Удары судьбы

От автора :данная глава описывает действия на момент пропажи Хюррем Султан.

***

Прошёл второй месяц беременности. Живот ещё не округлился, но лицо Михримах уже изменилось — в нём появилась мягкость, тень зрелости, но вместе с тем — и беспокойство. Она проводила больше времени наедине, в покоях, где воздух был пропитан настоями ромашки и гранатовых цветов. Чичек-хатун старалась отвлечь госпожу беседами, музыкой, чтецами, но однажды утром наступил перелом. Это был тёплый день, но утро выдалось серым, как будто и солнце не желало подниматься. Под тихое журчание фонтанов, в покои вошёл Сюмбюль-ага — без своей обычной поспешности, с бледным лицом и низко склонённой головой. — Султанша... — Он говорил едва слышно, словно боялся, что его слова обрушат здание. — У нас... нет вестей от Хюррем Султан. Уже третий день. Михримах сначала не поняла. Потом лицо её изменилось. Пальцы дрогнули, а взгляд стал острым, как кинжал. — Как это «нет вестей»? — шепнула она. — Ты хочешь сказать, что… она исчезла? Сюмбюль-ага кивнул, не смея поднять глаза. — Покой был пуст. Стража ничего не слышала. Её след обрывается в нижнем проходе. Повелитель в ярости. Мурад уже выехал с отрядом. Ибрагим-паша направил людей по всем направлениям. Михримах вскрикнула. Не громко, но так, что даже стены содрогнулись. Она схватилась за живот, как будто там, внутри, в самой сути, что-то оборвалось. — Уходи... — прошептала она. — Уходи, Сюмбюль, оставь меня... Чичек-хатун кинулась к ней, но Михримах уже стояла, дрожащая, с распущенными волосами, как в трауре. — Если с ней что-то случилось… я не прощу этого никому… — выдохнула она. — Ни султану, ни Всевышнему. Той ночью она не сомкнула глаз. Впервые за много лет принцесса плакала, как ребёнок. Сжимая в руках тонкую золотую булаву — подарок матери. Её утешал только голос, который звучал внутри: «Мать моя — не может умереть так просто. Она слишком сильна. Она вернётся. Должна вернуться… ради меня. Ради неё...» В этом отрывке уже после возращения Хюррем султан

***

🌑 Топкапы. Покои Мелис. Утро после родов. Мутный свет пробивался сквозь узкие решётки окон, освещая сырой камень пола. Тяжёлый запах крови, лекарств и прелых цветов стоял в воздухе. В покоях царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь слабым шорохом тканей. На ложе, бледная, измученная, с влажными волосами, прилипшими к вискам, лежала Мелис. Глаза её были приоткрыты, но мутны. Пальцы слабо дрожали. Рядом стояла Шах Хубан, в чёрном покрывале, с непроницаемым лицом. Повитуха опустила взгляд в пол. — Госпожа… — начала она с трудом, — вам нужно приготовиться. Аллах взял ребёнка к себе. Он… не выжил. Мелис вздрогнула. Мгновение — и глаза её широко раскрылись. — Что ты сказала? — прошептала она, будто не веря. Повитуха дрогнула, но повторила: — Ваш ребёнок… он родился мёртвым. — Нет... нет... ты лжёшь... — голос Мелис дрожал. — Я чувствовала, как он шевелился. Он... он был сильным. Он должен был жить... Она попыталась сесть, но боль скрутила тело. Она застонала, но не сдалась: — Где он?! Где мой мальчик?! Принесите его! Я хочу его увидеть! Он не умер! Вы прячете его! Шах Хубан стояла спокойно. — Его нет. Ты должна смириться. — Ты врёшь... ты врёшь... — Мелис закричала. — Вы убили его! Вы забрали его! Вы… вы боитесь! Потому что это был не султанский ребёнок! Но он был мой! МОЙ! Она металась на ложе, разрывая на себе ткань, растрёпанная, с безумными глазами. Гульсум кинулась к ней, но не могла удержать. — Госпожа, прошу вас! Успокойтесь! Аллах забрал его… — шептала она сквозь слёзы. — Нет, нет! — Мелис хрипела, как раненое животное. — Где он? Дайте мне моего сына!.. Я должна его увидеть… пусть я умру, но я его увижу… Шах Хубан медленно сделала знак. Евнух подал повитухе чашу с успокаивающим зельем. — Дать ей выпить. И после — не пускать сюда никого, кроме Гульсум. Эта женщина — теперь лишь тень. Пока повитуха вливала снадобье в губы Мелис, та шептала: — Мальчик… он должен был спасти меня… он… султан… я… Скоро веки её затяжелели, и тело обмякло. Её дыхание стало глубоким и бессознательным. 🌌 Позднее. За пределами гарема. Дом повитух. В полутёмной комнате, согретой жаром печи, Шах Хубан держала на руках младенца, завернутого в мягкое тонкое шерстяное полотно. Девочка была тиха и крепка, с тёмными глазами, блестящими под масляным светом лампы. — Назлы, — прошептала Шах. — Не ты первая рождена в этом дворце в тайне. Но ты — одна из немногих, кому дарован шанс жить. Повитуха кивнула. — Никто не узнает. Я возьму её как найденную. Няня будет знать только имя. Записей — никаких. Шах Хубан взглянула на спящую девочку: — Пусть вырастет в тишине. Но если однажды придёт день, когда правда понадобится — пусть

***

🌒 Топкапы. Личный сад Хюррем. Теплый вечер, после родов Мелис. Сумерки сели на сады дворца мягкой вуалью. Ветер шевелил цветы жасмина у фонтана, тихо журчала вода. В небольшом закрытом саду, где когда-то Хюррем сажала гранаты вместе с детьми, сегодня она сидела одна, укутанная в шёлковый палантин. На коленях лежала раскрытая книга, но глаза её были устремлены в пустоту. Она услышала шаги ещё до того, как появилась фигура сестры. — Ты пришла, — сказала она тихо. Шах Хубан** появилась из-за колонн, легко ступая по каменным плитам. Она подошла без слов, села рядом. Между ними не было приветствий — только тишина, в которой слышался весь груз последних дней. — Я ждала, пока ты захочешь услышать, — сказала Шах мягко. Хюррем повернула к ней лицо: — Я не хотела услышать. Я хотела, чтобы этого всего не было. Но, если оно случилось, — я хочу знать всё. От тебя. Шах кивнула. — Она родила. Мелис. — Голос её был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Девочку. Здоровую. От Кайхосро. Без сомнений. Хюррем стиснула пальцы, молча. — Я не позволила ей её увидеть, — продолжила Шах. — Сказала, что ребёнок умер. Её истерика могла привлечь любую калфу, любую завистливую душу, — и всё пошло бы прахом. Гарем бы загудел. Они бы начали шептать. А она... слишком слаба, чтобы понимать последствия. Хюррем прикрыла глаза. — Где сейчас девочка? — Спрятана. Назлы — я дала ей это имя. Повитухи под Стамбулом. Без имени, без документов. Она будет воспитана как сирота под дворцовой защитой. Чиста, но невидима. Хюррем подняла взгляд. Он был не гневный, а глубокий, тревожный: — Почему ты не сказала мне сразу? Шах склонила голову: — Потому что я знала: ты бы сделала то же самое. Но тебе пришлось бы нести это в одиночку. А я — не позволю. Молчание между ними было плотным, как ткань. Потом Хюррем медленно подняла руку и коснулась пальцев сестры. — Мы с тобой слишком многое пережили, чтобы разъединиться из-за одного младенца. Спасибо тебе. Не за то, что ты это сделала. А за то, что не дала мне делать это самой. Шах тихо улыбнулась: — Мы с тобой не просто сестры, Хюррем. Мы — единственный щит, который есть у этой династии, когда мужчина уезжает на войну, а дворец остаётся в руках интриг. — Мы и будем этим щитом, — твёрдо сказала Хюррем. — Пусть Назлы вырастет. Пусть станет невидимой. Но если однажды правда всплывёт — она узнает, что мир сберегли для неё две женщины. — И пусть она никогда не узнает, от кого её прятали, — добавила Шах. Они сидели в тишине, рука к руке, две женщины — сильнее стали, и чище лжи