Удары судьбы

Палаты великого визиря. Утро того же дня. — Похищение Хюррем Султан? — голос Ибрагима был словно стальной клинок. — Это не внутренний мятеж. Это война, начавшаяся в тени. Он протянул султану свиток, перехваченный у гонца, пойманного на пути к Бурсе. Письмо, написанное на старогрузинском, начиналось словами: «Приказ Кайхосро исполнен. Птица покинула клетку. Осталось дождаться, когда её дети осиротеют». Сулейман медленно опустился на седалище. Его руки сжались в кулаки. — Я... не защитил её. Они украли мою Хюррем… Ташлыджалы ага вошёл и прошептал: — Мелис под охраной. Её личная служанка Гюльсюм призналась, что ночью госпожа велела открыть нижний ход под террасой павильона Хасодах. Через него проникли похитители. — Бейте железом, пока горячо, — проговорил Ибрагим. — Грузины объявили нам войну не мечом, а утробой. Их цель — поставить сына на трон. Павильон Михримах. Полдень. Михримах в ярости швырнула флягу об стену. Гюль ага пытался её остановить. — Она… она это сделала! Мать исчезла, а эта женщина растит ребёнка от отца и творит заговоры! — Госпожа, прошу… у вас сердце... — Сердце? А у неё? У этой твари, которая ударила мою сестру, отравила Джихангира и уводит отца? Дверь распахнулась. Вошла Шах Хубан, лицо — как у военачальника на поле поражения. — Слушай меня, Михримах. Если мы не соберёмся вместе — нас всех перебьют, как куропаток. Я соберу совет. Сегодня ночью. Ты, Мурад, Айше. Все. — Мы отыщем её? — Нет, — Шах Хубан стиснула зубы. — Мы начнём войну. Темница при гареме. Поздний вечер. Мелис сидела на подушках, спина выпрямлена, лицо — без страха. Вошла Фирузе Хатун. Её сопровождала Айназ — старая служанка, дрожащая, как при первом снегу. — Ты думала, ты единственная, кто знает грузинский? — прошептала Фирузе. — Я тоже родом с тех краёв. Я знала отца Кайхосра. Он пытался женить на себе мою сестру. Мелис усмехнулась. — И он дал тебе власть. А потом ты её потеряла. — Ты не знаешь, что значит терять. А я — знаю. Ты украла всё у Хюррем, но забываешь: здесь каждая тень помнит её запах. Гарем принадлежал ей. Ты — пыль. — А ты? Ты — забытая игрушка султана, — язвительно прошипела Мелис. — Ушедшая в тени. Фирузе приблизилась. — Но ты совершаешь ту же ошибку, что и я. Ты думаешь, что живот делает тебя неуязвимой. Но для трона — ребёнок от врага опаснее, чем целая армия. — И всё же... — Мелис медленно положила руку на живот. — Он будет мальчиком. Дворец. Сумерки. Весть разносится, как гроза. Хюррем исчезла. Мелис арестована. Шехзаде Джихангир — болен, Сулейман не выходит из покоев, а гарем потрясён слухами. Лализар Калфа бледна как мел, Сюмбюль беспрерывно шепчет молитвы. Шах Хубан шепчет детям, что «враг уже внутри». Вечером появляется письмо от неизвестного, где сказано: «Если Хюррем будет искать — она умрёт. Если будет молчать — умрёт позже. В любом случае — она не вернётся». Но… за стенами дворца кто-то всё-таки видел, как в сумерках маленький отряд всадников направляется в сторону Черного моря. Среди них — карета, покрытая чёрным парчовым покрывалом. Топкапы-сарай, внутренний двор гарема. Весна 1534 года. Тяжёлый воздух дворца был пропитан тревогой, хотя на первый взгляд всё текло, как и прежде: в покоях гарема мягко скользили по мраморным плитам наложницы, калфы расставляли подносы с шербетами, за цветущими гранатовыми деревьями пели птицы. Но в этой кажущейся гармонии таилась тень, сгустившаяся, словно грозовое небо перед бурей. Хюррем Султан исчезла. Буквально — исчезла, как будто провалилась сквозь землю. Ни один человек, ни одна тень не видела, как она покинула свои покои. Лализар Калфа, преданная служанка Хюррем, клялась, что проводила госпожу до спален, подала ночной напиток, как всегда, и покинула её в целости. Но к утру покои были пусты. Не было ни тела, ни следов борьбы, лишь выбитая в стене створка — старая потайная дверь, которой давно не пользовались. Гарем содрогнулся. Сюмбюль-ага, главный евнух, взбесился и закрыл все выходы. Девушек выстроили в ряд, досматривали с головы до ног. Лализар упала на колени, срывая на себе накидку, повторяя, что не могла допустить ни малейшей оплошности. Айназ, служанка Фирузе, нашла в садах брошенную вуаль, вышитую личным знаком Хюррем. У неё задрожали руки. Фирузе-хатун, стоя в стороне, схватилась за сердце. Казалось, сама земля уходит у неё из-под ног: то, что случилось с Хюррем, напоминало ей её собственное падение — когда-то она тоже исчезала из этого дворца, лишённая всего. В ту же ночь из покоев Мелис, уже известной под своим новым именем и статусом, никто не вышел. Когда Сюмбюль-ага с Ташлыджалы сломали дверь — обнаружили её за зеркалом, молящейся, со странной, почти священной улыбкой на устах. В её глазах не было испуга. Гюльсум-хатун, её служанка, спряталась за ширму. Всё выглядело спокойно — и потому страшно. Султан был в ярости. Великий Падишах, носитель державы и тени Аллаха на земле, отказался от утреннего совета, и велел немедленно закрыть дворец. Его сыновья были бледны. Джихангир, едва двенадцатилетний, всхлипывал в уголке покоев своей няни Дайе-хатун, отказываясь говорить. Айше Хюмашах сжала зубы. Именно она несколько дней назад предупреждала мать, что Мелис — не та, за кого себя выдаёт. Что в её глазах нет преданности, только холод и притворство. Но Хюррем тогда отмахнулась, устав от постоянных ссор между дочерью и новой фавориткой. Михримах Султан, старшая дочь, бросила всё и прибыла из дворца мужа — её шаги отдавало по каменным плитам, словно звучали барабаны похода. Она вошла в диван, высоко подняв голову. За ней следовала Чичек-хатун, готовая остановить госпожу в случае, если та вздумает действовать необдуманно. Но Михримах молчала. Лицо её было каменным. – Я требую, чтобы Мелис-хатун была поставлена под надзор, – её голос прозвучал как команда. – Пока моя мать не найдена — она будет под арестом. – Как ты смеешь? – Мелис вышла из глубины дивана, где находилась с Хатидже и шах Хубан, окружённая калфами. – Я — мать будущего наследника. Я не преступница. – А где моя мать? – холодно спросила Айше Хюмашах. – Где та, кто вырастил нас, оберегал с малолетства? Кто ей подложил яд в молоко накануне её исчезновения? – Ты ничего не докажешь, – Мелис вскинула подбородок. – Повелитель верит мне. Он знает, что я ношу его дитя. – Он ещё не знает, что ты до сих пор служишь роду Джакели, – прошипела шах Хубан, наконец теряя терпение. – Но узнает. Очень скоро. В тот же день был обнаружен ещё один тревожный след: в саду за Гаремом, у затенённого фонтана, слуги нашли оброненную записку, исписанную на грузинском языке. Слова в ней были прямым приказом: «Если Хюррем Султан не поддаётся — устранить. Ваше время придёт тогда, когда Османская держава останется без матери. Тогда появится новая.» Ибрагим-паша прибыл в тот же день. Внимательный, сдержанный, он прошёлся по дворцу, выслушал слуг, лично допрашивал калф и аг. Когда он вошёл в покои Мелис — она встала с ложа, поправила вуаль, и спокойно сказала: – Вы, паша, давно желаете меня обвинить. Но для этого нужны доказательства. – Вы правы, – он медленно подошёл к ней, вглядываясь в лицо, словно выискивая трещину. – Доказательства будут. Я заставлю время говорить. Оно уже на моей стороне. В ночь после исчезновения Хюррем весь дворец не спал. Сулейман — в одиночестве — сидел у лампы в зале своих покоев. Ни один из его детей не смог подойти. Он ни с кем не говорил. Он только смотрел на последний подарок Хюррем — перстень с изумрудом, который она сняла в день их последнего разговора. Ветер бился в ставни. Вдали, в темноте, можно было услышать отдалённый стон корабельных цепей — будто зов с моря. Где была Хюррем — не знал никто. Но то, что она исчезла не по своей воле, чувствовал каждый. Во внутреннем саду гарема, между шепчущими листами пальм и алыми лепестками гранатовых деревьев, где тени от балконов ложились на мрамор, наступила короткая и мрачная тишина. После громких требований Михримах и гневного заявления шах Хубан, всё пространство будто затаило дыхание. Гарем был в осадном положении. Но ещё не прозвучал голос того, кто мог нарушить зыбкое равновесие. Из восточного крыла гарема с тяжёлыми шагами, за ним — Лакман-ага, вышел шехзаде Мурад. Лицо его было мрачным, губы плотно сжаты, надбровные дуги сведены. Он был в санджаке Манисы, когда пришла весть о пропаже Хюррем Султан. Вне себя, он сразу же отправился в столицу. Теперь он стоял во дворе, окружённый стражей, евнухами и калфами, и каждое его слово резало воздух, как клинок. — Где она?! — голос Мурада, гневный и молодой, наполнил дворец. — Кто допустил, чтобы моя матушка — мать шехзаде, хасеки султана,управляющая гаремом — просто забрали?! Кто?! Он подался вперёд. Его глаза сверкали. Айше Хюмашах стояла рядом, едва удерживаясь, чтобы не броситься вперёд вместе с братом. Джихангир прижимался к Дайе-хатун, бледный, и только шептал: «она не ушла сама… она не могла…» — И вы, — Мурад повернулся к евнухам и калфам, затем к Мелис Хатун, — вы ещё смеете оставаться под этими сводами?! — Он подошёл вплотную, глядя прямо в глаза фаворитке, чьё имя теперь вызывало сдержанный страх и ядовитый шёпот. — Ты… Ты называешь себя матерью наследника?! Какой наследник выйдет из яда? Из лжи? Мелис не дрогнула. Её лицо было неподвижным, даже кротким. — Я ношу ребёнка повелителя. Это неоспоримо. Ваши обвинения — не более чем ярость обманутых детей. Боль не даёт вам рассуждать здраво. — Боль?! — выкрикнул Мурад. — Я вырос у её ног! Я — её сын по крови, а по воспитанию! Ты... — он шагнул ближе, но Лакман-ага и Сюмбюль-ага мягко, но решительно, преградили путь. Мелис отступила к арке, и в её глазах мелькнула не страх, но триумф. Она проиграла одно сражение — но не войну. В тот же день в гарем вернулась Хатидже Султан. Узнав о пропаже Хюррем, она прервала своё уединение в Эдирне и прибыла немедля. Высокая, в чёрной чалме, в сопровождении Садыки и Гюльфем, она прошла по дворцу как гроза. Те, кто когда-то дрожал перед ней, вновь почувствовали эту силу. — Где она? — спросила она Ибрагима, когда вошла в его кабинет. — Пока не знаем, но след ведёт на север, возможно — через потайной проход, ведущий к Босфору. Мои люди прочёсывают берега. Я уверен, дело не в одном человеке. Это не просто заговор внутри дворца. — Ты думаешь... — Хатидже сжала пальцы. — Это Грузия? — Джакели. Да, — Ибрагим смотрел на карту. — Письма, шёпоты, исчезновение — всё говорит в их пользу. Радха… теперь Мелис — не простая наложница. Её готовили. Это слишком точно, слишком продумано. Хатидже опустила глаза. — Я предупреждала. Ещё тогда. Когда она впервые вошла в гарем. Её тень была холодна, как ветер в Картли. Он не ответил. Только сжал в кулаке печать. Вечером того же дня в коридорах гарема вспыхнула ссора. Мелис и Михримах столкнулись у входа в старые покои Хюррем. Михримах, чьё терпение уже иссякло, взглянула на Мелис с презрением. — Не вздумай входить туда. Это — покои моей матери. — Эти стены уже давно молчат, — холодно ответила Мелис. — И скоро у них будет новая госпожа. — Пока я жива — не будет! — Михримах хотела выставила руку ,чтоб толкнуть . — Если ты правда думаешь, что этот дворец примет тебя — ты ошибаешься. Я — дочь Хасеки Хюррем Султан . Я не позволю. И тогда Мелис, впервые, утратила выдержку. В её голосе зазвенело что-то дикое: — Ты не остановишь меня! Твоя мать исчезла — и никто не знает, где она. И никто не знает, вернётся ли она! Михримах уже хотела ударить её, но Чичек-хатун сдержала руку госпожи. Тишина после этих слов была долгой и смертельной. Но куда страшнее было то, что никто не знал: в эту же ночь Гюльсум-хатун, служанка Мелис, пробралась в аптекарскую кладовую гарема и спрятала там малый свёрток с горечавкой и листом белладонны. А наутро, после лёгкой простуды, Джихангиру подали отвар. Через час у шехзаде начались судороги. Спасли только потому, что Дайе-хатун, заметив перемены, тут же отнесла отвар к придворному лекарю. Порошок был найден. Хюррем исчезла, но кто-то теперь охотился за её детьми. И в самой глубине дворца, в одной из запертых комнат, Ибрагим-паша, получив отчёт от стражи, поднял взгляд от свитка. — Мы имеем дело с войной, — сказал он глухо. — Не с женщиной. А с оружием. Радха — это клинок в сердце династии. И он, впервые за многие годы, приказал: Следить за ней круглосуточно. И быть готовыми к худшему. Покои Хатидже Султан. Третья ночь после исчезновения Хюррем. В помещении царила тревожная тишина. За занавешенными окнами пылал багровый закат, отражаясь в позолоте колонн и тонких узорах зеркал. Гюльфем-султан, склонившись к подруге, шептала о последних слухах: кто-то видел лодку у Галатского берега, кто-то утверждал, что Хюррем тайно отправили в один из крымских монастырей. Садыка, стоя у дверей, держала в руках письмо, запечатанное синим сургучом — знаком Ибрагима. — Откуда письмо? — Хатидже подняла голову. Голос её был глубок и властен. — От паши, госпожа. Он пишет: следы ведут в сторону порта Батуми. В подтверждение — арест одного из слуг, бежавших из дворца сразу после исчезновения хасеки. Хатидже взяла свиток. Её рука дрожала, но голос оставался твёрдым: — Они знали, как проникнуть в старую галерею. Там, где раньше был тайный выход во времена Баязида. Только немногие знали об этом ходе. Радха не действовала одна. — Тогда… Хюррем… она ещё может быть жива? — Гюльфем выдохнула с надеждой. — Она должна быть жива, — прошептала Хатидже. — И если нет… если они посмели… Она не закончила. Лицо её стало каменным. Где-то внутри вспыхнула ярость, та, что прежде разрушала целые семьи. Покои шехзаде Мурада. Тем же вечером. Мурат метался из стороны в сторону. Лакман-ага, привыкший ко вспышкам юного господина, молча ждал, пока он выговорится. А потом в дверях появилась Михримах. — Я думала, найду тебя здесь, брат. — Ты знала, — прошипел Мурат, не поворачивая головы. — Ты знала, что она змея. Но отец... он ослеп. Он забыл нас. Он отверг мать. — Он просто не верит. Он не хочет верить, — с горечью произнесла Михримах. — Он сам как будто… отравлен. Не ядом, нет. Но чем-то иным — её голосом. Её глазами. Временем. Может, и болью. — Я не могу сидеть сложа руки, — сказал Мурад. — Если мать ещё жива — я найду её. А если нет — я найду тех, кто это сделал. Клянусь мечом султана. Михримах подошла ближе, коснулась его руки. — Мы сделаем это вместе. Их взгляды встретились. Брат и сестра, чьи души объединяла боль и решимость. Тем временем, в заднем коридоре гарема, куда выходили покои Айше Хюмашах, происходило нечто куда более тревожное. Айше сидела в кресле, обмотанная в накидку. У неё всё ещё болело плечо — последствия стычки с Мелис. Драка, во время которой наложница избила госпожу султанского рода, стала главной темой шёпотов и пересудов в гареме. Лализар Калфа лично распекла всю службу. Но виновница — Мелис — отделалась молчаливым предупреждением. Повелитель не позволил её тронуть. — Ты видела, как он на неё смотрит, — прошептала Нигяр Хатун, присев рядом. — Он будто не слышит нас. Будто ничего не было. — Я не могу на это смотреть, — тихо, с дрожью в голосе ответила Айше. — Он не хочет даже говорить со мной. С нами. А она... она носит ребёнка. В этот момент в гареме произошло нечто ещё более странное: Гульсум Хатун — личная служанка Мелис — не вернулась с ночной смены. Когда Сюмбюль-ага отправил людей проверить её покои, их нашли пустыми. И в комнате, под подушкой, обнаружили клочок бумаги. На нём: молитвы на грузинском языке, указание на «новый порядок», и слова: «сила Джакели восстанет изнутри, из сердца дворца». Свидетелей исчезновения Гульсум не было. Но все понимали: это — предвестие. Позже, в покоях самого Сулеймана, под светом масляных ламп, Мелис, в широком халате, с опущенными глазами, осторожно прикоснулась к своему животу и сев напротив повелителя, проговорила с трепетом в голосе: — Повелитель… Аллах одарил нас. Я ношу ребёнка. Вашего сына… или дочь. Судьбу. Сулейман долго молчал. Он казался уставшим, измученным. Он держал в руках яшмовые чётки. Его лицо было будто вырезано из камня. — Я слышал уже слишком много голосов. Я видел слишком много лиц, что клялись верностью, а потом предавали. Я потерял Хюррем, и если узнаю, что ты… причастна… — Я не предательница, повелитель. Я — мать. И теперь — будущая мать вашего ребёнка. Он смотрел на неё. Глаза его были сухи, но в них горела тревожная, холодная решимость. Как у того, кто в сердце чувствует, что правда прячется не в словах — а в следах. В пустых комнатах. В исчезновениях. Он встал, не сказав больше ни слова, и ушёл к себе в опочивальню. Один. А в это же время… на окраине Бурсы, в старом аббатстве, охраняемом людьми с чужим акцентом, среди туманных камней и виноградных лоз, в комнате без окон, за тяжёлой дверью, сидела женщина. Лицо её было бледно, запястья покрыты следами пут. Но глаза… глаза горели. Хюррем была жива. И ждала. Она знала: рано или поздно — дети придут за ней.