Чёрный лёд

      Итак, его звали Максимилиан.       Фамилию Ноэль узнать не удосужился.       Не задавал вопросов о работе, предпочтениях в еде, одежде, кинематографе, литературе и прочих аспектах, интересных и немаловажных для людей, рассчитывающих на длительные отношения и желающих узнать друг друга поближе.       Не интересовался годовым доходом, как это сделали бы меркантильные человечки, жаждавшие задержаться рядом с выгодной партией, если не навсегда — кто бы их привечал годами? — то хотя бы на время. Впрочем, о доходе спрашивать было глупо. Вещи, в которые Максимилиан был одет, и автомобиль, в котором он передвигался, говорили сами за себя.       Лучше — просто Макс, сказал бывший незнакомец, ныне обретший имя.       Так предпочтительнее. Не люблю полную форму имени и не воспринимаю её, добавил, спустя несколько секунд, когда они вышли из машины, договорившись о небольшой пешей прогулке.       Чем руководствовался «просто Макс», выбирая место для совершения вечернего променада, неизвестно, но оно было, по мнению Ноэля, довольно нетипичным. Это место нельзя было назвать и романтичным, зато оно наталкивало на определённые мысли. Иногда — о смерти, иногда — о начале новой жизни.       Макс не мог знать, что для Ноэля оно имеет особое значение. Выбрал по наитию и выбил десять пунктов из десяти.       Не то чтобы Ноэль действительно видел мир исключительно в тёмных тонах и любое начинание выворачивал наизнанку, видя в добре зло, а в проявлениях зла нечто чистое и светлое.       Вовсе нет.       Ничего подобного с ним не происходило, просто вспоминалась история родом из детства. Когда ему было десять лет, он увидел, как незнакомая девушка шагнула с моста. Только что стояла на ограждении, ветер играл с её волосами и шарфом с аляповатым рисунком. А спустя пару секунд уже никого не стало.       Пара секунд и один шаг.       Он точно помнил, что в тот вечер они с Заком возвращались с тренировки. Выбрались из машины, чтобы немного подышать воздухом — Зака в автомобилях всегда укачивало. Этот день не стал исключением, и Зак снова жаловался на лёгкую тошноту, постоянно то прижимая ладонь ко рту, то делая глубокие вдохи и шумно выдыхая. Демонстрировал своё недомогание, как мог, и, в конечном счёте, добился своего. Водитель Далтонов пошёл ему навстречу и позволил проветриться. Ноэль пошёл за компанию, чтобы друг не скучал в одиночестве. Машина медленно ползла рядом, водитель присматривал за обоими мальчиками, а они, взявшись за руки и размахивая рюкзаками, шли по мосту и распевали всем известную песенку. Первым девушку заметил именно Ноэль, он же и перестал петь. Оборвал себя на полуслове. Так, словно кто-то поставил время на паузу. Зак не сразу обратил внимание на девушку, решившую свести счёты с жизнью.       — Как вас зовут? — зачем-то спросил Ноэль, привлекая своими словами внимание девушки.       Она обернулась и грустно улыбнулась.       — Фелисити, — ответила тихо.       Голос её прозвучал едва различимо. Прошелестел, подобно ветру, игравшему сухими листьями в умирающем парке. Это определение, как ни одно другое, отлично характеризовало её голос. Ноэль, словно наяву, представлял старый заброшенный парк, покосившиеся деревья с коричневыми, почти чёрными засохшими листьями, проржавевшие от старости остовы качелей. И тихого призрака, гулявшего среди деревьев.       Имя стало последним словом, сказанным девушкой. Представившись, она без раздумий шагнула вперёд.       Что случилось дальше, Ноэль помнил плохо. Всё смазалось и смешалось, одно наслоилось на другое и спровоцировало невероятный по силе шок.       Кажется, Ноэль закричал. Кажется, он подскочил к ограждению и посмотрел вниз, надеясь, что девушка осталась жива, и её ещё можно спасти. Кажется, он вцепился в рукав толстовки Зака и даже если бы захотел, не сумел бы его отпустить. Кажется, у него прямо там началась истерика, никак не желавшая прекращаться. Кажется, в итоге он потерял сознание, не до конца понимая, почему это событие произвело такое впечатление.       Очнулся он дома, в собственной спальне, освещённой слабым светом настольной лампы. Верхний свет не горел.       — Забудь об этом, милый, — произнесла Рошель, сидевшая на краю кровати.       — Мам… — осторожно позвал Ноэль.       — Тебе приснился кошмар, — со знанием дела и непрошибаемой уверенностью сказала Рошель. — Но теперь ты проснулся, и кошмар рассеялся. Не принимай близко к сердцу. Это был всего лишь сон. Дурные сны отступают с рассветом, и твой кошмар отступит тоже. Закрывай глазки, милый. Утром всё снова будет хорошо.       Она потянулась, чтобы поправить одеяло, пересадила поближе плюшевого медведя, сидевшего на кровати с незапамятных времён. Погладила Ноэля по голове, растрепав волосы, поцеловала в лоб и удалилась, осторожно притворив за собой дверь.       Долгого разговора по душам не вышло, но, наверное, так было лучше. Не думать, не задаваться вопросами, не пытаться понять, что заставило Фелисити пойти на отчаянный шаг. Ноэль постарался последовать совету матери и выбросить из головы мысли об этой девушке.       Родители разговаривали, стоя в коридоре, и до ушей Ноэля долетали отдельные обрывки фраз. То, что они взялись обсуждать вечернее событие, доказывало, что никакой это не сон. Всё происходило в реальности. Отец был зол и возмущался безответственностью девушки, прыгнувшей в воду на глазах у детей.       Несколько месяцев Ноэль думал о Фелисити.       Каждый раз, когда после тренировки приходилось проезжать по Лондонскому мосту, он, глядя в окно и выпадая из реальности, вспоминал о девушке, стоявшей на ограждении. И призрак её возникал перед глазами. Оглядывался, называл своё имя и, расставив руки, планировал вниз, поднимая фонтан брызг. Исчезал, когда в ушах Ноэля начинал звучать собственный крик. Он был таким громким, что картина прошлого покрывалась трещинами и рассыпалась на части.       Потом как-то затёрлось и позабылось. Он отпустил воспоминания.       Помимо этого происшествия было в его жизни ещё одно. Он приезжал сюда в одиночестве в день суда, сразу после вынесения приговора Заку. Он был взбудоражен, не представлял, как избавиться от внутренней дрожи и невидимых рук, тянущихся к его горлу. Он стоял у ограждения, уверенно орудовал маникюрными ножницами, разрезая снимки, и швырял то, что от них оставалось в воду, вырезая все воспоминания, словно опухоль, из своей души. Пару раз прихватил кожу острыми лезвиями, но в пылу азарта этого не заметил. Обратил внимание лишь после того, как ножницы выпали из рук, и он, опустив глаза, увидел кровь на пальцах. Пять фотографий, запечатлевших лучших друзей в разные периоды жизни. Разные поводы для создания снимков. День рождения Зака, когда Ноэль вместе с лучшим другом и его родителями задувал свечи на праздничном торте, первый день в средней школе, когда они примерили новую форму, чемпионат Великобритании по фигурному катанию среди юниоров, где они оба получили награды, заняв первое и второе места соответственно.       Ещё три снимка он оставил на десерт. Их не резал — сжигал. Пытался, во всяком случае. Фотографии горели плохо, верхняя плёнка плавилась, кукожась, зато основа не хотела исчезать. Загоралась и тут же снова затухала. Приходилось то и дело щёлкать зажигалкой, чтобы добиться результата. Его упорство победило в борьбе с обстоятельствами. От фотографий остался только пепел, частично замаравший пальцы, оставивший на коже тёмные следы.       Три снимка из Бостона.       В тот год финал чемпионата мира проводился в Соединённых Штатах. Разумеется, в Бостоне собрались сильнейшие представители мира фигурного катания, готовые бороться за звание чемпиона всеми правдами и неправдами. Разумеется, все они хотели победить. Ноэль хотел сильнее остальных. Он покорил и эту вершину.       Оказавшись в отеле, Ноэль только-только начал приходить в себя; до того всё было, как в тумане. Общение с журналистами, поздравления тренера и недавних соперников — он отвечал на вопросы, улыбался и благодарил на автомате. Включил, что называется, профессионала, спокойного и стойкого, принимающего похвалу и осуждение с одинаково невозмутимым видом.       На самом деле ему не хотелось улыбаться и раздавать интервью. Он смертельно устал, вымотался, перенервничал и никак не мог отделаться от мысли, что выступил плохо. Хуже, чем мог. Удивительно, что остальные этого не заметили и оценили его выступление настолько высоко, что другие фигуристы могли уже и не выходить на лёд. Он выступал под первым номером, и после подсчёта общих баллов было ясно, как день: все попытки догнать и обойти по баллам ледового короля Британии обречены на провал.       Судьям понравилось.       Ноэль остался недоволен.       Да, бесспорно, прыжки получились техничными и филигранно исполненными, но дались они ему непросто. Может, это понимал и замечал только он? Неизвестно. Но не было обычного ощущения полёта, зато мыслей о том, что ему кто-то старается подрезать крылья — сколько угодно. На десятерых бы хватило, а досталось одному.       Он воспроизводил в мыслях — как в замедленной съёмке — своё выступление. Снова выходил на лёд и наблюдал знакомую до мельчайших деталей программу от первой до последней секунды. Упрекал себя за промахи, коих набралось немало. Ладно. Всего два, но для него и это было нонсенсом.       Последнее приземление вышло отвратительно тяжёлым, словно на лёд вышел не прославленный фигурист, а корова, впервые в жизни увидевшая каток и вставшая на коньки. Заключительный элемент, призванный стать красивой точкой, едва не обернулся трагедией. Ноэль лишь чудом удержал равновесие, судьи ничего не заметили.       И, конечно, никто не догадался, что всё это время он думал только о том, что сегодня, как никогда прежде, был невероятно близок к обмороку.       Сознание едва не покинуло его прямо на катке. Ещё немного, и он бы приложился затылком о лёд, заработав сотрясение.       Он не мог успокоиться и уснуть не мог тоже, хотя планировал поспать полчаса, а если повезёт, то час перед вечеринкой, на которой должны были собраться все фигуристы вместе со своим сопровождением. Тренер, заметивший усталость подопечного, настойчиво советовал отдохнуть, и Ноэль клятвенно обещал следовать рекомендациям. Но сон пропал. Мыслей было много, и они не давали ему покоя.       Вращаясь в мире профессионального спорта, Ноэль много слышал о проблемах девушек-фигуристок, бравших отличный старт и основательно сдающих после перехода в иную возрастную группу. Не последнюю роль в этом играла и физиология. Юные, лёгкие и абсолютно плоские, они могли выполнять вращения и прыжки любой сложности без особого труда. Когда фигура начинала меняться, оформляясь, а на месте торчащих костей появлялись соблазнительные округлости, сразу же начинались проблемы. Большинству изменившаяся фигура мешала. Они не могли превзойти себя. Да что там превзойти... Они не могли повторить прежние успехи. Нужно было привыкать к новой себе и пытаться отыскать золотую середину, что удавалось далеко не всем. Именно на этом этапе многие девушки и отсеивались, понимая: дальше не потянут, сколько усилий не приложи, а всё будет напрасно.       Юноши с такими проблемами, разумеется, не сталкивались. Если они и начинали сдавать, то это не было связано с физиологией.       Одной из главных проблем считались психологические нагрузки, которые далеко не всем дано было выдержать. Ноэль считал себя устойчивым к стрессам, но сегодня что-то неуловимо изменилось. И это недоразумение поставило его в тупик.       Так что же происходило с ним? Чёрт знает. Ответа не было. Он устал гадать.       Ноэль не включал свет в номере, продолжая стоять в темноте, прислонившись лбом к зеркалу. В невероятно однородной тишине было неуютно. Собственные ошибки тщательно пестовались и росли с такой же катастрофической скоростью, как и бобовые стебли в сказке о Джеке.       Фи-фай-фо-фам.       Дух британца чую там.       Мёртвый он или живой...       Кажется, всё-таки мёртвый.       Или планирующий умереть в ближайшее время.       ...Попадёт ко мне на стол.       Звонок Зака, нарушивший однообразную вязкость тишины, стал полной неожиданностью. Ноэль привык к тому, что с некоторых пор они с Заком профессиональные достижения и промахи не обсуждают и вообще былое в своих разговорах не упоминают, потому что... Потому что. И всё. Больше ничего не нужно. Они понимают, в чём дело, а остальным знать не обязательно.       — Спустись вниз, — попросил Зак.       — Зачем? Ты... Неужели ты?.. — нужные слова никак не находились, заставляя Ноэля чувствовать себя косноязычным идиотом.       — Спустись, пожалуйста, — повторил Зак. — Я не задержу тебя надолго.       Ноэль не пытался перезвонить и добиться ответа.       Он схватил толстовку и покинул номер, не до конца понимая, что происходит. Последние два года Зак старательно избегал фигурного катания и всего, косвенно или напрямую связанного с этим видом спорта. Он не смотрел выступления, транслировавшиеся по телевизионным каналам и в интернете, искренне ненавидел развлекательные ледовые шоу, а предложение сходить вместе на каток, прозвучавшее просто так, без задней мысли, посчитал личным оскорблением. Предположить, что Закари прилетел в Бостон ради лучшего друга и его выступления, было... непросто, но ничего иного на ум не приходило.       Ради кого ещё мог прилететь Зак?       Проигнорировав лифт, Ноэль бежал по лестнице; один пролёт сменялся другим, мелькали этажи, но не оставляло ощущение, что он топчется на месте — ступенькам не было конца.       В холле Зака не оказалось. Ноэль, надевая на ходу толстовку и отчаянно костеря себя за неловкость — ему никак не удавалось попасть во второй рукав — выскочил на улицу.       Зак ждал его там. С роскошным букетом белых роз на длинных, в человеческий рост, стеблях и с баллончиком чёрной — как выяснилось немногим позже — краски.       — Клэйтон, — удивлённо выдал Ноэль. — Как ты здесь оказался?       — Прилетел ближайшим рейсом, чтобы увидеть прокат и поддержать тебя на чемпионате, — сказал Зак, делая шаг вперёд и снимая с баллончика крышку. — Я присутствовал на соревнованиях и внимательно наблюдал за их ходом. Хотел окликнуть ещё там, в спорткомплексе, когда ты продирался сквозь толпу журналистов, но и без меня нашлось немало желающих поговорить с тобой. Я решил, что лучше переждать и подготовиться к встрече.       — Был там?       — Да, — подтвердил Зак.       Палец скользнул по распылителю, нажимая на него в первый раз. Струя чёрной краски осела на лепестках, уничтожая их девственную белизну. Не закрашивая окончательно, пока лишь давая представление о том, что будет с цветами дальше. Кажется, Зака посетила гениальная идея, и он раскрашивал цветы, желая поразить другого человека в самое сердце своей находчивостью. Ноэль с изумлением наблюдал за происходящим. Один за другим цветы утрачивали природную окраску.       — Чёрные розы для чёрного короля, — произнёс Зак, опускаясь перед Ноэлем на колени и протягивая ему букет. — Сегодня ты был прекрасен, Ноэль. В этом уже никто не сомневается, но ты снова доказал, что ты действительно лучший в своём деле. Это признаёт весь мир. Весь мир тебе аплодирует и стоит перед тобой на коленях. А вместе с ним и я.       Чёрный король. Прямая отсылка к произвольной программе, откатанной в финале соревнований. Чёрный костюм, блестевший и переливавшийся в искусственном свете, миниатюрная чёрная корона на волосах, лёд, подсвеченный в стиле шахматной доски. Пусть в настоящих шахматах король — самая слабая и беззащитная фигура, здесь всё наоборот. Он заставит всех считаться со своим мнением, он заставит их сдать позиции и отступить, сложив флаги под натиском обаяния.       Музыкальное сопровождение, отлично дополняющее программу — никаких нежностей, никаких предупреждений о переходе в атаку. Не просьба о любви — брошенный вызов.       Ненавидь меня.       Ненавидь ещё сильнее.       Нельзя любить того, кто причиняет тебе боль и заставляет страдать. Не только в отношениях двоих людей.       В принципе.       Ненавидь меня, задыхаясь от болезненной любви, которую я пробуждаю в твоём сердце, и которая прорастает в нём, оплетая ядовитыми отравленными шипами, пробивающими насквозь беззащитную плоть, не оставляющими шансов на спасение.       Его главной целью было — завладеть вниманием зрителей, забивших стадион до отказа, и удержать интерес на себе, не позволяя отвернуться ни на мгновение.       Та самая программа, которую высоко оценили судьи, но забраковал он сам.       Ноэль подошёл ближе к Заку и с осторожностью принял цветы из его рук.       — Спасибо, — произнёс, попытавшись улыбнуться, но тут же скривившись и зашипев от вспышки острой боли.       Шипы коснулись кожи, нашли самое уязвимое место и оставили несколько неглубоких, но болезненных царапин. На подушечках пальцев выступила кровь.       Первая кровь, пролитая Ноэлем Далтоном по вине Закари Клэйтона. Но далеко не последняя.       Не конец. Самое начало.       Об этом Ноэль тоже благополучно позабыл. Заставил себя позабыть.       Сегодня оба события снова вспыхнули и встали перед глазами. Может, потому, что он снова шёл по мосту не в одиночестве, а — как когда-то вышагивал рядом с Заком — в сопровождении другого человека. Ладонь покоилась в его руке, а пальцы переплетались так крепко, словно Макс боялся отпустить его. Это было сделано неосознанно, по привычке, что ли, но Ноэль не пытался вырваться из захвата и спрятать ладони в карманах. Он не разрывал тактильный контакт.       Он...       Пожалуй, он наслаждался. Но сказать об этом вслух было равносильно признанию собственного поражения.       Он перестал замечать какую-либо последовательность в своих словах и поступках.       Сначала отпираться от посещения безобидного вечера, считая, будто его заманивают на секс-вечеринку. А оказавшись там и убедившись, что иногда всё совсем не так, как кажется, пересмотреть принципы. И отвечая согласием на предложение, сделать ставку не на потенциального собеседника — на любовника. Всего на одну ночь. Ни обязательств, ни слов любви, ни попытки в дальнейшем продолжить общение, узнавая друг друга ближе и пытаясь построить что-то долгоиграющее. Никаких мыслей о долгосрочных перспективах.       Он не назвал своего имени и заранее решил, что не станет рассказывать о себе, даже если Максимилиан спросит о чём-нибудь, не потеряв надежды на нормальное общение.       Инфантильное поведение, в котором много детского?       Несомненно.       Он сам это понимал.       Но ему не нужны были игры в симпатию, не говоря уже о чём-то большем.       Несколько неудачных попыток ясно дали понять: отношения не для него, и он не способен в кого-то влюбиться по-настоящему. Он не способен на эмоциональную зависимость от другого человека, а секс нужен ему только для того, чтобы избавиться от накопившегося напряжения. Оргазм расценивался, как пробка, вылетающая из бутылки шампанского. Дарил пустоту в голове, порождённую чистой физиологией. Без примеси ненужных чувств и переживаний. Вакуум, пространство, в котором не осталось ничего. Быть может, в этой бесцветной пустоте проскальзывало редкими яркими мазками что-то мало-мальски приятное, но не настолько, чтобы постоянно гоняться за этими ощущениями и ставить их превыше всего.       Секс и любовь были двумя сторонами одной медали. Ноэль видел и знал одну, но никогда не соприкасался со второй. Совмещать их тоже не доводилось, и сегодняшний вечер не обещал стать исключением из правил. Раздумывая о собственной мотивации, Ноэль выдвигал на первый план желание доказать Стюарту: идея изначально была провальной — он напрасно тратил время на вылазку. Ничего, кроме парочки тёмных пятен на шее, не слишком заметных на фоне краски набитого рисунка, он не получит. И так будет всегда.       История повторяется с завидным постоянством — бесконечный круговорот событий в мире и в его жизни. Закономерность, которую невозможно исправить. Да, наверное, и не стоит.       — Почему именно это место? — спросил Ноэль, отпуская руку своего проводника, опираясь обеими ладонями на ограждение и пытаясь поймать собственное отражение на чёрной поверхности Темзы, казавшейся в столь поздний час зловещей.       Впрочем, таковой ему представлялась не только Темза — весь город. Несмотря на мощную иллюминацию и многочисленные островки света, встречавшиеся то тут, то там, Лондон не напоминал радушного хозяина, распахивающего двери своего дома, приглашающего внутрь и обещающего роскошный приём. За ярким фасадом скрывался иной город, больше напоминавший особняк, сошедший со страниц классического готического романа. Дверь там открывает перед посетителями не сам хозяин, а его дворецкий, служащий третьему поколению семьи, в пустых комнатах слышен плач и приглушённые голоса, и это — малая часть странностей, которые можно найти в стенах дома.       Город, стоящий на костях. Город, в котором мёртвых в разы больше, чем живых — их прах заполнил воздух, их души бродят неприкаянно по улицам, пытаясь обратить на себя внимание ныне живущих. Город, восставший когда-то из пепла и переживший эпидемию чумы, уносившей жизни тысячами и десятками тысяч. Город, наполненный призраками, туманом и мраком, но, несмотря ни на что не теряющий привлекательности ни для коренных жителей, ни для многочисленных туристов.       — Лондонский мост падает, — напел Макс, цитируя известную детскую песенку и мило попадая между нот, — моя благочестивая леди.       — Думаю, я мало похож на благочестивую леди, — усмехнулся Ноэль, сжимая ладони сильнее и отклоняясь назад; слабый ветер легко, практически невесомо касался его лица и трепал волосы.       — Не похож, — согласился Макс, наблюдая за сумасбродным собеседником.       — Леди мне стать не суждено, а идею о благочестии перечёркивает цвет волос и заблуждения, с ним связанные, — продолжил Ноэль, прикрывая глаза.       — И не нужно, — усмехнулся Макс.       — Вообще-то люди любят заблуждаться. Не только тогда, когда речь идёт о цвете чужих волос. Но если верить конкретно этим заявлениям, все блондинки и блондины должны быть глупы, нежны и ранимы, обладатели тёмных волос — жестоки, расчётливы и коварны, а рыжие — развратны, язвительны и бесконечно хитры. Ты встречал когда-нибудь человека, который идеально вписался бы в эту схему?       — Нет.       — Вот и я не встречал, — заметил Ноэль. — И всё-таки, почему именно это место?       Повторил свой вопрос, поняв, что в первый раз ответа так и не дождался.       — Почему?.. Захотелось, — лаконично пояснил Макс.       — Познавательный ответ.       — У каждого человека, наверное, есть в городе особое место, с которым связаны определённые воспоминания. Моё — здесь.       — Правда?       — Да. Что в этом удивительного?       — Ещё одно совпадение. У нас обнаруживается всё больше общего. Ещё немного, и я подумаю, что эта встреча была неслучайна. Поверю, что, несмотря на моё желание остаться неизвестным, мы ещё встретимся. Увидимся, когда на лице не будет этой маски. И, может быть, это случится неоднократно, — пояснил Ноэль, моментально посерьёзнев. — Будь я впечатлительнее, меня бы это напугало. Но я не верю в счастливые случайности и судьбоносные встречи. Не стоит понапрасну забивать голову мыслями о невозможных событиях.       — С чего ты взял, что они невозможные?       — В Лондоне обитают миллионы людей. Шанс снова пересечься стремится к нулю, — произнёс Ноэль и тут же постарался сменить тему, которая не пришлась ему по душе. — Кстати говоря, этот мост — ещё одна отличная иллюстрация к людям, любящим заблуждения. Это было бы простительно туристам, но мне встречались и некоторые коренные жители, на полном серьёзе утверждавшие, что Лондонский мост — это не название, а указание местоположения. Удивительно, как много людей умудряется путать Лондонский и Тауэрский мосты, думая, что говорят об одном и том же месте. Не скажу, что мои воспоминания, связанные с Лондонским мостом, заслуживают внимания и вызывают желание постоянно сюда возвращаться, но то, что он стал для меня знаковым — неоспоримо.       — И что это за воспоминания?       — Не имеет значения, — улыбнулся Ноэль.       — Тебе говорили когда-нибудь, что ты странный? — спросил Макс.       — Даже если не говорили прежде — сказали теперь. Ты сказал. Буквально пару мгновений назад. И, возможно, мне следовало бы обидеться, услышав подобную характеристику, но я не обижусь. Сам знаю, что веду себя немного неординарно. Честно говоря, в повседневной жизни я совсем не такой, как сегодня. В маске ли дело или нет — сложно сказать. Но мне импонирует мысль о том, что с ней я могу быть другим. Более беспечным, что ли. Свободным. Как будто совсем другим…       — Эрменеджильдо Дзенья, — задумчиво протянул Макс, окинув Ноэля оценивающим взглядом.       — Что?       — Я говорю о твоём костюме и шарфе. Обе вещи из последней коллекции Дзенья. Правильно? Или я ошибаюсь?       — Правильно, — осторожно ответил Ноэль. — Это что-то меняет? Вещи этой марки носят только странные люди?       — Нет. Скажем, знание марки, которую ты предпочитаешь, значительно повышает шансы на повторную встречу.       — Каким образом?       — Чтобы устроить это, мне достаточно узнать, где и когда ты его приобрёл.       — Возможно, это произошло за пределами Британии.       — А это произошло за пределами Британии? — ухватился за подсказку Макс.       — Нет.       — Тогда я найду. Не знаю, когда, но найду.       — Только не говори, что мне не повезло нарваться на сталкера, который будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, — хмыкнул Ноэль.       — Не скажу. Я не сталкер.       — Тогда зачем... Зачем всё это?       — Мне интересно узнать, какими становятся определённые люди без маски. Один определённый человек, — признался Макс, повторив тот же манёвр, что и в машине.       Снова потянулся к Ноэлю, собираясь прикоснуться и попытаться снять аксессуар, мешающий рассмотреть каждую деталь заинтересовавшей внешности.       На этот раз Ноэль оказался проворнее и перехватил руку Макса раньше, чем ей удалось добраться до заветной цели.       — Не стоит. Я, правда, не хочу, чтобы ты видел моё лицо.       — Почему?       — Ты всегда так дотошно расспрашиваешь случайных людей, промелькнувших в твоей жизни, чем они руководствуются в тех или иных поступках? Или это моё везение снова даёт о себе знать?       — Твоё лицо...       — Ничего особенного. Если ты подумал о шрамах, ожогах, родимых пятнах или ещё чём-нибудь таком, то я сразу могу ответить. Нет. Ни первого, ни второго, ни третьего. Разве что пришлось однажды лечь под нож и подправить нос, чтобы старая травма не загнала меня на тот свет раньше времени. Но это вряд ли можно назвать значимым вмешательством. Мне оперировали лишь перегородку, форму носа не исправляли. В остальном — ничего выдающегося ты там не обнаружишь. Обычное лицо обычного человека. Иногда говорят, что оно красивое. Иногда, что в нём есть что-то порочное. Иногда, что я похож на отморозка, который смотрит мимо собеседника. Иногда я даже верю. Всем ораторам по очереди, в зависимости от того, какой из вариантов ближе по духу в тот или иной момент жизни.       — Оно красивое. Насчёт отмороженного и порочного готов поспорить.       — Не привлекаю в сексуальном плане?       — Провокационные вопросы?       — Нисколько. Думаю, в нашем возрасте таких вопросов уже, по определению, не существует. Всё, чем можно было смутить неподготовленного к откровенности слушателя, уже услышано хотя бы однажды. А то, через что можно было пройти — пройдено.       — Сексуальность и порочность — не одно и то же. Во всяком случае, я придерживаюсь такой точки зрения. Порочное лицо представляется мне не слишком привлекательным, с мелкими и острыми чертами, не лишёнными приторной слащавости. Твоё я назвал бы, скорее, благородным, нежели порочным.       — Ты не можешь этого знать наверняка, потому что не имеешь возможности разглядеть его полностью.       — Это не мешает мне оценивать то, что я уже увидел.       Ноэль покачал головой, но никак не прокомментировал это, вновь попытавшись сменить тему.       — Ты сказал, что этот мост — особое место для тебя. Что в нём такого особенного? Приезжаешь сюда каждый день перед работой или наоборот останавливаешься по вечерам, возвращаясь домой?       — Сам ты откровенничать не хочешь, но чужие рассказы послушаешь с удовольствием. Так? — усмехнулся Макс.       — Получается, так.       — Целенаправленно я приезжал сюда всего один раз, после того, как вернулся в город после длительного отсутствия, — признался Макс. — Я прожил несколько лет в Нью-Йорке. Сначала доучивался там, осуществив перевод по определённой программе, потом стажировался, а после окончания стажировки получил постоянную работу в американском отделении компании отца. В общей сложности выходит не так уж много — всего три года. Однако за это время я успел отвыкнуть от Лондона, перестроившись на ритм жизни Нью-Йорка и его обитателей. Я жил там круглый год, со знакомыми из лондонской жизни общался по скайпу. Возвращаться сюда мне, по правде говоря, уже не хотелось, несмотря на то, что я знал: моя американская история — временное явление, и однажды я снова окажусь в Британии.       — Совсем не скучал по прежней жизни?       — Сложный вопрос. Иногда проскальзывали ностальгические ноты, иногда я приходил к выводу, что здесь мне и вполовину не так хорошо, как там. Так, наверное, всегда бывает. У меня в анамнезе были события и люди, которые тянули обратно, но были и те, вспоминая о которых, мне было приятнее думать, что я никогда не появлюсь в этом городе.       — Тебе нравилось в Нью-Йорке?       — Моментами. Не скажу, что сразу ко всему привык и справился со всеми трудностями, но...       — Но?       — У меня не было времени на длительную рефлексию, пришлось сразу подстраиваться под окружение, и это, в определённой мере, помогло. Если бы я просто переехал туда, без особой цели, не думаю, что сумел бы собраться с мыслями и силами за столь ограниченный период времени. А так всё отлично сложилось и совпало с моими целями. В какой-то степени я стремился вырваться из Лондона и переехать, как можно дальше отсюда. Ради проверки себя. Развивал самостоятельность, а когда понял, что стал куда более независимым, нежели прежде, перешёл ко второму пункту плана. Я хотел доказать отцу, что и без его вмешательства сумею добиться успеха. Мы заключили соглашение, согласно которому он выступал в роли наблюдателя, но не влиял на принятые мною решения. Я обещал, что выведу американское отделение на новый уровень. Мне было чуть больше двадцати, я был молод и тщеславен. Амбиции требовали выхода, я не мог усидеть на месте. Мне хотелось действовать.       — И?       — И я действовал.       — А теперь?       — И теперь — тоже, — улыбнулся Макс, покрутив в руках зажигалку.       — Что насчёт успеха в Америке? Тебе удалось осуществить задуманное? Тщеславным планам суждено было осуществиться?       — Да, — коротко ответил Макс.       Он не вдавался в подробности и не начинал засыпать Ноэля рассказами о своих достижениях, перечисляя каждое из них с поразительной дотошностью. Не просто так — с определённой целью. Желание покрасоваться перед собеседником, продемонстрировать ему свою крутость и успешность, произвести впечатление. Поразить до глубины души и получить порцию восторгов в свой адрес. Ноэль был уверен, что ему действительно расскажут обо всём, а он притворно восхитится, и они оба останутся — внешне так точно — в восторге от общения. На самом деле, ему было интересно. Вместе с тем — неловко задавать вопросы человеку, с которым продолжение знакомства не планировалось.       Зачем ему знать столько всего об этом человеке? В самом-то деле... Чтобы удовлетворить потребность в изучении чужих жизней, достаточно открыть любую книгу и погрузиться в чтение. Там, правда, придуманные жизни, но тоже ничего. Захочется покопаться в грязном белье реальных людей — добро пожаловать в интернет. Сеть знает всё и обо всех. А если не обо всех, то о многих. О нём — точно знала. Возможно, Макса тоже эта участь не обошла. Судя по его рассказам, хотя бы пару раз, но должен он был засветиться в светской хронике. Побывать приглашённым гостем на летней регате или прийти в сопровождении очаровательной спутницы на королевские скачки.       — Ты бывал когда-нибудь в Штатах? — спросил Макс, нарушив внезапно наступившую тишину.       Ноэль кивнул.       — Приходилось летать. И... Нет, ты не поверишь.       — Чему не поверю?       — Совпадение номер три. Мне не просто доводилось летать в Штаты — я прожил там несколько лет.       — Как давно это произошло?       — Лет... двенадцать назад. Вроде бы. Одиннадцать с половиной.       — Совпадение номер четыре, — произнёс Макс. — Неужели тоже Нью-Йорк?       — Нет, в этом городе я побывал исключительно проездом.       — А где тогда?       — В штате Колорадо, — признался Ноэль, покусав губу. — Город не назову из принципа. У меня там были важные дела, потому пришлось переехать. Когда вернулся, мне все указывали на новоприобретённый и ярко проявившийся американский акцент, посмеиваясь над ним. Но я достаточно прожил здесь после возвращения, чтобы он снова исчез. Ещё я бывал в Массачусетсе. В Бостоне. Ненадолго, правда, там задержался. Всего на несколько дней. Я... — он вовремя прикусил язык, не успев сболтнуть лишнее. — Это был рабочий визит.       — Понравилось?       — Не знаю. Я не успел посмотреть город и проникнуться его духом. Были важные дела, и я занимался ими. Мои воспоминания ограничиваются единственным местом в городе, которое я посещал, и отелем, в который возвращался по вечерам. Могу поделиться соображениями об отеле, но вряд ли тебе нужно описание номера, в котором я останавливался.       — Может быть, и нужно. В жизни бывают разные случаи.       — И зачем тебе эта невероятно ценная информация?       — Вдруг я решу слетать туда? Мне же придётся где-то остановиться, а, значит, нужно предварительно забронировать отель, так что совет актуален.       — Возможно, этот отель уже закрыт. Я не знаю. Не интересовался подобными мелочами. Лучше попроси о содействии личного помощника, который у тебя наверняка есть. Он справится с задачей лучше моего.       — Если это рабочая поездка — да. Но, если она личного характера, то вряд ли я стану нагружать помощника такими заботами. Предпочту сделать всё сам.       — Я тогда настолько выбивался из сил, что оценить комфорт и уровень сервиса было уже не под силу. Для меня пятизвёздочным автоматически становилось любое место, в котором получалось найти подушку и одеяло.       — А кроме Бостона?       — Что именно?       — Где ещё ты успел побывать?       — Ты об Америке или?..       — Или.       — Во многих странах, — произнёс Ноэль. — Все сразу и не назовёшь. США, Канада, Швейцария, Франция, Япония, Россия, Китай. Правда, много. Так много, что половины я уже не помню. У меня дома стоит памятная коробка, в которой хранятся билеты. Надо пересматривать, чтобы назвать точное количество стран и городов, куда меня забрасывала жизнь. Боюсь, без шпаргалки я запутаюсь.       — И всё перелёты были связаны с работой?       — Эти — да.       — А как дела обстоят сейчас?       — Сейчас меня уволили. Точнее, я уволился не совсем по собственному желанию и не без посторонней помощи, но сам. Наверное, я мог бы вернуться со временем, но... не вернулся. К тому же, у меня появились новые заботы, образование. Стало не до того, приоритеты сменились, развернувшись на сто восемьдесят градусов. Теперь моя бывшая профессия превратилась в занимательное хобби, которому я уделяю время, но не ставлю в угол всего. Впрочем, это тоже не имеет значения. О! Я недавно вернулся из Австрии, куда летал почти по собственному желанию. Ещё один пункт к списку стран, в которых довелось побывать.       — Сколько тебе лет? — спросил Макс.       Видимо, пытался сопоставить одно с другим и понять, когда Ноэль умудрился получить работу, в рамках которой сотрудникам приходилось совершать постоянные перелёты.       Очевидно, он принадлежал к числу людей, равнодушных к фигурному катанию, и, помимо прочего, не успел застать период триумфа британского короля льда, позволившего стране впервые за долгие годы прогреметь на весь мир достижениями в этом виде спорта. После стольких-то лет прозябания в безвестности получить корону и не отдавать её, год за годом оставляя остальных участников с разбитыми надеждами.       Может, видел, но не придал значения.       Может, не видел вовсе.       — Уже не двадцать, но ещё не тридцать, — уклончиво ответил Ноэль. — А тебе?       — Ещё не сорок, но уже не тридцать, — Макс произнёс фразу в обратном порядке, с небольшими дополнениями-поправками. — Послушай, я...       — Хотел спросить, что за работа позволяет до двадцати лет свободно летать по миру? — предположил Ноэль.       — Угадал.       — А ты не сдаёшься. Настойчивый. Но я не меняю решение. И без того позволил себе чуть больше откровенности, чем должен был. Больше никаких признаний от меня. И не надейся.       Вообще-то он мог пойти то ли на уступку, то ли на хитрость. Частично приоткрыть завесу тайны. Завуалировано, без подробностей, рассказать исключительно в общих чертах и ознакомительных целях о деятельности, которой отдал больше десятка лет. Целых тринадцать, если быть точным. С шести, когда Рошель впервые привела его на каток, и до девятнадцати, когда в руках его оказались чёрные розы, ставшие предвестницами беды.       Пока другие дети с нетерпением ожидали завершения занятий в школе, предвкушая, как вернутся домой и предадутся такому приятному ничегонеделанью, он готовился сменить ботинки на коньки, выйти на лёд и продолжить работу. Скорость вращения поистине сумасшедшая, головокружение и тошнота с непривычки, постоянные замечания тренеров и — вместо музыкального сопровождения — смех на заднем плане.       Хоккеисты, вместе с которыми приходилось тренироваться на одной площадке, к фигуристам относились с пренебрежением, считая их людьми низшего сорта. Не все говорили об этом вслух. Обычно в команде находилось несколько тактичных парней, предпочитающих держать мнение при себе. Но вместе с тем не обходилось и без одного-двух, считающих своим долгом — донести до сведения фигуриста мысль о том, что в этом виде спорта настоящим мужчинам не место. Настоящие мужчины идут исключительно махать клюшками и выплёвывать выбитые зубы на лёд, а не оттачивать мастерство исполнения тройного акселя или риттбергера.       Ноэль эти замечания игнорировал, продолжая с невозмутимым видом скользить по льду. Зак, тогда ещё почти незнакомый — приветствие и пара минут, проведённых вместе в раздевалке, за дружбу не считается — всегда реагировал остро и ярко, чем только сильнее раззадоривал неприятелей, давая повод для новых несдержанных и несмешных шуток.       Фигуристы вроде них были одиночниками. И одиночками. Те, кто катался без пары, и сводить знакомство со своими будущими конкурентами не торопился. Все понимали, что соперничества не избежать. Рано или поздно произойдёт распределение. Кто-то сойдёт с дистанции на ранней стадии, кто-то продолжит борьбу и совершит ошибку непосредственно перед финалом. Те, кто проявит себя, засияют на небосклоне профессионального спорта и принесут победу не только себе. И даже, не в первую очередь, себе. Куда важнее престиж страны на международных соревнованиях, а здесь британские фигуристы уже много лет ничего не достигали. Некоторые из них складывали оружие уже на старте и от борьбы отказывались.       Ноэль искренне не понимал, ради чего они вообще решили податься в спорт, если своими поступками и умозаключениями перечёркивают саму его суть. Здесь с самого начала понятно, что никто по голове гладить не станет, поблажек давать не будет. А тот, кто желает добиться успеха, обязан наступить себе на горло, отучившись опускать руки и впадать в панику по поводу и без оного. Вместо этого рваться к победе, прикладывая максимум усилий, и не сдаваться, даже если в какой-то момент покажется, что впереди — плотная высокая стена, и нет ей ни конца, ни края.       Фигурное катание — это не только красивые костюмы, — некоторые из них вообще-то ужасны, — световое шоу и демонстрация своих умений под музыку.       Не только цветы и улыбки. Не только радость.       Фигурное катание — это, прежде всего, спорт. А любой спорт — это слёзы, боль, разочарование, отчаяние. Это скандалы, часть из которых раздувается в ходе выдвижения ложных обвинений, но нервы треплет не хуже настоящих. Это соперничество, которое, как известно, нередко ходит парой с завистью. Это бессонные ночи, стрессы, бесконечные тренировки и боль в мышцах, от которой хочется выть и лезть на стенку. Особенно, если речь идёт о новичках. Риск, когда одно неосторожное движение способно привести к катастрофе.       В парном катании он ещё выше.       Пока ты катаешься в одиночестве, ты несёшь ответственность только за себя.       Когда рядом стоит другой человек, есть вероятность причинить вред не только своему, но и его здоровью. Лезвие конька — обманчиво манящая вещь, которая может быть и опасным оружием, способным добавить шрамов — в лучшем случае, а в худшем — пробить височную кость. И хорошо, если пострадавший не останется инвалидом на всю оставшуюся жизнь.       По телевидению не показывают изнанку спорта — только внешнюю сторону, глянцевую картинку, завораживающую миллионы людей во всём мире. О том, как дела обстоят в реальности, знают разве что те, кто сам через это прошёл. Тут даже журналистским расследованиям верить не стоит. Такова уж натура акул пера. Хоть пару фактов, но переврут, чтобы смотрелось эффектно, на их взгляд. Либо изначально получают недостоверную информацию, видя то, что им позволяют видеть.       Хоккеисты в своих забавах действовали по тому же принципу, по какому развивалась и их игра. Найти себе жертву, окружить и толкать от одного к другому, используя вместо шайбы. Чаще всего их жертвой становился Зак, не умеющий постоять за себя и радующий неприятелей чудесно-виктимной реакцией. Он терпел и плакал. Плакал и терпел.       Наблюдая за подобной «игрой» в первый раз, Ноэль подумал, что это не его дело. Во второй подумал о глупости Зака, который всегда попадается на одну и ту же уловку. Ввязывается в скандалы с хоккеистами, начиная отвечать на оскорбления, вызывая огонь на себя, но не зная, что делать, когда пламя накинется на него со всех сторон.       В третий раз закрыть глаза на происходящее уже не получилось. Зака толкнули сильнее, чем обычно. Он не удержал равновесие, упал в опасной близости от бортика. Их разделяла пара роковых сантиметров.       Юные хоккеисты своего промаха не поняли, они засмеялись. А Зак, верный себе, снова заплакал.       — Всё, прекращайте уже, — тихо произнёс Ноэль, наблюдавший за происходящим с противоположного края катка.       — О чём ты? — удивленно спросил Стив, стоявший рядом.       — Оглянись.       Стив послушно выполнил просьбу, прищуриваясь, чтобы лучше рассмотреть акт третий и, вероятно, не последний в этой ледовой трагедии.       — Они снова за своё, — тяжело вздохнул Стивен. — Не обращай на них в...       Внимания.       Разумеется, он хотел сказать, чтобы Ноэль не обращал внимания и не вмешивался в чужие игры. Предложение немного опоздало — Ноэль уже обратил и планировал вмешаться.       Подъехав к Заку, продолжавшему сидеть на льду, Ноэль протянул ему руку.       — Давай, — произнёс тихо. — Хватайся и поднимайся.       Зак смотрел на него затравленно, словно ожидал очередного подвоха, только теперь не со стороны хоккеистов, а от будущего соперника. Допустить мысль, что ему решили помочь чисто по-человечески, не вынашивая хитрые планы и не намереваясь в дальнейшем ударить сильнее, оказалось выше его сил. В чём он потом и признался, заставив Ноэля посмотреть на него с недоумением.       — Давай, — повторил Ноэль, наклонился и сам схватил Закари за руку, помогая встать на ноги. — Не ушибся? Всё нормально?       — Да, — сдержанно ответил Зак. — И... спасибо.       — Не стоит благодарности, я ничего особенного не сделал, — бросил Ноэль.       Убедившись, что с Заком всё действительно в порядке, вновь вышел на лёд и медленно приблизился к группе хоккеистов.       Он не сомневался, что удивил их этим поступком. Обычно фигуристы старались не соваться в логово врага. Держались на почтительном расстоянии, складывая пальцы крестиком, чтобы пронесло, и новой жертвой не выбрали их. Самостоятельно нарываться на порцию их внимания мог лишь отчаянный, плохо дружащий с головой человек. Ноэлю было наплевать, что о нём подумают. Перспектива схлестнуться с кем-нибудь из хоккеистов его не пугала, несмотря на то, что они были сильнее и старше. Заводиле-хоккеисту исполнилось двенадцать, Ноэлю оставался месяц до девятого дня рождения.       Разница в три года становится незначительной и перестаёт иметь значение после двадцати, но в детстве заметна. И, притом, весьма. Девятилетке следовало дрожать и бродить по стеночке, проявляя уважение к старшим товарищам. Ноэль не дрожал и уважение не проявлял, бросая вызов.       — Эй, — произнёс он, привлекая к себе внимание.       Хоккеисты примолкли, обернувшись.       — Чего тебе? — спросил тот, кто чаще остальных становился организатором травли.       — Ты... Как тебя? Джим, кажется, да? — спросил Ноэль.       — Да.       — Можно тебя на пару секунд?       — И зачем?       — Деловое предложение хочу сделать.       Джим похабно ухмыльнулся. Несмотря на юный возраст, он был неплохо осведомлён о половой жизни, имел тягу к шуткам ниже пояса и славился тем, что любые, даже самые безобидные слова умудрялся выворачивать наизнанку, искажая их первоначальный смысл до неузнаваемости.       Ноэль усмехнулся и поманил его к себе, отъезжая назад.       Джим под свист и улюлюканье остальных игроков последовал за Ноэлем.       — Так чего ты хотел, малявка? — спросил Джим. — На свидание тебя пригласить, что ли?       Ему озвученная идея показалась забавной, и он коротко хохотнул.       — Не стоит, — ответил Ноэль. — Обойдусь как-нибудь.       — Тогда теряюсь в догадках.       — Жаль. Потому что всё очень просто. Я хочу, чтобы ты оставил нас в покое.       — Что? — насмешливо спросил Джимом.       Ответом ему стал кулак, врезавшийся в переносицу. Недальновидный поступок, но, тем не менее, ничего лучше Ноэль не придумал. И глядя, как на подставленные ладони крупными каплями оседает кровь, а Джим, которого побаивались не только фигуристы, но и остальные игроки команды, выглядит настолько потерянным, повторил:       — Оставь нас в покое. Вот моё единственное условие. Больше ничего не нужно.       И, воспользовавшись шоком противника, поспешил удалиться.       Таких историй у него было множество.       Не только таких. Разных. Смешных, грустных, забавных, страшных — на любой вкус. Перемена блюд в ресторане. Какое хочешь, такое и выбирай.       Возьмись он пересказывать Максу или любому другому человеку историю своей жизни, она заняла бы не час и даже не два.       Сборы, проработка коротких и произвольных программ, вынужденный переезд, ставший переломным в его жизни — всё это требовало свою минуту славы, а минуты складывались в приличные отрезки времени.       Он мог рассказать напрямую, не создавая себе дополнительных проблем. А мог поведать обо всём, не называя род прежней деятельности. В первом случае всё было просто, во втором Ноэль чувствовал себя инвалидом умственной деятельности — цензурить, вырезая из повествования словосочетание «фигурное катание» так, чтобы сама суть оставалась понятной собеседнику, получалось из рук вон плохо.       — Настойчивый, — согласился Макс. — Я хочу узнать о тебе больше.       — Некоторые подробности тебя шокируют.       — Уже не отметаешь варианта, что это реально?       — Оговорился. Оставь свою надежду, — тихо произнёс Ноэль. — Утопи её в тёмных водах Темзы.       — Что бы это значило? — спросил Макс, посмотрев внимательнее обычного.       — Ровно то, что я сказал.       — То есть...       Макс не договорил. Ноэль не позволил. Приложил палец к губам, заставив замолчать.       — Ни слова больше. Ни одного, — выдохнул.       Это было ожидаемо и, кажется, невероятно предсказуемо. Это было неожиданно. Для Макса. Для него самого — неожиданно вдвойне, несмотря на то, что за вечер мысль подобного толка возникала неоднократно. Единственное, что могло помешать и затормозить — недостаток решимости, которого, кажется, у него не обнаружилось. Ноэль убрал палец и, прикрыв глаза, слепо подался вперёд, боясь промахнуться и поставить обоих в неловкое положение. Не случилось. Губы коснулись губ. И он поймал себя на мысли, что это может столь же мимолётно завершиться, а инициатива не встретит отклика. Мгновение — и ладонь скользнула по его шее, притягивая ближе, удерживая, фиксируя и лишая возможности отстраниться. Макс обнял Ноэля, пропуская свою руку под его рукой, не забираясь под пиджак, а целомудренно устраивая её поверх ткани. На маску уже не покушался, смирившись с чужими правилами-принципами, принимая их и не пытаясь протестовать, а, может, попросту не делясь соображениями, имевшимися на этот счёт.       — Самый эффективный и приятный способ заставить собеседника замолчать, — пояснил Ноэль свои действия, отстранившись; как будто от него действительно требовали оправданий. — Или отвлечь, если не хочешь о чём-то разговаривать, а собеседник демонстрирует повышенный интерес к неприятной теме.       — Простейший способ получить — в лучшем случае — по лицу, если не согласовать действия заранее, — сказал Макс, убирая длинную рыжую прядь, частично закрывавшую обзор; вторая рука продолжала покоиться на талии. — Или нарваться на судебный иск.       — Получу? Или нарвусь?       — Сам как думаешь?       London Bridge is falling down,       Falling down, falling down.       London Bridge is falling down,       My fair lady.       Падает, разрушаясь, Лондонский мост, моя справедливая леди. Из какого материала не построй его, а если суждено прийти в негодность — придёт, и ничто не остановит процесс.       Раньше или позже, но он всё равно разрушится до основания. Из иголок и булавок, из камня и извести, из железа, из золота и серебра, из костей той несчастной, что стала жертвой суеверного народа, желающего сделать возведённый мост крепким и нерушимым.       Упадёт. Всё. Равно.       «Лондонский мост падает. Падает, падает. А вместе с ним и я, — подумал Ноэль, ощущая, как невидимый мост — точная копия моста реального крошится у него под ногами и с поистине поразительной скоростью уходит под воду. — Уже упал».