Удары судьбы

Глава: *Грозовое затмение над империей* 📍 Топкапы. Диван-капы. Утро после совета. Узкие своды диван-капы, где обычно кипела мудрая речь визирей и повелительные приказы султана, сегодня были затянуты в туман тревоги. Повелителя уже третий день не было слышно, не было видно. После того, как он упал в обморок прямо на заседании — все, даже слуги, перестали дышать свободно. Его тело перенесли в личные покои, врачи твердили: "возможно воспаление мозга, возможно — яд...", но не смели сказать это вслух. Сюмбюль Ага, измученный бессонными ночами, прибежал в гарем, разметав полы своего кафтанчика: — Хазретлери всё ещё не очнулся! Врачи взывают к Аллаху, но улучшений нет! 📍 *Гарем. Покои Хюррем.* Хюррем сидела на подушках в окружении служанок, с мокрыми волосами и пустым взглядом. Рядом стояла Михримах, обнимая её за плечи. — Он не может нас покинуть, мама… — Он не покинет, дочка. Не смей так говорить. Но если он… если… — голос её дрогнул, — Мустафа придёт за нашими детьми. За Мурадом. За Селимом. За Ибрагимом. За всеми. Михримах склонила голову. — Мы не допустим этого. Я уже слежу за его людьми. Он всё ещё в Манисе, но готовит шаг. В комнату вошла Шах Султан. Взгляд её был твёрд. Она села рядом. — Он не двинется в открытую, пока не будет уверен, что Повелитель мёртв. Но и ждать вечно он не станет. Мы должны нанести удар раньше. Хюррем вытерла слёзы. — Ты со мной? — С тобой до конца. 📍 Маниса. Покой шехзаде Мустафы. Огромные окна открывались на пышные сады Эгейской долины. Маниса была тиха, но внутри дворца Мустафы шло настоящее движение. Шехзаде наблюдал за тренировками янычар. Его лицо оставалось спокойным, но сердце било тревожно: ребёнок, который мог стать символом новой ветви династии, был утерян. В его покои вошла Махидевран. — Как Рабия Хатун? — Слаба. Врачи велели не тревожить. — Тогда она больше не нужна. Убирай её. Она подвела. Махидевран опустила глаза. Она знала — сын был непреклонен. Слишком многое ставилось на карту. Не было времени на жалость. — Махмуд силён. Он проявляет преданность. Даже Фирузе всё больше погружается в наши дела. — Сила — это хорошо,— ответил Мустафа, подходя к окну. — Но главное — время. Как только отец умрёт, мы двинемся в Стамбул. Без наследника нам нужна другая карта. Или же Махмуд... может, он — тот самый, кого я сделаю визирем рядом с собой. 📍 Топкапы. Гарем. Тайные покои Шах Султан. Свеча горела, отбрасывая красноватый свет на лица собравшихся. Хюррем, Шах, Михримах, и доверенные калфы — всё происходило за плотно закрытыми дверями. — Рабия хатун не выдержала, — прошептала Шах. — Врачи подтвердили: ребёнок погиб. Но её не убили — просто испуг, возможно. — Тогда мы добьём её страхом, — ответила Хюррем. — Она должна исчезнуть. Сама. А потом… Мустафа. Михримах перебила: — Мы не можем позволить Мустафе даже приблизиться к трону. Иначе я, Селим, Мурад — никто не останется в живых. — Мурад — наш выбор,— сказала Шах. — У него есть поддержка в армии, и паши уже перешёптываются за его спиной. — В таком случае,— сказала Хюррем, — завтра зову Давлета. Пусть начнёт переговоры с командирами в Бурсе. Пышные зелёные склоны Бурсы словно окутывали лагерь надеждой. Здесь, в городе, что некогда был столицей Османов, теперь готовился взрослеть и взрослеть быстро юный шехзаде Мурад. Ещё недавно он находился в Топкапы, рядом с больным отцом, рядом с матерью, но Хюррем не решилась оставить сына во дворце, где за каждым углом — угроза, где Мустафа с тенью своей амбиции мог ударить первым. — Ты должен уехать, сынок. Сейчас. Пока он не начал действовать. Здесь, в Бурсе, ты — в безопасности. Но скоро тебе придётся сражаться. И ты не должен быть застигнут врасплох, — говорила она, сжимая его лицо в ладонях. Решение далось ей с болью, но не сомнением. При содействии Шах Султан и Давлета Паши, Мурада вывезли ночью, под охраной верных янычар. И теперь он стоял в лагере, где собирались те, кто всё громче шептал: "Если повелитель умрёт, Мурад — наш султан". Юноша держал в руках письмо от матери, с тщательно выведенными словами: "Ты — мой лев, Мурад. За тобой Империя. И если Аллах заберёт твоего отца, стань тем, кем он был. И даже больше. 📍 Комната Рабии . Гарем в Манисе Лежа на шелковых подушках, Рабия всхлипывала. Бледная, дрожащая, с трясущимися руками, она больше напоминала испуганную лань, чем женщину, недавно носившую под сердцем возможного наследника. В комнату вошла Фирузе. — Ты боишься. Это видно. Но страх может быть лекарством. Или ядом. Рабия вскинулась, её губы дрожали. — Вы пришли добить меня? — Нет. Я пришла напомнить тебе, кто ты. Ты теперь — ничто. Но ты можешь быть тенью, подслушкой, подзорной трубой. Мустафа может использовать тебя, если ты покажешься ещё нужной. — Он… не хочет меня видеть… — Я научу тебя, как вернуть интерес. Но ты сделаешь то, что я скажу. Поняла? Рабия кивнула, захлёбываясь слезами. У дверей стояла Махидевран. Услышанное вызвало у неё тревогу. Она вошла. — Фирузе, ты слишком далеко заходишь. Это мой сын. Не забудь. Фирузе склонила голову, но в глазах у неё было пламя. — И мой. В некотором смысле. 📍 Бурса. Военный лагерь шехзаде Мурада. Юный Мурад, шестнадцатилетний, с глазами матери и решительностью отца, читал послание, доставленное Давлетом пашой. Его руки слегка дрожали. — Они хотят, чтобы я готовился. Чтобы я был готов стать султаном. — И ты готов, повелитель, — сказал Давлет, сев на колено. — **Я видел силу в твоём взгляде. Видел мудрость. Поверь, за тобой пойдут. — А отец?.. — Отец — велик. Но если не очнётся, настанет день, когда ты должен быть первым. 📍 Маниса . Внутренний двор. Ночь. Рабия, шатаясь, вышла из своих покоев. Она не спала, не ела, боялась за своё будущее. Под её глазами были тени, в руках — дрожь. Подойдя к фонтану, она прижалась к камню. — Мой сын… ты мог бы стать светом... Из кустов наблюдала фигура служанки Хюррем Она видела достаточно. — Сломана. Но пока ещё не исчезла,сделаю так, чтобы исчезла. А потом — займёмся её покровителем