Удары судьбы

В прохладе ночи, под светом редких звезд, Рабия медленно шла по каменным плитам внутреннего двора. Небо было затянуто тонкой дымкой, и аромат жасмина, что рос в тенях колонн, смешивался с тяжелым воздухом, пропитанным тревогой. Её шаги звучали глухо, словно отражая ту тяжесть, что лежала на душе. Впереди неожиданно возник Мустафа. Его лицо было холодным, глаза горели внутренним огнём. Тяжелое молчание висело между ними, прежде чем он прервал его резким голосом: — «Ты опять появилась, Рабия... Как будто забыла, что мы потеряли.» Она не могла сдержать слёз. — «Как забыть? Наш нерождённый ребёнок был частью нас. Я чувствовала его, надеялась... А ты будто отстранился.» Глаза Мустафы сузились. — «Твоя слабость мешает мне, Рабия. Слабость — смерть для тех, кто хочет выжить.» — «Я была сильной, ради нас!» Его гнев вспыхнул как вспышка молнии. — «Сражайся или уйди.» Потом, внезапно, рука Мустафы взметнулась, и резкий удар ударил Рабию в лицо. Она опустилась на колени, сквозь боль и слёзы шепча: — «Ты забыл, что мы потеряли вместе...» Мустафа отвернулся, сжимая губы. — «Если ты не со мной — ты против меня.» Рабия осталась одна в холодном дворе, и тихий ветер казался ещё холоднее от её слёз. 🏛 Покои Шах Султан, вечер Тяжёлый воздух висел над покоями Шах Султан. Воск свечей трепетал от малейшего движения воздуха, отголоски тревожных шорохов в коридорах резали тишину, как лезвие. Шах стояла у окна, задумчиво наблюдая за тем, как над Босфором опускается густая синева. Её руки сжались на шелковом поясе кафтана, когда в дверь стремительно вошла Хюррем Султан — глаза распухшие от слёз, лицо — бледное, но решительное. — Всё зашло слишком далеко, — прошептала Хюррем, не дожидаясь приветствия, — Рабия пострадала... Девушку чуть не убили в собственных покоях. Мустафа теряет всякое подобие разума. И его мать... — Хюррем осеклась, — она молчит. Как будто ничего не произошло. Шах Султан тихо подошла к ней, уложила руку на плечо сестры. — Я слышала. Слухи уже расползлись. Гарем гудит. Одни шепчут, что он ударил её на глазах у служанок. Другие — что слышали, как он кричал, обвиняя её в потере их ребёнка. Хюррем резко обернулась, её голос надломился: — А разве не он виноват? Он, со своей безумной яростью, с этой жаждой трона, с этим безумием власти... — Она выдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Она была всего лишь пешкой. Теперь — больше нет. Рабия может стать началом конца. Люди начнут говорить. Паши начнут шептаться. Те, кто ещё колебался, отвернутся от Мустафы. Шах кивнула, лицо её оставалось спокойным, но глаза сияли тревогой. — Что ты задумала? Хюррем всмотрелась ей в глаза. — Её нужно убрать. Но не руками наших людей. Пусть выглядит так, будто всё — дело рук самого Мустафы. Уберём ту, кто может заговорить, и поставим всех на сторону справедливости. Рабия... Она уже одна нога в могиле. Её сломали, и теперь она опасна и для нас, и для него. Шах тихо вздохнула, отвернулась к окну. — А что с Султаном? Тишина. Затем — ответ, полный боли: — Он по-прежнему без сознания. Третий день. Я не могу… — голос дрогнул. — Я не могу потерять его, Шах. Он — моя жизнь. Если он умрёт — они нас разорвут. Мустафа, его паша, Махидевран, Фирузе, Махмуд… Покои Хюррем Султан, чуть позже В зале царила тишина, нарушаемая лишь дыханием Фатьмы — дочери Фирузе. Она сидела на подушке рядом с Михримах, подражая её осанке. Они перебирали украшения, говоря негромко. Фатьма ловила каждое слово, каждый жест, словно хотела запомнить их навсегда. — А это кольцо мне подарил отец в день моего шестнадцатилетия, — с теплом говорила Михримах. — Ещё тогда я не знала, что Давлет Паша попросит моей руки. Но… — её щеки вспыхнули, — теперь я не хочу другого будущего. Только с ним. — Он добрый? — тихо спросила Фатьма, склонив голову. — Он справедливый. И он уважает мою мать и тётю Шах. Это главное. Фатьма улыбнулась. Впервые за много дней. В этом доме ей было тепло. По-настоящему. 🕌 Мечеть Айя-София, следующий день Слуги в чёрных одеждах опускали головы в поклоне, когда Махидевран пересекала галерею. В её глазах бушевала буря. У дверей она остановилась. За толстыми стенами скрывался её старший сын — Шехзаде Мустафа. Рядом не было никого. Только гнев и боль. Она ворвалась внутрь, не дожидаясь приглашения. Мустафа сидел, уставившись в ковёр. Его лицо — холодное, замкнутое. Он не поднял взгляда. — Что ты наделал? — прошипела Махидевран, глаза пылали. — Рабия… твоя наложница, носившая твоего ребёнка. Люди говорят, что ты избил её до крови! Мустафа сжал кулаки. — Она предала меня. Она была слаба. Она поддалась страху. Её ребёнок... он не был достоин жить. — Что ты несёшь?! — Махидевран ударила ладонью по столику. — Ты стал чужим. Ты не сын, которого я воспитала. Ты — чудовище. Даже я боюсь тебя теперь. — Тогда не приближайся ко мне, — прошипел Мустафа. 🌙 Комната Рабии, вечер того дня Рабия лежала, завернувшись в одеяло, её губы были белыми, глаза — тусклыми. Она молчала. Лишь в глубине груди раздавался хриплый, едва слышный плач. Придворный лекарь покачал головой: у девушки не было серьёзных внутренних повреждений, но... душа её сломалась. — Он сказал, что я не должна была жить, — едва слышно прошептала она служанке. — Он смотрел на меня, как на мусор… 🏯 Покои Ибрагима Паши, поздно ночью Ибрагим пил вино, стоя у окна. В дверь постучали. Он обернулся. Вошла юная служанка — не его жена. Он снова позволил себе забыться. Он не возвращался к Хатидже уже больше недели. — Почему ты это делаешь, пашам? — спросила девушка, как будто в полусне. — Ты ведь любишь госпожу? Ибрагим молчал. Лишь в глазах отражалась глубокая пустота. — Потому что я давно уже чужой в этом дворце. Маниса, покои гарема Было ещё темно, когда тревожный звон колокольчика раздался в гареме. Одни из служанок, залитая слезами, бежала по коридору, неся в руках простыню, в которой что-то завёрнуто. Голос её дрожал: — Госпожа… Рабия… она… она больше не дышит… Словно волна мрака прошлась по покоям. Слуги замерли. Девушки, с которыми Рабия ещё вчера пила чай в саду, смотрели друг на друга в ужасе. В комнате Рабии — полумрак. Её тело лежало, слегка свернувшись к стене, как будто она просто уснула. Лицо бледное, почти прозрачное. Губы синие. Под глазами — тени боли и одиночества. Она ушла тихо, ночью, никем не замеченная. Когда об этом доложили Мустафе, он на миг остался неподвижным. Лицо не выразило ни горя, ни сожаления. Только сжатые губы и краткий, почти ледяной приказ: — Похоронить. Без лишнего шума. Гарем к этому не имеет отношения. Махидевран узнала первой из всех женщин. Взглянув на лицо служанки, она всё поняла, даже не дождавшись слов. — Что ты сказала? — её голос звенел, как натянутая струна. — Рабия… мертва? — Да, госпожа… её нашли в покоях… никто ничего не заметил… быть может, от сердца… или яд… Махидевран почувствовала, как сердце её болезненно сжалось. Ещё недавно она ненавидела ту, что претендовала на любовь её сына. Но теперь, после потери ребёнка, после избиения, Рабия была уже другой. Жалкой, одинокой, слабой. И в этом безмолвном, тихом конце было что-то страшно человеческое. — Кто дал приказ, чтобы о её смерти молчали? — тихо спросила она. — Ваш сын, госпожа. Шехзаде Мустафа. Гнев и горечь поднялись в груди. Она вошла к нему без стука. Мустафа стоял у окна, глядя на медленно просыпающееся утро. — Ты заставляешь меня стыдиться того, что я твоя мать, — прошипела она. — Эта девушка… она умерла одна. После того, что ты с ней сделал. Он не обернулся. — Она была слабой. И стала угрозой. Мне не нужна слабость рядом. Махидевран подошла вплотную, в её голосе дрожала ярость: — Она носила твоего ребёнка, Мустафа! Твоего сына или дочь! И ты лишил её и этого, и себя навеки. — Я спас себя от уязвимости, — резко бросил он. — Она была орудием, которое могло быть использовано против меня. Он вышел из комнаты, оставив мать в полной тишине. Она смотрела ему вслед с таким выражением, которое когда-то было на лице Валиде Айше Хафсы, когда та прощалась с отравленными годами в сердцах своих детей. Маниса, сады за гаремом. Рабию похоронили на закате. Скромно. Без многолюдной процессии, без плача наложниц. Лишь старая служанка, что когда-то мыла её волосы, рыдала у свежевырытой могилы. На лице Махидевран застыла печаль. Орхан молча стоял рядом, сжав губы. Бейхан отвернулась, чтобы никто не видел слез. Рабия была не просто любовницей Мустафы — она была трагедией, которая началась внутри семьи. — Где-то там, под землёй, — сказала Махидевран позже во внутреннем дворе, — лежит не только девушка. Там — честь. Остатки сострадания. Бейхан всхлипнула: — Она говорила мне, что боится… ещё тогда, когда ей стало дурно. Она всё чувствовала. И знала, что умрёт одна. Топкапы, покои Хюррем Султан Когда в столицу дошли слухи о смерти Рабии, Хюррем внимательно выслушала всё, что сообщил Сюмбюль. — Умерла? — она сделала вид, что удивлена. — Так скоро? Шах Султан скрестила руки. — Твоё дело? — Моё дело — лишь привести события к их естественному финалу. Её судьба была предрешена с того момента, как она потеряла ребёнка… и доверие Мустафы. Она стала ненужной пешкой. — А теперь? — Теперь — шаг вперёд, — глаза Хюррем сверкнули. — Он остался без фаворитки. И хотя его мать будет подбирать ему новую — у нас уже есть план. — Что именно? — Давлет Паша передал, что в Манису скоро прибудет девушка из родовитой семьи. Махидевран хочет навязать её Мустафе. Мы её используем. Как рычаг, как приманку… а может, и как яд. Шах кивнула: — А что с покушением? — Готовится. Давлет — с нами. Михримах следит за новостями. Даже Фатьма, дочь Фирузе, начала сближаться с моими детьми. Всё складывается. Мустафа не догадывается, что к нему идут не женщины… а клинки. Маниса, кабинет Мустафы Шехзаде в одиночестве сидел над картой — помечал торговые пути, переправы, пути снабжения. Всё было расчётливо. Всё — ради грядущего восстания. Он не знал, что с каждым днём становился всё более одиноким. Рабия ушла. Орхан не был готов к войне. А Бейхан всё чаще молчала. Он не слышал шагов той, что когда-то плакала рядом. Не видел взглядов старой матери, что теперь были полны гнева. И не замечал, как его приближение к трону становилось всё более скользким.