Глава 27 : Пока лев спит
20 июня 2025 г., 16:37
Диван был полон, воздух — тяжёл, как никогда. Великие визири ждали слов султана. Но в этот день не он говорил.
Сулейман вдруг побледнел, его рука дрогнула, взор помутился. Он пошатнулся… и рухнул прямо перед ними. Мрамор под ним вздохнул, будто предчувствуя беду.
— Повелитель! — раздался испуганный крик. Сюмбюль Ага влетел, как буря, срываясь на бегу. — Зовите лекарей! Живо! Повелителю плохо!
Когда Хюррем узнала… мир перестал существовать.
Слёзы, как обжигающие капли ртути, катились по её лицу. Она стояла у ложа Сулеймана, держала его холодную ладонь и шептала:
— Вернись ко мне… Я не отпущу. Не сейчас, когда столько стоит на кону…
Михримах села рядом, обняла мать за плечи.
— Он борется. Как и ты всегда боролась. Мы рядом. Всё будет хорошо…
Но в глазах Хюррем был страх. Не перед смертью — перед тем, что начнётся после.
В комнату вошла Шах Султан. Строгая, в тёмном покрывале, но в глазах — боль и решимость.
— Молись, Хюррем, но готовься к худшему. Если он не откроет глаза — тебе придётся сражаться за каждого из своих детей. Сама.
Тем временем, далеко от этих слёз, в полутени дворцовых покоев, Махмуд — четырнадцатилетний сын Фирузе — стоял перед Мустафой.
Он больше не был просто мальчиком. В его лице появились черты стали. Мустафа внимательно смотрел на него.
— Твой путь теперь — мой, Махмуд. И если я стану султаном — ты станешь моим братом… или моим клинком.
— Я не хочу умереть, как прочие шехзаде, — тихо ответил Махмуд. — Если моя жизнь чего-то стоит — я отдам её за тебя.
— Тогда живи, — усмехнулся Мустафа, — но остро, как лезвие.
А его мать, Фирузе, молча наблюдала. Она знала цену этой клятвы. Слишком хорошо.
В противоположной части дворца, совсем другая сцена. Маленькая Фатьма, дочь Фирузе, сидела с Гевхерхан, дочкой Хюррем. Они шептались, играли, рисовали на ткани.
— У твоей мамы красивые глаза, — сказала Фатьма.
— А твоя всегда грустная, — ответила Гевхерхан.
— Я не хочу, чтобы Мама что-то делала Хюррем Султан…
И в её голосе была не детская наивность — а искренность. Фатьма тянулась к свету, к ласке Хюррем, к тем детям, с которыми чувствовала себя дома.
В покоях Хюррем шёл дождь из шагов — и слов. Визири, поддерживающие Мурада, собрались по её приказу.
— Мурад не должен быть игрушкой в чужих руках, — начал один из них. — Сулейман слабеет. Мустафа уже расставляет людей.
— А у Мустафы беременная фаворитка, — мрачно добавил второй. — Если она родит, если он укрепится… ни один из детей Хюррем не выживет.
Хюррем поднялась, её лицо было как выточенное из камня.
— Мы не дадим им умереть. Не позволим повторить трагедию братьев.
— Тогда мы с вами, — произнёс визирь. — Но Мурад должен быть готов.
Сулейман же, всё ещё без сознания, метался в горячке. Иногда он что-то бормотал — то на арабском, то на фарси, вспоминал имена… "Ибрагим… Хюррем… Мустафа…" — словно сердце его не могло решить, кому отдать последнюю волю.
У ложа сидел Джихангир, хрупкий, но стойкий.
— Отец… — шептал он. — Не оставляй нас.
А в коридорах, за пределами покоев, Махидевран слушала, как шепчутся служанки. В её глазах — огонь.
— Мустафа будет султаном, — произнесла она с холодной уверенностью. — И никому из них не спастись. Даже Фатьма. Даже Мурад.
Она уже считала трон своим.
А Михримах — полная гнева и решимости — подошла к Давлет Паше, когда тот вышел из Дивана. Её щеки были красны, глаза горели.
— Ты обещал быть рядом, — сказала она, сжав его руку.
— И я рядом. Но я — визирь, а ты — дочь султана. Ты не можешь быть моей… пока трон дрожит.
— Я не откажусь. Ни от тебя, ни от брата, ни от матери. Даже если для этого придётся сражаться.
Давлет Паша молча склонился перед ней. И в этот миг она выглядела не как влюблённая девушка — а как будущая супруга.
