Удары судьбы

Дворцовый гарем. Летний полдень. Второй двор. Жара стояла нестерпимая, заливая каменные плиты дворца волнами марева. Запах жасмина, пыли и ладана смешивался с потом и тревогой. Над гаремом разливался не только зной, но и ощущение тяжёлой, как медь, угрозы. В покоях, где прежде правила Хюррем, теперь обосновалась Хатидже. Она шла по коридору с высоким лбом, обрамлённым вуалью, и беззвучно наблюдала, как калфы опускают глаза при её приближении. Лализар — главная калфа, — поклонилась низко. — Гарем в смятении, Хатидже-султан. Но мы держим порядок. Сюмбюль-ага ведёт записи, калфы следят за чистотой. — А за Мелис-хатун вы следите? — отрезала Хатидже. — Гюльсюм не отходит от неё. Она... по-прежнему утверждает, что ребёнок султанов. — Если это ложь — голова её слуги первой упадёт с плеч. Потом её собственная. И Хатидже, не прощаясь, направилась к покоям Айше, получив от неё известие о новой беде. Покои Айше Хюмашах. Вечер. — Брат Джихангир болен, — сказала Айше, встревожено глядя на тётку. — Уже два дня как у него жар. Его тошнит, он не ест. Дайе Хатун боится звать лекаря без разрешения повелителя — ведь они все при походе. Хатидже побледнела. — Кто с ним был последним? — Мелис. Она приходила утром в день перед болезнью, принесла пирог и компот из айвы. Сказала, что хочет быть доброй тёткой. Хатидже сжала кулаки: — А что стало с компотом? — Остатки выпила служанка — теперь у неё те же симптомы. — Тогда всё ясно. Отправьте за лекарем Мурада. Он в столице. Пусть немедленно осмотрит шехзаде. И передайте Сюмбюлю — отныне Мелис-хатун под стражей. Ночью. Тайные покои. — Ты безумна, — шипела Гюльсюм, срывая с Мелис шёлковый платок. — Отравить шехзаде? Ты не оставила следов? — Всё под контролем, — прошипела Мелис. — Джихангир слаб, он долго не проживёт. Все знают. И если он умрёт, никто не будет рыдать. — А если поймут?.. — Повелитель уехал. В гареме — одна старая стерва, Хатидже. Я справлюсь.Но она ошибалась. Покои шехзаде Мурада. Следующее утро. Мурад вошёл в покои Джихангира, не сняв сапог. Увидев измученного брата, бледного, в горячке, он сжал кулаки. Затем развернулся и выбежал в коридор, где ожидали Чичек Хатун и Лакман-ага. — Скажи Сюмбюлю: если хоть волос упадёт с головы моего брата — я самолично перережу глотку той, что это устроила. Даже если это фаворитка султана! — Господин... — попытался возразить Лакман. — Молчать! Гарем погряз в яде. Мать исчезла. Брат при смерти. А эта змея носит под сердцем бастарда. Хватит. Днём. Тайная комната. Хатидже и Сюмбюль. — Мы арестуем Мелис? — Нельзя. Султан может не поверить. Нам нужно доказательство. Надо, чтобы она сама ошиблась. — Тогда на время, — твёрдо сказала Хатидже, — пусть будет заключена под стражу в старых покоях наложниц. Не в одиночестве — с двумя надзирательницами и Гюль Агой. Любое движение — докладывать мне. — А если она снова захочет действовать? — Она уже действует. Но теперь играет против времени. И против всего дворца. Хорошо. Продолжим масштабно, подробно, в историческом ключе — с величием дворцового уклада, напряжением заговоров, глубокими диалогами и атмосферой тревоги, царящей в столице. История войдёт в новый виток: шехзаде Джихангир борется за жизнь, Хатидже временно возглавляет гарем, Мелис пытается укрепиться, Мурад жаждет истины, а первые неясные следы исчезнувшей Хюррем начинают проявляться… Топкапы-сарай. Пятый день после исчезновения Хюррем. Летний вечер. Временные покои Хатидже-султан. День клонился к закату. Оранжевые отблески солнца ложились на резные окна гаремных покоев, превращая каждую комнату в отражение света и пыли, в тени прошлого и тревожного настоящего. На востоке столицы дымились огни вечерних костров, а на западе — тихо колыхалось море, предвестник похода, который султан объявил внезапно, несмотря на личную утрату. Хатидже-султан, облачённая в тяжёлое тёмное кафтанище, сидела на широком диване, возле её ног покоилась чаша с бумагами — донесениями слуг, сообщениями от стражи и приказами о порядке гарема. После исчезновения Хюррем её, вдовствующую сестру султана, назначили временной хранительницей внутренней жизни дворца. Гарем принял это с молчаливым уважением. Несмотря на её одиночество, Хатидже оставалась женщиной сильной в духе, а её имя ещё внушало почтение. Перед ней стояла Шах Хубан, сестра Хюррем, в глазах которой горело беспокойство. — Я требую встречи с повелителем, — настаивала она, — уже пятый день он не допускает нас. Пятый день… А Хюррем нет. Нет писем, нет следа. И вы молчите, сестра. Хатидже подняла глаза. В них не было вражды — лишь горечь: — Ты думаешь, он не страдает? Думаешь, его сердце спокойно? Он молчит потому, что если заговор существует, то он — в самом сердце дворца. Он не доверяет даже нам. Шах Хубан подалась вперёд: — А Мелис? Её живот уже округляется. Она утверждает, что беременна от султана. Но ты ведь слышала, что сказала Лализар: в ту же ночь, когда исчезла Хюррем, Мелис тайно беседовала с черкесским гонцом. Кто он? Почему он не задержан? Хатидже отвернулась к окну: — Потому что в этот дворец заходит слишком много теней… и слишком мало света. Я уже отправила указ к Ташлыджалы: пусть стража отныне следит не только за Мелис, но и за всеми, кто служил ей хотя бы раз. И всё же… Она повернулась к сестре: — Слишком поздно. Покушение на Джихангира — это уже не интрига, а война. Война, которую кто-то ведёт, прячась за вуалью гарема. Покои Айше Хюмашах. Поздний вечер. В роскошных комнатах дочери Хюррем царила не тишина, а тревожное напряжение. Айше Хюмашах, с лицом, исказившимся от злости, металась по комнате. Её спутанные волосы свисали на плечи, а руки дрожали. У её ног лежала порванная вуаль — остатки недавней драки. — Она осмелилась меня ударить! — прорычала Айше, обращаясь к своей верной Нигяр Хатун, которая с трудом утешала госпожу. — Эта женщина, наложница без рода, посмела поднять руку на дочь Хюррем Султан! Да я... Нигяр осторожно приложила к рассечённой губе госпожи ткань с настоем. — Госпожа, вы должны сдерживать гнев. Всё гарем уже знает. И Сюмбюль Ага… он в бешенстве. Он лично распорядился, чтобы Гюльсум, служанка Мелис, была заключена в подземелье до выяснения. Это — дело времени. Айше злобно сжала кулаки: — Она — угроза нам всем. Она знала, что я подозреваю её. Она знала, что я близка к правде. Вот почему она… ударила. Но пусть запомнит: я дочь Хюррем. И я верну мать. Верну, даже если весь дворец будет против меня. Восточное крыло. Поздняя ночь. Под покровом темноты, в саду с гранатовыми деревьями, две женщины стояли напротив друг друга. Фирузе Хатун, когда-то — любимая султана, женщина, чей голос звучал в диване, чья улыбка сводила с ума, ныне — лишь тень той власти. Но взгляд её оставался проникающим. — Ты думаешь, я не узнаю тех взглядов, что ты бросаешь? — тихо, но жёстко сказала она. — Думаешь, я не помню, как влюблённая женщина вглядывается в мужчину? Но ты смотришь на повелителя иначе. Не с любовью. С расчётом. Мелис подняла подбородок: — Вы говорите, как женщина, которая потеряла всё. Как женщина прошлого. А я — будущее. Я ношу его ребёнка. Фирузе усмехнулась: — Ты носишь ребёнка, да. Но не от султана. А от черкесского князя. От того, кого ты любишь и кому служишь. Ты забываешь: я видела многое. И знаю — ты не откажешься от приказа. Мелис шагнула ближе: — Осторожнее, Фирузе. Ты — никто. А я скоро стану матерью шехзаде. Даже если Хюррем вернётся — её место уже занято. Фирузе покачала головой: — Не думай, что ложь живёт долго. Всё обнажится. А пока — наслаждайся последними днями. Они всегда самые сладкие… перед падением. Утро четвёртого дня. Караул на западных воротах. Тайная находка. Слуга с ярмарки, молодой ага, подошёл к Лализар Калфе с пергаментом в руке. Он дрожал. — Это… передали мне… сказали, от женщины в зелёном. Я не читал. Клянусь Аллахом… Лализар развернула письмо. Строчки были короткими, написанными женской рукой: "Он ведёт меня на юг. Они не знают, кто я. Но я ещё жива. Мои дети… не должны верить, что я мертва. Я вернусь, когда кровь их рук смоется дождём. — Х."

***

Сараи Топкапы. Позднее утро. Летний воздух стоял густой и душный, но даже жара не могла развеять холод тревоги, охвативший стены императорского дворца. Четыре дня прошли с того рокового утра, когда пропала Хюррем Султан. Ее покои были оставлены в беспорядке: рассыпанные подушки, разорванный кусок покрывала и украшение с рубином, валявшееся у балюстрады — всё говорило о насильственном исчезновении. Но никаких следов, никаких криков, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. В отсутствие Хюррем, гаремом распоряжалась Хатидже-султан, чья рука вновь обрела железную уверенность. Прежняя мягкость в глазах уступила место ледяному спокойствию. Она знала: вернуться в гарем — значит не просто вспомнить старые обиды, но и стоять над омутом, в котором могут захлебнуться не только враги, но и союзники. — Пусть двор очищен, пусть евнухи удвоят караулы. Мы теперь как на войне, — сдержанно сказала она Лализар, отбрасывая тяжёлый шёлковый рукав. В то утро султан был заперт в своих покоях с Ташлыджалы. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы были сжаты до побелевших костяшек. Он не спал три ночи. Вся империя стояла на грани, но сердце его, властелина Востока, было в плену боли. Никто, даже Ибрагим-паша, не решался заговорить с ним без прямого зова. — Я отправлюсь сам, — сказал Сулейман наконец, глядя в карту Анатолии. — Мы начнём с Карахисара, и пройдем по следу до Эдирне. Кто-то заплатит за эту дерзость. Шехзаде Мурад, хоть и только прибыл из Манисы, не остался в стороне. Его возмужавшее лицо теперь несло отпечаток не только гнева, но и решимости. Он уже знал о сплетнях — и о том, что говорили шёпотом в гареме: будто за исчезновением стояла женщина, чья кожа цвета золота, а глаза — как масло на солнце. Радха… ныне называвшая себя Мелис. Мурат ворвался в покои своей тёти Хатидже. — Если она замешана — я первым обнажу меч! — бросил он, не снимая меча с пояса. — И пусть Аллах будет мне свидетелем. — Ты — шехзаде, — строго отрезала Хатидже. — И кровь в тебе султанская. Не позволяй гневу затмить разум. Но разум в эти дни был роскошью. Джихангир, младший сын Хюррем, томился в лихорадке. Дайе Хатун вытирала его лоб влажной тканью, а лекарь, вызванный из Персии, только качал головой. Он был не ранен, не отравлен — но не ел, не пил, не разговаривал. Печаль в глазах ребёнка отражала больше, чем любые слова. Он знал: мать ушла. А в сердце у него было предчувствие, что её зов больше не прозвучит у дверей. Вечером того же дня, когда солнце коснулось башен Сарая, в гарем вновь пришло известие, подтачивающее уверенность: во дворе кухни нашли обрывок ткани, пахнущий благовониями Хюррем. На нём был след крови. В это же время Радха — Мелис, сидела в тени гранатового дерева во внутреннем дворике. Её лицо было бледным, губы пересохшими. Рядом с ней стояла Гюльсум Хатун, но ни одно слово не прозвучало. Радха, несмотря на приказ не покидать свои покои, всё же нашла способ выйти. Она держалась за живот — и тайна, которую она носила под сердцем, была тяжёлой. Она была беременна. Но не от повелителя… Она вынашивала ребёнка рода Джакели. Ребёнка от Кайхосора. Мурад же в это время уже поручал Лакману Аге подготовить лошадей. Он собирался ехать в Бурсу — там, по донесениям лазутчиков, в последнее время участились визиты неизвестных купцов с черными знамёнами и глиняными печатями из Грузии. Он не мог ждать. Мурад дал слово отцу. А Сулейман— дал слово сыну. И как раз в тот вечер в покоях Лализар Калфы случился переполох. Маленькая служанка Айла обнаружила в бельевом шкафу платок с тёмным пятном — и запоздало узнала, что пропал пузырёк с ядом из керамической амфоры. Подозрение пало на Мелис, но доказательств всё ещё не было. Лишь Хатидже, оставшись одна, прошептала, глядя в сторону двери: — Слишком много теней. И в каждой — отражение предательства.

***

Карахисар. Утро. Стены старой крепости покрыты зеленью, а воздух в горах тёмен и свеж. Четвёртый день поисков. Колесница султана с эмблемой династии пересекла городские ворота Карахисара, сопровождаемая безмолвными янычарами, как знак молчаливого гнева. Здесь, среди холмов, где когда-то располагался санджак Мустафы, теперь жили те, кого отодвинули от власти: Махидевран, её дочь Бейхан — на сносях, юный Орхан, — и тень над прошлым, не рассеивающаяся до сих пор. Сулейман не покидал коня, пока не достиг порога их нового обиталища. В его глазах не было презрения — только глухая усталость. Он соскочил на землю, поправил пояс с мечом, и, взяв дыхание, вошёл внутрь. Махидевран вышла ему навстречу. Лицо её исхудало, но осанка осталась той же: гордая, почти надменная. Однако глаза уже не искрились высокомерием. Только болью. — Ты вернулся сюда... спустя всё, что было, — прошептала она. — Что привело тебя, повелитель? — Не месть, — глухо отозвался Сулейман. — И не милость. Я ищу Хюррем. Тишина охватила зал. Орхан, стоявший чуть в стороне, сжал кулаки. Он помнил казнь брата, он помнил, кто остался в живых. Его сестра Бейхан, с округлым животом, стояла в проёме двери, сдерживая дыхание. — И ты думаешь, мы причастны? — зло прошептала Махидевран. — Её исчезновение — это наказание небес. Она сама погрузила дворец в кровь. Я не запятнала рук. И мои дети — тоже. Сулейман посмотрел прямо ей в глаза. И впервые — без силы, без трона — он показался человеком. Он кивнул. — Я знаю. Но ты знаешь гарем. Ты знаешь женщин. Я ищу не только след. Я ищу правду. Он остался там на ночь. Его разговор с Орханом был холодным, но честным. А Бейхан, разбудив его среди ночи, с дрожащим голосом рассказала: неделю назад один купец, проходивший через город, говорил, что видел женщину в Бурсе— с рыжими волосами, в сопровождении охраны, говорившей на грузинском. В том караване были странные вещи — один из мужчин называл женщину "гюзель анам".Это было первым живым следом. Стамбул. Топкапы. Личные покои Ибрагима-паши. Тишина была тревожной. Ибрагим сидел над раскрытым письмом. Его привезли из Сиваса, из каравана, в котором купцы обнаружили странный обрывок письма, написанный на грузинском и турецком вперемешку. Одно имя там повторялось трижды: "Мелис". — Я знал… — прошептал он. — Она пишет. Она передаёт… Кайхосору. Он велел немедленно закрыть ворота гарема. А сам отправился к покоям Мелис. Покои Мелис. Вечер. Гюльсум Хатун отчаянно уговаривала госпожу не покидать пределы комнаты. Но Мелис, нервно вцепившись в тонкую платяную накидку, шептала: — Он идёт за мной. Паша всё понял. Я должна уйти. — Госпожа, вы же в положении! Пощадите себя… — Я должна добраться до Капалы-чарши. Я должна связаться с Кайхосором. Он обещал мне трон. Стук в дверь прервал диалог. Ибрагим вошёл без приглашения. Его взгляд был тёмным, и за ним стояло пятеро янычар. — Ты всё ещё считаешь, что нас можно обмануть? — холодно бросил он. — Ты послала письмо. И ты несёшь чрево не султана, а врага его рода. Признавайся. Где Хюррем? Мелис побледнела, её руки дрожали. Она уже не могла бежать. — Я не знаю… — прошептала она. — Я… не я приказывала… Я всего лишь… я... Он приблизился, навис над ней: — Ты не умрёшь сейчас. Ты будешь жить. До тех пор, пока не заговоришь. Топкапы. Малый дворец. Тайный слух. Сюмбюль Ага в ту же ночь перехватил евнуха с вестью: некий монах из Грузии прибыл к монастырю в Бурсе и оставил там женщину — без сознания, с родинкой на шее в форме полумесяца. Эту деталь знали лишь те, кто видел Хюррем без покрывал.

***

Бурса. Летняя мечеть. Под утро. Небо было серым и безликим. У стен древнего христианского монастыря, опоясанного кипарисами, стоял отряд султанской стражи. Возглавлял их сам султан Сулейман, сопровождаемый шехзаде Мурадом, Лакман-агой и немногословным Ташлыджалы — хранителем покоев, чей меч не покидал ножен только при угрозе личной безопасности падишаха. Дорога из Карахисара заняла трое суток. Ни дождь, ни усталость не остановили бы повелителя, чья душа была изрезана тишиной без Хюррем. Слух служителя мечети, донесённый Сюмбюлем, был тонким, почти призрачным. Но и за такие нити Сулейман хватался с ожесточением отца, мужа, властелина. В тени арки появился игумен. Белобородый, старый, с благоговением склонился перед султаном. — Господин мира… женщина с рыжими волосами была у нас. Без сознания… доставлена шестью грузинами. Они покинули монастырь сразу после. Мы… мы укрыли её, как могли. Мурад шагнул вперёд. Его лицо было угловатым, глаза хищные и тёмные. Он сжал отцу руку, будто зная: в глубине монастыря, под сводами вековых стен — мать. Сулейман вошёл первым. Полумрак кельи. На постели, покрытой грубой тканью, лежала она — бледная, исхудавшая, волосы тусклые от пыли и пота. Её лицо, запавшее, всё ещё носило черты той, что повелевала гаремом, укрощала детей и возносилась в сердце самого султана. Он подошёл ближе, медленно, с такой осторожностью, как будто боялся, что если сделает резкий шаг — это окажется сном. — Хюррем… — выдохнул он. Её ресницы дрогнули. Он склонился, взял ладонь — холодную, сухую. Он прижал её ко лбу. И она открыла глаза. — Повелитель… — прошептала Хюррем. — Ты нашёл меня. Слёзы упали на её пальцы. Мурад стоял у порога, стиснув зубы. Он не плакал — он горел. Мир снова имел смысл. Топкапы. Гарем. На следующий день. Ни один гонец не успел предупредить гарем. Стража отворила дворцовые ворота на рассвете. Перед входом — карета. Из неё, медленно, под руку Сюмбюля, вышла Хюррем. Её шаги были неуверенны. Глаза под платком — блестели, но были спокойны. Ни одной слезы. Ни одного слова. Гарем замер. Все наложницы, калфы, дети — столпились, как молчаливая армия. Шах Хубан первая бросилась к ней и — впервые за много лет — рухнула на колени, обняв её ноги. — Ты вернулась… душа моя… Михримах вышла из толпы, с Гюль Агой позади. Увидев мать, она не сдержалась: побежала, прижавшись к груди. Айше Хюмашах за ней. Даже маленькая Гевхерхан. Мурад — сдержанный, взрослый, обнял мать лишь через мгновение, но крепко, по-мужски. Джихангир стоял в тени. Он был ослаблен: недавнее таинственное отравление, из которого он едва выжил, оставило на его лице бледность. Он приблизился, и когда Хюррем обняла его, он прижался к ней, как в детстве, дрожащий от сдержанных слёз. — Мама… мама…но радость была неполной. Покои Султана. Вечер того же дня. Сулейман стоял у окна, держа в руках отрез ткани — обрывок грузинского женского покрывала. Его взгляд был тревожен. — Ты говоришь, тебя держали… в тёмной комнате, с закутанным лицом? Хюррем сидела на подушках, с Сюмбюлем и Лализар у ног. Она кивнула. — Они не били меня. Они ухаживали. Но я знала — это ловушка. Один из них назвал имя: Кайхосор. А женщина, что привела меня, звали её… Радха. Имя ударило, как нож.Сулейман медленно повернулся: — Радха. Хюррем кивнула: — Она — дочь грузинского рода. Я слышала это из уст пленника. Сына она хочет посадить на трон. От Кайхосора… Сулейман сжал кулак. Сцена в покоях Мелис. Ночь. Мелис сидела в одиночестве. Беременная, под охраной. Она знала: Хюррем вернулась. Она знала: конец близок. Гюльсум Хатун молча стояла у стены. И вдруг Мелис прошептала: — Это не конец. Это — начало. Мой сын будет править. Если не в этом поколении, то в следующем. Джакели не отступают.

***