Удары судьбы

Султанский дворец тонул в закатном свете. Над Босфором медленно опускалась вечерняя дымка, смешивая золото с багровыми тенями. В одном из уединённых садов, среди апельсиновых деревьев, играл ребёнок. Его звали Кемаль, ему было всего семь — но в его взгляде было что-то взрослое. Тяжёлое. Настороженное. Он знал, что его зовут не так, как других. Он не сын Хюррем, не сын Фирузе, не шехзаде. Он — Кемаль сын Ибрагим, сын великого визиря и женщины, которая умерла, когда он ещё не говорил словами. Про неё говорили: «она была из Праги», «её привезли по ошибке, но судьба решила иначе». — Кемаль, — позвал его девичий голос. Из-за колонны вышла Мелексима, его старшая сводная сестра, дочь Ибрагима и Хатидже. Ей было около десяти лет, она была красива, тиха и рассудительна. Мелексима с ранних лет принимала Кемаля как родного. — Отец зовёт тебя, — сказала она. — Ты опять сбежал из учёбы. — Я не люблю арабскую грамматику, — буркнул он. — Она кусается. Мелексима усмехнулась, но в её глазах мелькнула тревога. Ибрагим Паша был строг, особенно с сыном. Он не часто показывал отцовскую привязанность — но его требования были высоки, почти как у самого султана. Внутри роскошных покоев, украшенных персидскими коврами и драгоценной каллиграфией, Ибрагим Паша стоял у окна. Рядом с ним — Хатидже-султан, сдержанно прекрасная, с глазами, в которых с годами поселилось много сомнений. — Он всё ещё не может принять во внимание, что Кемаль — другой, — сказала она. — Не как Мелексима. Не как Мустафа. — Он — мой сын, — сухо ответил Ибрагим. — А значит, он должен быть готов. Мир не пощадит его, потому что он дитя без титула. — Он не просил быть втянутым в игры… Он просто хочет знать, за что его избегают. Паша отвернулся. — В этом дворце не спрашивают, хотят ли дети быть оружием. Их просто точат. Тем временем, в покоях Хюррем, напряжение росло. Она не доверяла ни Фирузе, чьё имя вновь шепталось среди служанок, ни Махидевран, которая присылала послания из Манисы, полные двусмысленных угроз. Но больше всего она тревожилась из-за Мустафы. — Он обосновался слишком уверенно. — Хюррем развернула карту Манисы. — Он получает людей, оружие, золото. Кто финансирует его? — У него старые друзья, — вздохнула Шах-султан. — Но есть слухи, что Фирузе связалась с одним из восточных эмиров. — Фирузе? — Хюррем резко обернулась. — Почему это не удивление ? — Не просто жива. Она молчит. А значит, готовит удар. В зале приёмов Султан Сулейман обсуждал дела с Ибрагимом. Их союз был хрупким, но всё ещё держался. Пока. Между ними — не только дружба, но и сила, которая держала Империю в равновесии. — Шехзаде Мустафа просит разрешения принять посланника из Алеппо, — сказал Ибрагим. — Ему слишком много свободы, — ответил Сулейман, потирая висок. — Он сын, но он уже играет в султана. И Хюррем чувствует это. И дворец — тоже. Пауза. Сулейман посмотрел в глаза Ибрагиму: — А твой сын… Кемаль. Он растёт. Он будет как ты? — Я не знаю, повелитель, — тихо сказал Ибрагим. — Но он учится молчать. Это уже начало. Позднее, в саду, Кемаль сидел рядом с Мелексимой. — Они не смотрят на меня, как на остальных, — сказал он. — Почему? — Потому что ты — особенный. — Или потому что я лишний? Мелексима положила руку на его плечо. — Может, когда-нибудь, ты решишь, кем ты хочешь быть. И тогда никто не посмеет сказать тебе, кто ты. В глубине аллей в тени стояла Фирузе. Переодетая, неузнанная, она наблюдала за ними. Её глаза блестели. — Он растёт, — прошептала она себе. — Он растёт… и он будет моим ключом. Ночь опустилась на Топкапы. Но звёзды над дворцом сияли особенно тревожно. Где-то вдали Мустафа готовил новое письмо. Где-то в Эдирне Михримах начинала собственную игру. А в покоях Сулеймана и Хюррем слова становились острее, чем мечи. — Ты любил Ибрагима больше, чем доверял мне, — сказала Хюррем. — Я доверял ему, как брату, — тихо ответил султан. — Но ты… ты моя единственная слабость. И единственная сила. И за окном, в чернильной ночи, звучала фраза, которую мог бы произнести любой из них: "В этом дворце никто не остаётся просто собой. Все становятся оружием чьей-то воли."