлого. Мы — будущее. Махмуд сжал кулак. — А если он не признает меня? Фирузе опустила взгляд. — Тогда мы возьмём то, что нам принадлежит. Словами. Или мечом. В другом конце дворца султан Сулейман молча сидел у ложа Баязида, ещё слабого после недавнего покушения. Его лицо было усталым, но в глазах — вновь просыпался огонь. — Каждый из моих сыновей — это борьба. Мечта. Угроза. — Но кто из них сердце твоё, повелитель? — прозвучал тихий голос Хюррем за спиной. — Кто из них твоя душа? Он обернулся к ней. — Ты знаешь ответ. Даже если я молчу. Хюррем подошла ближе. Их руки коснулись. Между ними было всё — и любовь, и кровь, и предательство, и прощение. — Мустафа готовит переворот, — прошептала она. — А в тени уже вырастают его союзники — твой сын от Фирузе и твой дети от Махидевран. Орхан и Бейхан. Вокруг них плетётся сеть. Кто следующий? — Не знаю… — Сулейман закрыл глаза. — Но я устал терять. В тот же день к Шах-султан, сводной сестре султана и ближайшей подруге Хюррем, привели Фатьму. Молчаливая, с тяжёлым взглядом, девочка напоминала Фирузе до пугающей точности. Шах внимательно разглядывала её. — Что ты хочешь от этой жизни, Фатьма? — Свободу для матери. И трон для брата, — ответила девочка без колебаний. Шах нахмурилась. — Трон — это не игрушка, дитя. Это кровь. Слёзы. Ты готова к этому? Фатьма не ответила. Только смотрела. И в этом взгляде было больше взрослости, чем во взгляде многих военачальников. А тем временем из Манисы пришло послание: Мустафа собирает тайный совет. Он заключил неофициальный союз с одним из беков на востоке, а Махидевран готовит помолвку Бейхан с дочерью правителя Эрзурума. — Он строит династию, — произнесла Хюррем, читая письмо. — Пока мы думаем, как защититься, он строит армию. В тот же вечер, когда солнце уходило за горизонт, в покои Хюррем пришёл Сулейман. Он молча встал у окна. Хюррем подошла сзади и медленно положила руки ему на плечи. — Мы прожили слишком много лет во вражде. И я совершила ошибки. Но не ошибайся — всё, что я делала, было ради наших детей. Он обернулся. В его взгляде — усталость и любовь, горечь и признание. — Я был слеп. И слишком долго позволял яду разливаться под моими ногами. Но теперь — я проснулся. — Тогда держи меня за руку, — прошептала Хюррем. — Потому что буря будет страшной. Он наклонился к ней, и их лбы соприкоснулись. — До самого конца. А где-то в тени колонн, в заброшенной части гарема, мальчик по имени Кемаль, сын Ибрагима Паши и некой женщины из Венеции, слушал, как кто-то шепчет его имя. — Кемаль… у тебя великая кровь. Ты должен выбрать, чья она: предателя или героя…