Чёрный лёд

      Крайние пять дней Макс практически вычеркнул из жизни. Для него их попросту не существовало — в том смысле, что сделать что-то для себя не представлялось возможным. Всё время с утра и до позднего вечера было забито под завязку делами — организацией и проведением пробной серии международных семинаров, посвященных способам развития и продвижения бизнеса на примере одного, отдельно взятого конгломерата. Всё это время Макс практически не бывал дома, переселившись в конгрессно-выставочный центр ExCeL London. Именно на территории последнего проводились ежедневные мероприятия, приуроченные к семинарам.       В стенах этого центра Макс появлялся не впервые, но прежде он был не участником, а зрителем. Это Джозефа тянуло принять участие в ежегодной январской выставке яхт London Boat Show, а Макс стоял в стороне, играя роль подмастерья, что вечно находится на подхвате.       Задолго до первой выставки яхт, в которой они приняли участие, были летние Олимпийские игры, и Макс — тогда ещё в компании с Николасом и Анастейшей — приезжал сюда, чтобы посмотреть соревнования по фехтованию и настольному теннису.       В начале уходящей недели Максимилиан вступил на территорию центра уже не как зритель, а как один из организаторов и главная звезда готовящегося мероприятия.       Серия из пяти встреч с гением маркетинга, — он себя таковым не считал, но газеты не уставали повторять одно и то же — собравшая в общей сложности 35000 участников и зрителей, завершилась этим вечером банкетом, и была признана, несомненно, успешной. По данным, количество желающих, но не получивших возможность посетить мероприятие, было в несколько раз больше.       Макс не сомневался, что отец, посмотрев результаты, поразмышляет немного на досуге и даст добро на повторение. Возможно, количество семинаров будет увеличено и дорастёт, как минимум, до пятнадцати, раз уж пилотная программа привлекла к себе столько внимания.       Отец, кстати говоря, тоже присутствовал на церемонии закрытия, но пересечься и обсудить с ним тет-а-тет некоторые моменты Максу возможности не представилось. Постоянно находились другие люди, желающие поговорить с ним, перебросившись хотя бы парой слов. Сначала — журналисты, потом — рекламщики, желающие повысить свой уровень, после них — знакомые, одаривающие радушными улыбками и поздравляющие с новым, отлично стартовавшим и не менее успешно завершённым проектом.       В выставочном центре было многолюдно и, как следствие, шумно.       Стук каблуков утонул в общем гуле, и Макс благополучно пропустил момент, когда некто подобрался к нему слишком близко. Услышав за спиной деликатное покашливание, он напрягся.       — Мистер Эллиот, какое счастье, что я сумела отыскать вас! Кажется, сегодня это одна из задач повышенной сложности.       Он обернулся, усмехаясь.       — Ники, — произнёс с долей упрёка.       — Она самая. Напугала? Извини. Не хотела.       — Не напугала, но появилась неожиданно. И едва не ввела в заблуждение. Сначала я подумал, что ко мне обратилась журналистка.       — Успел устать от их общества?       — Не то слово.       Вероника обезоруживающе улыбнулась, подходя ближе и обнимая Макса. Целовать не решилась, поскольку помада, несмотря на все рекламные заверения, особой стойкостью не отличалась, и следы на коже оставляла.       — Если быть, то быть с лучшими. Или лучшим из лучших, не правда ли? Ты, как всегда, неотразим, — сказала Вероника, не пытаясь польстить, но откровенно восхищаясь; протянув руку, провела по лацкану пиджака, разглаживая ткань, — ничего другого от тебя и не ожидалось. Поздравляю с очередным успешным начинанием.       — И его не менее успешным завершением, — хмыкнул Макс, подставляя свой бокал и позволяя стеклянным стенкам соприкоснуться.       — Что-то мне подсказывает, что это только начало, — заметила Вероника, слегка закатывая рукава жакета и делая небольшой глоток из бокал. — Во всяком случае, когда я разговаривала с Джозефом, он светился от радости и раздувался от гордости. Как будто сам предложил провести эти семинары, и идея выстрелила лишь потому, что он приложил к ней руку.       — Поступок очень в его стиле. Не то чтобы он приписывал все заслуги себе, но если проект успешен, Джозеф не упустит возможности сказать, что принимал в организации самое активное участие. Если бы проект провалился, он бы заявил во всеуслышание, что это была моя идея и больше ничья, а он с самого начала протестовал и призывал воздержаться от принятия решений и поспешных действий. Такова природа Джозефа, и с ней большинство знакомых отца успели смириться. Его нельзя переделать — можно только принять таким, какой он есть.       — Но мы-то знаем, кто был главной звездой этой недели.       — Понятия не имею, о чём ты говоришь.       — Неужели? — Вероника прищурилась и посмотрела на Макса с недоверием. — Совсем никаких идей?       — Не преувеличивай, Ники, — попросил он. — Я не сделал ничего особенного. Это моя обычная работа. Просто в другое время я работаю на меньшую аудиторию и вдохновляю на подвиги не посторонних людей, а сотрудников конгломерата. В этот раз решил устроить публичные выступления, слегка расширив список слушателей. То, что людям приглянулась идея, и они нашли её интересной настолько, что пожертвовали пятничным вечером ради встречи со мной, приятно, но это сложно назвать весомым поводом для гордости.       Макс поставил полный бокал на поднос проходящего мимо официанта. Пить не хотелось, а вот от сигареты он не отказался бы. Чем больше времени проходило, тем яснее он это осознавал.       — Торопишься куда-то? — спросила Вероника.       — Планирую взять тайм-аут на несколько минут, — признался Макс. — Пойдёшь со мной?       Вероника согласно кивнула. Макс, оглядевшись по сторонам и поняв, что людей, желающих занять его разговором, в пределах досягаемости нет, решительно направился к выходу.       Вероника следовала за Максом, стараясь не отставать ни на шаг, и теперь он слышал цокот её каблуков не в пример громче, нежели прежде.       Стоило выйти на улицу, и в лицо дохнуло холодным ночным воздухом. На город опустилась темнота, постепенно разбавляемая светом зажигающихся фонарей. Осенью темнело рано, и от этого становилось как-то по-особенному тоскливо. Хандра проявлялась и ощущалась острее, нежели в любое другое время года. До недавнего времени Макс осень не любил, а в свете определённых событий почти ненавидел. Один осенний день изменил его жизнь до неузнаваемости, разрушив всё привычное и заставив пойти на авантюру, не принесшую ничего, кроме разочарования. Винить время года, перекладывая на неё ответственность за совершённые поступки, было нелепо. Макс прекрасно это понимал, потому, скорее, проводил ассоциативный ряд, нежели действительно сваливал всё на серые дождливые дни, нагнетавшие тоску и заставившие желать проведения персональной революции.       Эта осень снова обещала ему перемены, и Макс пока не определился, какой характеристики они заслуживают. То ли в лучшую сторону, то ли...       Неизвестно.       В отдалении мерцали огни Арены «О2», ассоциировавшейся у Макса с всё теми же Олимпийскими играми, несколькими концертами, на которых ему довелось побывать, и рассказами Ноэля. Ноэль обронил в недавнем разговоре, что у крайне амбициозных организаторов «Танцев на лезвиях» была мысль снимать программу именно там, но договориться с владельцами Арены не получилось — пришлось искать другую площадку для съёмок.       Приезжая сюда во вторник и среду, Макс сожалел о несговорчивости обеих сторон.       Как следствие, о невозможности повидаться с Ноэлем в течение недели, получившей статус периода сообщений и звонков, но не живого общения.       Вероника поёжилась и плотнее запахнула полы своего жакета.       Макс достал из пачки сигарету и сразу же закурил, с наслаждением затягиваясь.       — Сочетание несочетаемого, — прошептала Вероника в сторону.       — О чём ты?       — О твоей привычке. И обо всём, что с ней связано. Как вариант, о своих ощущениях. Удивительно, как можно ненавидеть сигаретный дым, но при этом получать эстетическое наслаждение, наблюдая за тем, как курит другой человек, — пояснила Ники. — Всего поражалась этому прежде. Продолжаю и поныне. Особенности восприятия, наверное.       — Одно из проявлений моей уникальности.       — Видимо.       — Как твои дела, красотка? — спросил Макс, меняя тему. — Мы, кажется, целую вечность не виделись.       — Не вечность, но около месяца — точно. Не скажу, что за это время в моей жизни произошло огромное количество изменений. Всё стабильно, но, определённо, не скучно, а напряжённо. Я варюсь в прежнем котле, мои ребята уверенно пробивают себе дорогу на шоу, подопечные Энджи им ни в чём не уступают. Кровопролитная война идёт полным ходом, и нет ей конца — мы в самом начале пути. Отборочные туры, кстати говоря, проходили именно здесь, так что меня, когда я прохожу по коридорам центра, в какой-то степени, накрывает ностальгией.       — Приятной?       — Я бы назвала её противоречивой.       — Почему?       — Сложно сопоставить между собой два этих мероприятия, — пояснила Вероника, доставая из сумочки телефон, оповестивший о приёме нового сообщения. — Разная атмосфера, разный контингент. Сегодня здесь находятся сплошь деловые люди, упакованные в дорогие костюмы. Разговаривают между собой о вещах, в которых я почти ничего не понимаю, и единственное, что остаётся — улыбаться, согласно кивая. Главное — не открывать лишний раз рта, чтобы не показать свою некомпетентность в тех или иных вопросах. На отборочных турах танцевального шоу я чувствовала себя в своей стихии, там было проще гораздо. Здесь я ощущаю себя немного не в своей тарелке и боюсь сказать откровенную глупость.       — Всё дело в том, что танцы нравятся тебе куда больше рекламных проектов, — доверительно сообщил Макс. — Если заговорить о первых, используя профессиональную терминологию, большинство присутствующих ощутит неловкость, поскольку половины из сказанного не поймёт. Но задавать вопросы и что-то уточнять они не решатся по той причине, которую уже назвала ты. Побоятся продемонстрировать некомпетентность.       Вероника усмехнулась.       — Я бы не побоялась спросить тебя, но, полагаю, попытки объяснить мне принцип использования тех или иных определений, отнимут не час и даже не два. А необходимость этих познаний, в моём случае, не так уж велика, потому предлагаю сменить тему. Давай лучше поговорим о переменах в твоей жизни, если таковые имеются. К примеру, как прошла твоя поездка? Удачно?       — Хотелось бы верить, что да. Во всяком случае, предпосылок к провалам я не увидел, и складывалось всё стабильно хорошо.       — Подробностей я, конечно, не услышу?       — Я верен себе и всегда в своём репертуаре. Не блещу красноречием.       — Я видела, — саркастично протянула Вероника, многозначительно посмотрев в сторону конгресс-центра. — Так не блистал, что даже не представляю, какой дурак додумался выпустить тебя к зрителям и дать слово.       — Это другое дело. Было бы странно, поднимись я на сцену и промолчи в течение нескольких часов. Когда речь заходит о повседневных делах, а не о работе, мне совсем не хочется откровенничать. Да и не о чем, если на то пошло. В Нью-Йорке целыми днями было пасмурно, и я, покончив с делами, практически не выбирался за пределы отеля. В других странах и городах всё проходило по схожему сценарию. Отель, работа. Снова отель. Снова работа. Судя по всему, больше всего событий, заслуживающих внимания, за время моего отсутствия произошло у Марка. Забавно осознавать, что семилетний ребёнок проживает насыщенную, полную интересных событий жизнь, в отличие от своих скучных родителей.       — Он всё тебе рассказывал?       — Да.       — Снова жаловался доброму папе на злую маму?       — Вовсе нет. Он не жаловался, а поделился переживаниями. Он вообще не жалуется, если на то пошло, — Макс нахмурился. — Не вижу ничего плохого в том, что он обращается ко мне с просьбами. Без постороннего вмешательства вы всё равно ничего не решите. Ты ведь не станешь прислушиваться к его мнению, потому что он, на твой взгляд, несмышлёный ребёнок, который ничего в жизни не понимает, и сам не в состоянии определиться с тем, что ему нужно.       — Ладно, не будем начинать ссориться с порога, — примирительно выдала Вероника. — Я поняла твою точку зрения и оценила подход к воспитанию детей. Что ты думаешь по этому поводу?       — Насчёт твоей идеи я солидарен с Марком, — спокойно и уверенно произнёс Макс. — Мне не нравится твоё предложение и то, сколь активно ты его навязываешь.       — Тоже считаешь, что это несерьёзное занятие, подходящее исключительно для девчонок?       — Нет.       — Как тогда?       — Серьёзное для тех, кто хочет этим заниматься. Независимо от пола. Серьёзнее не бывает. Но обуза для того, кто не увлекается. Представь на минуту, что ты ненавидишь скрипку, а тебя день за днём отправляют на занятия по ней, желая услышать в твоём исполнении нечто гениальное. Ты исправно занимаешься, желая порадовать родителей, но с каждым днём твоя ненависть к инструменту растёт. Вместе с ним ты начинаешь ненавидеть и тех, кто тебе навязал омерзительное занятие. Ведь, не будь скрипки, ты могла бы заниматься тем, что тебе интересно. Но время занято, и ты не можешь. В конце концов, радовать кого-то тебе не захочется, а вот разбить скрипку о первую же подходящую поверхность или удавиться струнами — сколько угодно.       — Технически второе без посторонней помощи невозможно провернуть, — возразила Вероника.       — Уверяю, если человека поставить в похожие условия, такая мелочь — это последнее, что будет его волновать, — заверил Макс. — Вообще с чего ты решила, будто Марк обязан добавить к списку своих занятий ещё и танцы? Мне всегда казалось, что родители отыгрываются на детях лишь в том случае, когда сами не сумели реализоваться в той или иной области. Я не научился разговаривать на пяти иностранных языках, как того хотел? Пусть мой ребёнок учит десять. Я не умею вышивать лентами? Пусть этим занимается ребёнок. Тебе, насколько знаю, удалось добиться в танцах высот. Так зачем навязывать Марку то, что ему неприятно и идёт вразрез с его интересами?       — А вдруг у него талант?       — Нет никакого таланта.       — То есть?       — Само понятие мне не нравится, — пояснил Макс. — Есть какие-то способности, желание совершенствоваться и упорство. Рано или поздно совокупность трёх составляющих принесёт свои плоды, и кто-то обязательно скажет, что всё благодаря таланту. Но мы-то знаем правду: на одних задатках ты далеко не уедешь. Нужно работать над собой. В направлении, близком тебе, а не матери, отцу, бабушке или внучатому племяннику. Марк заниматься танцами не хочет. Он говорил об этом неоднократно, и не сомневаюсь, что скажет ещё ни раз. Ты и до того нагрузила Марка сотней вещей, которые ему неинтересны. Все они кажутся нужными и важными тебе, а не ему. Он ребёнок, а не подопытный кролик, над которым можно ставить эксперименты. И перед тобой не стоит задача: загонять его до смерти в кратчайшие сроки.       — Я знала человека, который тоже не горел желанием заниматься танцами, но у него получалось отменно. На твоём месте я не стала бы делать поспешных выводов и категоричных заявлений. Всё может измениться в любой момент и...       — Так, — протянул Макс голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Вот они, ключевые слова. Наконец-то прозвучали, и мы узнали истинную причину твоей озадаченности танцевальным будущим Марка. Если бы ты не прокололась, я бы ещё подумал над предложением, но после чистосердечного признания ответ однозначный. Нет. Марк не будет танцевать, пока сам этого не захочет. Насильно ты его на паркет не выведешь. Решение обжалованию не подлежит.       — Я даже не сказала, о каком человеке шла речь, — раздражённо фыркнула Вероника, обмахиваясь рекламным проспектом.       — И не нужно.       — Думаешь, что знаешь ответ?       — Уверен.       — И кто же он?       — Твой не совсем тёзка. Несомненно. Что? Скажешь, не прав? Ни за что не поверю. В связи с конкурсом ты дёргаться перестала, нашла новый повод. Слава Энджи и её способности по-прежнему не дают тебе покоя. Ты решила, что раз ваше соперничество миром не разрешить, нужно пустить в ход секретное оружие. Последнюю козырную карту из рукава вытащить. Не получилось напрямую, пойдём в обход. Твой сын обязан превзойти её сына. Так?       — Нет.       Протест получился слабым и неубедительным. Он и на протест-то не тянул. Лёгкое сопротивление, сломленное за пару секунд.       — Так, — тоном, не терпящим возражений, перебил бывшую супругу Макс. — Но ты забываешь о том, что отец Марка я, а не Николас. Чёрт побери, Ники, не надо лепить из моего сына второго Риддла! И первого тоже не надо. Потому что он никоим образом не Риддл. Он Эллиот. По крови, по документам и по сотне других признаков. Нашей семье нет никакого дела до их жизни, до них самих, до их достижений и поражений. И копировать их жизни мы не собираемся. Тебя это касается не меньше, чем остальных членов нашей семьи. Мы сами по себе, они — тоже. Прошлое осталось там, где ему самое место. Не нужно тащить его в настоящее, не нужно кому-то что-то доказывать. Тем более им. Я сотни раз говорил тебе об этом, но ты меня не слышишь. Даже не пытаешься.       Он замолчал, и тишина, воцарившаяся над ними, стала по-настоящему зловещей.       — Макс, я...       — Взрослая девочка, Ники. Тебе тридцать пять, а не восемнадцать, как когда-то. Это заметно по многим твоим поступкам и принятым решениям, но только не в тех случаях, когда речь заходит о семье Риддл. Они для тебя, как красная тряпка для быка. Стоит упомянуть их, и ты снова дура дурой, неспособная трезво мыслить. Что теперь произошло? Николас скинул свой деловой костюм, показал отцу средний палец, заявив, что бросает бизнес и отправляется на съёмочную площадку? Я пропустил что-то важное? Он станет вторым коучем в команде Энджи? Будет ставить её подопечным номера и выводить из состояния равновесия давнюю знакомую одним фактом своего существования? Да или нет?       — Нет.       — Тогда какого хрена он снова всплыл в нашей жизни? И почему мой сын должен превосходить его на паркете? У тебя было слишком много свободного времени, и ты старалась занять его, устроив конкурс на самую нелепую идею? Ники, ответь уже хоть что-нибудь, а не бесконечные «нет». На пустом месте ты гениальные идеи не генерируешь. Явно же что-то видела или слышала, потому решила утереть нос давнему врагу. Даже если столкнулась с ним лицом к лицу, что такого он тебе наговорил? Знает, чьей супругой ты была? Знает, откуда у тебя школа танцев? Знает, кто отец ребёнка? И что с того, если действительно знает? О нашей свадьбе многие издания сообщали, а, значит, на глаза ему статьи попадались. Но я, сколько смотрю, столько и не замечаю никаких ужасных тайн в твоём прошлом, которых стоило бы стесняться. В твоём случае, даже пошлая острота про то, что подарок ты насосала, не актуален, потому как к чему, к чему, а к моему члену ты не прикасалась.       — Макс.       — Что? — он подошёл к Веронике, положил ладони ей на плечи, сжимая, словно собирался встряхнуть с минуты на минуту. — Что произошло?       — Да. Я видела его недавно.       — И?       — Мы пересекались на прошлой неделе.       — Вопрос тот же. И? Искра, буря, безумие? Любовь с первого взгляда, осознание неизбежности? Он бросает Майкла, понимает, что столько лет ошибался и хочет жить с определённой женщиной? Воспитывать моего сына, как своего, и решать, чем Марку заниматься на досуге? Может, это он подкинул тебе идею относительно преемственности поколений?       — Не городи чушь! Я вообще не представляю, что должно произойти, чтобы мир, нарисованный тобой, внезапно стал реальным.       — Торжественно обещаю перестать, как только ты откровенно со мной поговоришь. И не будешь в одиночку принимать странные решения, ничего толком не объясняя.       — Я просто видела его незадолго до начала съёмок. Он спросил, где найти Энджи, поблагодарил за ответ и ушёл.       — Чем зацепил тебя сильнее, нежели при ином раскладе, если бы оскорбил и проехался по достижениям, назвав сомнительными. Он их — какая жалость! — проигнорировал.       — Нет!       — Всё, — подытожил Макс. — Можешь не стараться. Твои мотивы, как на ладони. Тебя продолжают царапать его слова и обещания испортить жизнь, давно потерявшие свою силу. Тебя продолжает бесить то, что твои заслуги семья Риддл не заметила и не оценила по достоинству. Если это действительно так, то... Продолжай в том же духе. Продолжай, да. Но не смей ломать жизнь моему ребёнку. Он не твоя игрушка — живой человек. Не втягивай его в свои игры. Меня однажды втянула и не сказать, что, спустя годы, я этому рад.       — Макс.       Вероника предприняла ещё одну попытку, не увенчавшуюся, впрочем, успехом. Максимилиан слушать не стал, приложил ладонь к губам Вероники, заставляя замолчать.       Он не хотел перемывать кости Ридллам, независимо от того, к какому поколению они относились. Хоть старшему, хоть младшему — не имело значения.       Они стояли последними в длинном списке людей, о которых он вообще не хотел вспоминать.       Никогда и ни при каких обстоятельствах.       Ближе к завершению вечера Макс окончательно успокоился, отогнал дурные мысли и пообещал себе, что перестанет остро реагировать на любые проявления человеческой глупости. Отшлифовав это решение ещё одной наскоро скуренной сигаретой, он собирался попрощаться с отцом и благополучно свалить домой, но не успел. Вероника предприняла вторую попытку заговорить с ним. На этот раз упоминание танцев в её словах не мелькало — кое-как, но хрупкое равновесие было достигнуто, а банкет не превратился в поле боя. Или, как минимум, в выяснение отношений на повышенных тонах.       — Вообще-то я планировала поговорить с тобой совсем о других вещах, — произнесла Вероника, бесцеремонно ухватив Макса под локоть и виновато улыбаясь.       Максимилиан не любил такие приёмы, считая их неизменно фальшивыми. И бесили они его, независимо от того, кто пытался разыгрывать святую невинность, хлопающую ресницами и не понимающую, отчего на неё смотрят волком. Хоть модели, с которыми доводилось сталкиваться на съёмках рекламы, когда Макса посещала мысль о необходимости присутствия на площадке и контроля процесса, хоть бывшая супруга. Но если модели мало что знали о нанимателе, то Вероника могла бы выучить, как он реагирует на подобное, и не тратить время впустую.       — О чём тогда?       — Хотела попросить о небольшом одолжении. Не мог бы ты взять Марка к себе в следующую пятницу? У меня в последнее время каждый день по минутам расписан, и я постоянно пропадаю на съёмочной площадке, либо на тренировках. Обычно меня выручала София, с удовольствием проводившая время с внуком. Но, к сожалению, именно в этот раз прийти на помощь она не сможет. Они с Джозефом собираются на какой-то важный ужин, который нельзя пропускать. Марк остаётся в гордом одиночестве. Конечно, если у тебя есть дела, я приглашу няню и...       — Я подумаю, что можно сделать со своим расписанием, — пообещал Макс.       — Правда?       — Разумеется.       — Никогда в тебе не сомневалась, — заверила Вероника, поступившись правилами и всё-таки поцеловав Макса в щёку.       Он прикрыл на мгновение глаза, сожалея о том, что не имеет возможности шлифовать решения не только сигаретами, но и алкоголем. Сейчас ему не помешало бы что-нибудь покрепче. Однако мысли о сохранении водительских прав имели большую силу, нежели мимолётные желания.       — Если что-то изменится, я обязательно сообщу, — сказала Вероника, проводя по щеке влажной салфеткой и убирая след от помады.       — Хорошо, — сдержанно ответил Макс.       — Ты всё ещё злишься?       — Нет.       — Макс, — с укором протянула она.       — Ники, — в тон ей отозвался он.       — Ладно, я поняла. Больше не буду тебе докучать. Извини. Я, правда, не хотела, чтобы всё так получилось. Мир?       Ники протянула ему ладонь, и он не стал отказываться от рукопожатия. Касание было недолгим и не то чтобы действительно окончательно со всеми событиями примиряющим, но лёд тронулся. Началась оттепель после внезапного резкого похолодания. Макс попытался улыбнуться в ответ. Получилось не слишком убедительно, но Вероника то ли не отличалась дальновидностью и повелась, то ли банально с самого начала ничем не озадачивалась, потому так легко отступила, не настаивая на необходимости серьёзного разговора, способного разложить всё по полочкам.       Тем лучше. Настроя на разговор у Макса не было, как и на дальнейшее пребывание в обществе. Предупредив отца, он поспешил удалиться, покидая конгрессно-выставочный центр без сожаления, и только теперь осознавая в полной мере, что сумасшедшая неделя благополучно завершилась.       Точка, поставленная этим вечером, была красивой.       Но сейчас от неё не осталось и следа. Её размыло, словно кислотой. Чувство удовлетворения и радости улетучились, зато появились тревоги и опасения. Не последнюю роль в этом сыграло общение с бывшей женой и упоминание судьбоносной встречи, заставившей Веронику нервничать. Неожиданный и малоприятный рассказ откидывал Макса в прошлое, вынуждая размышлять о давно ушедших временах и событиях, сформировавших настоящее. Оглядываться, пытаясь вспомнить все знаковые происшествия того периода.       Зачем? Макс и сам не знал. Просто поддавался и вспоминал. Не только и не столько Ники Риддла, сколько... А, впрочем, и его тоже. Не в сочетании с Майклом, как ни странно, а в одной упряжке с Анастейшей.       В школьные годы Макс обожал рисоваться перед публикой, подчёркивая тем самым свой статус, положение в обществе и пропасть, разделяющую его с большинством учеников, раз уж так сложилось, что школа ему попалась не прославленная и не именитая. Не Итон, куда так стремились определить своих отпрысков многие знакомые Джозефа, а безымянное хрен знает что.       Ладно, не совсем так. Не совсем безымянное. Нормальное образование там давали, и определённые — вполне достойные — места в ежегодных рейтингах школа занимала. Просто Максу казалась малопривлекательной за счёт того, что отец решил поставить на нём эксперимент и отказался отправлять в учебное заведение с вековыми традициями, богатой историей и громким именем.       Обучение здесь было чем-то вроде проверки личности на прочность, а Максом расценивалось, как личное оскорбление. Своеобразное тюремное заключение, мириться с которым помогало соседство Анастейши, чьи родители снова и снова доказывали, что недаром носят в тройке семей — Риддл, Эллиот, Орвел — звание самых прагматичных и не слишком доверяющих рекламе. Они не велись на громкие заявления многочисленных частных школ, предлагавших свои услуги. Не гнались за самыми распиаренными вариантами. Предпочитали делать выводы на основании собственных впечатлений. Выделив данную школу на фоне остальных, старшее поколение Орвел остановило выбор на ней.       Джозеф подвязался за компанию.       Риддлы отличились, и уже это, наверное, стоило расценить, как знак. Однажды золотому не магическому трио придёт конец. Сначала отколется один, затем распадётся оставшийся дуэт. Все они останутся одиночками, каждый пойдёт своей дорогой. Тогда в это было сложно поверить, а сейчас стало реальностью.       Анастейша. Вечный миротворец, незаменимая девочка-помощник, готовая вытащить чужие отношения из глубокой задницы, моральная мазохистка, до безумия влюблённая в определённую личность, но делающая вид, будто не заинтересована в нём вовсе. Фишку с влюблённостью Макс просёк гораздо позже. Точнее, он её и не просёк. Анастейша сама призналась, оказавшись рядом в состоянии, вероятно, не очень лёгкого подпития. В любом случае, прежде чем прилететь к нему, девушка успела где-то накидаться, и слова лились изо рта бесконечным потоком.       Она рассказывала о своих чувствах. Он внимательно слушал, пытался проникнуться повествованием и сопоставить чужие переживания со своими. Не получалось. На первый взгляд, они находились на схожих стартовых позициях. На второй — не было ничего общего. Даже отдалённо.       Анастейша, которую представители старшего поколения с завидным постоянством пытались записать в невесты то Нику, то самому Максу. И не сказать, что это были легкомысленные мечты, возникшие на пустом месте. Спустя годы София призналась сыну, что представители обеих семей надеялись на брак. И Джозеф до последнего верил, что Макс, перебесившись, отлипнет от Николаса и обратит внимание на другую блондинистую подружку. О том, что Макс ей нужен был ещё меньше, чем она ему, ни София, ни Джозеф так и не узнали.       Анастейша, так и не ставшая никому из них женой.       Да, стоило признать: долгое время лишь её присутствие поблизости скрашивало Максу пребывание в ненавистных стенах. Тем удивительнее было осознавать, что с годами они окончательно потеряли интерес друг к другу и даже на день рождения поздравления больше не присылали. Он вычеркнул из жизни всех, кем дорожил прежде. Они ответили ему взаимностью.       И не осталось от их дружбы на троих ничего, кроме основательно поблекших за время разрыва воспоминаний.       Нельзя сказать, что Макс отчаянно жалел и посыпал голову пеплом от безысходности. Он не посыпал и не жалел. За почти два десятка лет, прошедших с момента разрушения трио, он успел познакомиться с сотнями других людей — недостатка в общении не возникало. Конечно, не с каждым из новых знакомых получалось вести откровенные беседы, но Максу, в общем-то, и откровенничать особо ни с кем не хотелось. А то и вовсе не хотелось, безо всяких «особо». Сложившийся порядок вещей устраивал по большинству пунктов. Но сейчас прошлое настойчиво вторгалось в настоящее, смешиваясь с ним и порождая иррациональные страхи.       Осознание прошло в его сознании яркой вспышкой, полоснуло острой бритвой, заставило содрогнуться, признавая истинное положение вещей.       Все его новые страхи и сожаления напрямую связаны с Ноэлем.       С тем, что их история рискует в случае обнародования тайн закончиться, не начавшись толком. Или же, напротив, оборваться в тот миг, когда счастье кажется бесконечным, и финал его проявляется стремительно. Опускается, подобно гильотине, отсекая одним махом одного от другого.       С тем, что былые проступки и преступления изрядно омрачат их — пока — безоблачное взаимодействие. С осознанием, что вечно молчать не получится. Однажды придётся зачитать длинный список своих проступков и ожидать вынесения приговора. На лжи и вечных секретах они не построят ничего.       Ноэль тоже говорил, что в его жизни есть несколько страниц, залитых кровью, содержание которых он не желает предавать публичной огласке. Это не намекало — открытым текстом говорило: в прошлом рождественского мальчика есть, что скрывать.       И Макс готов был многое отдать за возможность узнать, что именно. Вместе с тем мучился от неизвестности: не оправдает ли их ситуация известное выражение. Многие знания — многие беды. Желание открыть ящик пересиливает доводы разума. Особенно, когда перед тобой лежат ключи, а отвести взгляд с каждым разом становится всё сложнее. Пройти мимо, не заметив их, сумеет далеко не каждый. Макс знал, что не относится к числу последних. Как знал и то, что вскрытый ящик может оказаться не простым. И, увы, не золотым. Скорее, ящиком Пандоры, в котором для каждого припасён омерзительный дар. Боль, разочарование, презрение, ненависть... Список можно продолжать до бесконечности.       — Почему ты молчала, Стейси? Почему за всё это время не сказала ни слова?       — Я боялась потерять его. Говорят, что любовь прекрасное чувство. На самом деле, нет в ней ничего прекрасного. Особенно, если без взаимности. Это сложно. Очень. Одна неосторожно брошенная фраза, и нет больше ничего. Понимаешь, Макс?       Тогда, кажется, не понимал.       А сейчас, хоть ситуация и отличалась порядком, прочувствовал в полной мере.       Он тоже боялся потерять из-за одной фразы, обнажающей тёмные тайны прошлого.       Ему не сиделось в четырёх стенах. Макс думал, что, вернувшись, выпьет чего-нибудь и моментально уснёт, но надежды были тщетны.       Не выпил. Налил полный стакан, но тут же с отвращением поморщился и выплеснул содержимое в раковину.       Не уснул. Вообще глаз не сомкнул, бесцельно глядя в потолок. Промучившись несколько часов, решительно поднялся с кровати и направился в гардеробную.       Он не уделял внимания выбору вещей. Надел первый попавшийся свитер и джинсы. Посмотрел в зеркало, пригладил волосы и, прихватив куртку, вышел из комнаты. Достав из кармана смартфон, собирался набрать знакомый номер, но притормозил, осознав, что на дворе глубокая ночь. В это время Ноэль вполне мог не ответить на звонок. Или ответить, послав его с чувством, на все четыре стороны. И, наверное, был бы не так уж неправ. Звонить в половину четвёртого ночи, рассчитывая на тёплый приём и радость в голосе, было достаточно глупо, а ещё — самонадеянно.       Смотри-ка, детка, какая радость тебе привалила. Позвонил прекрасный я. Цени и восхищайся.       Подумав об этом, Макс криво усмехнулся. Обычно он не отличался нерешительностью. При его работе скромность была явно не той чертой характера, которую нужно и можно культивировать, всячески поддерживая любое её проявление. Но, в данный момент, спор с самим собой был почти неразрешимым. И деликатность старательно боролась с природной наглостью, прежде чем он решился позвонить, наплевав на правила приличия.       — Прости, я разбудил тебя?       — Отличная идея, — засмеялся Ноэль. — Сначала позвонить, а потом задаваться таким вопросом. Твоё счастье, что мои питомцы не из тех, кто позволит своему хозяину долго нежиться в постели, и в это время я зачастую просыпаюсь вместе с ними, потому что спать под их душераздирающий крик нереально.       — И больше не ложишься?       — Кормлю их, отпускаю на улицу и иду досыпать, — пояснил Ноэль.       — Говорят, вороны могут не вернуться.       — Говорят, да. О них вообще много чего говорят. Но мои всегда прилетают обратно. Когда-то они не захотели уходить, потому я уверен, что, приехав домой, вечером обязательно найду их, сидящими у двери. А ещё они не царапают мне руки, не громят комнаты и не устраивают катастрофы локального масштаба, как подобает представителям их вида. Весьма дружелюбные и деликатные воронята. И людей любят. Не только меня. Вот своих диких сородичей на дух не переносят.       — Занимательная орнитология от мистера Далтона-младшего?       — Точно. А теперь скажи мне, Макс, что-то случилось? — обеспокоенно спросил Ноэль.       — Нет.       — Ты пьян?       Это предположение прозвучало уже не настороженно — с иронией. И Макс, не удержавшись, улыбнулся.       — Тоже нет.       — Тогда почему звонишь в такое время?       — У меня спонтанно родилась идея, и я решил поделиться с тобой соображениями.       — Что за идея?       — Не хочешь прокатиться вместе со мной?       — Далеко?       — Понятия не имею, — честно признался Макс. — У меня не было определённого маршрута, так что всё — сплошная импровизация. Кроме того...       — Да?       — Я хотел поговорить кое о чём. Интересно узнать твоё мнение по одному вопросу.       — Даже так? У нас планируются деловые переговоры?       — Можно и так сказать, — согласился Макс. — Составишь мне компанию, или это утро будет одиноким и печальным?       — Ты сумасшедший, — хмыкнул Ноэль.       — Да или нет?       — Но, похоже, оно у тебя неизвестное науке и нереально заразное. Иного объяснения своим поступкам я не нахожу. По-моему, ты первый и единственный человек, способный вытащить меня в четыре часа утра из постели, пообещав вместо сна какое-то странное приключение. При этом получить согласие на авантюру, а не коллекционный путеводитель с говорящим названием «Как пройти со своими специальными предложениями на хер». Да, я поеду. Однако не удивляйся, если я благополучно усну прямо в машине.       — Не удивлюсь. Посчитаю, что это чрезвычайно мило, — заверил его Макс.       — Даже так?       — Само собой.       — Я буду ждать твоего появления, — пообещал Ноэль.       — С нетерпением?       — С ним.       На мгновение Ноэль замешкался, желая сказать ещё что-то, но в итоге ничего не добавил. Сбросил вызов, заставив Макса тяжело выдохнуть.       Идея, которую он жаждал обсудить с Ноэлем, отличалась некой противоречивостью и касалась, что неудивительно, семьи Макса. Точнее, планов на следующую неделю, подвергающихся корректировке из-за внезапно нарисовавшейся занятости остальных членов семьи.       Ноэль, проявивший любопытство к жизни любовника, знал о его распавшемся браке и о наличии ребёнка, оставшегося от этого брака. Он видел фотографии и даже становился свидетелем телефонного разговора, но пересекаться с Марком им пока не доводилось. Они не обсуждали это прежде, и Макс с большим трудом представлял, как Ноэль отреагирует на предложение познакомиться с его сыном. Ещё слабее представлял, сумеют ли они найти общий язык, если вдруг случится чудо, и Ноэль не откажется от встречи, узнав о присутствии третьего человека.       Макс не выстраивал в сознании дилемму: сын или любовник. Не метался, пытаясь выбрать кого-то одного. Не собирался отменять запланированное свидание, хотя и понимал, что в присутствии Марка пройдёт оно иначе, нежели при ином раскладе. Не звонил Веронике, требуя моментально озаботиться поисками няни на вечер пятницы, потому что у него много важных дел, и отвлекаться на ребёнка он не в состоянии.       Он искал компромисс и рисовал перед собой идиллические картины, надеясь на благополучный исход. В мечтах всё складывалось если не идеально, то очень близко к тому. Но реальность могла больно отхлестать по щекам, отрезвляя и заявляя, что он слишком утопично смотрел на мир.       Он должен был хотя бы попытаться.       Покидая квартиру, Макс притормозил у двери и некоторое время простоял там, размышляя. После чего, не сомневаясь в правильности принятого решения, прихватил другие ключи, а привычные оставил на прежнем месте. На подземной парковке царила тишина. В такое время никого, кроме Макса, не посещала идея об автомобильной прогулке. Идиотов не нашлось. За исключением одного.       Город в кои-то веки радовал отсутствием тумана и осадков. Кроме того на улицах было не так уж темно — начинало светать. Машин на дорогах не наблюдалось, и до условленного места встречи Макс добрался быстрее, чем планировал. Этим утром все складывалось идеально и играло ему на руку, как будто намекая, что идея не такая уж нелепая, как он представлял. Не все продуманные свидания заканчиваются радостно, не все спонтанные обречены на провал. Далеко не все.       Людей, желающих этим утром прогуляться и поймать попутку, было не больше, чем тех, кто жаждал оказать помощь. Один на один они находились на пустой, если не сказать пустынной дороге. Заметив его приближение, Ноэль повернул голову, снял тёмные очки и поднял руку с задранным вверх большим пальцем.       Немного пошлая и провокационная улыбка, мелькнувшая на губах, порождала совсем не целомудренные мысли.       — Подвезти? — спросил Макс, выбравшись из салона.       — Если не затруднит.       — И куда же ты направляешься, прекрасный незнакомец?       — Туда же, куда и ты. Нам всегда по пути.       — Уверен?       — Нет, но очень хочу в это верить. Сам от себя такого не ожидал, — хмыкнул Ноэль, подходя ближе и осторожно проводя ладонью по капоту. — Не знал, что у тебя есть такая красавица. Ты о ней не говорил прежде.       — Не моё приобретение. Подарок Лиама. Хотя, не совсем его. Мой кузен не занимается делами конгломерата, он — бенефициар, потому нельзя сказать, что Лиам тратит из своего кармана. Скорее, он просто сделал выбор, родители оплатили, а он вручил мне ключи, и это подарок не лично от него, а от всей их семьи. Подарок красивый и запоминающийся, но мало востребованный и непрактичный. Я предпочитаю для ежедневных поездок нечто не столь дорогое и примечательное, эту модель оставляю для особых случаев.       — Сегодня, надо полагать, один из них?       — Несомненно. Не каждый день меня тянет из дома в такую рань, но, знаешь, чем больше времени я провожу здесь, тем сильнее убеждаюсь в том, что оно по-настоящему доброе. И не только на словах.       — Неожиданное, но приятное открытие?       — Ожидаемое, — сказал Макс. — Но реальность всё равно в разы превосходит ожидания.       Ноэль, услышав это, приподнял уголки губ, но тут же вернул лицу серьёзное выражение. Услышав приятные слова, постарался не выдавать истинные переживания и ограничился сдержанной улыбкой, чтобы затем резко сменить тему разговора.       — Она — мечта любого мужчины, — заметил, отвлекаясь от созерцания автомобиля и переводя взгляд в сторону Макса. — Если не любого, то каждого второго.       — Определённый процент мечтает о «Бугатти», но я к их числу не отношусь. Тупоносые чудовища, независимо от того, насколько престижно иметь их в своём автопарке, мне не по душе.       — Предпочитаешь остроносых?       — Так красавица она или чудовище?       — Красавица, — уверенно произнёс Ноэль. — Определённо, красавица. Никаких сомнений.       — С тобой ей не тягаться. Однако... — задумчиво выдал Макс, осекся и посмотрел на Ноэля.       — Что?       — Есть идея.       — Какая?       Макс не ответил.       Достаточно было сделать пару движений, чтобы необходимость в объяснении направления мыслей отпала за ненадобностью. Несколько секунд на то, чтобы земля ушла из-под ног, а положение из вертикального стало горизонтальным. На то, чтобы ладони легли на плечи, прижимая, не позволяя подняться, полы френча распахнулись, а сам Ноэль оказался лежащим на капоте машины, которую совсем недавно называл мечтой любого мужчины.       — И как это следует понимать? — спросил Ноэль.       — Некоторые мужчины мечтают о такой машине, другие о сексе в ней или на ней. А некоторые не тратят время на мечты, сразу переходя к действиям, и совмещая приятное с полезным.       Несколько секунд длился обмен взглядами. Долгих, потрясающе тягучих, показавшихся бесконечными. Вплоть до момента, пока Ноэль не потянулся к Максу, собираясь прикоснуться. Пока ладонь не сжалась на воротнике куртки, сминая его.       — Держите себя в руках, мистер Эллиот, — произнёс Ноэль, стараясь сохранить серьёзность.       Показное целомудрие рассыпалось на глазах, но всё ещё не исчезло окончательно.       — Не хочу, — ответил Макс, наклоняясь намного ближе, нежели прежде, утыкаясь носом в изгиб шеи и наслаждаясь запахом одеколона, ставшим для него чем-то вроде персонального афродизиака.       Аромат не был каким-то особенным и чрезмерно претенциозным. Знакомые ноты сердца, знакомые ноты базы — никакого новаторства. Макса привлекало не само сочетание запахов, а то, как этот аромат раскрывался на коже Ноэля, превращаясь из обыденно-привычной туалетной воды в произведение искусства.       Пьяняще прекрасно. Головокружительно. Завораживающе.       Макс запечатлел поцелуй на коже и отстранился, не без удовольствия наблюдая за тем, как Ноэль после подобных манипуляций сглатывает с трудом и всеми силами пытается сохранить самообладание. Кажется, безуспешно.       — Не хочу, потому что намного приятнее держать в них тебя, а не себя, — произнёс Макс.       Ноэль пристально смотрел ему в глаза, ничего не произнося и никак не комментируя это высказывание сомнительной ценности, больше всего походившее на неудачный приём пикапера, решившего отпустить избитое, неоригинальное, нелепое замечание о родителях-пекарях и их ребёнке-крошке.       Макс сам понимал, что прозвучало признание не ахти как, но ничего лучше не придумал. Он приходил к закономерным, давно напрашивающимся выводам о том, что с каждой новой встречей, с каждым таким взглядом, с каждым словом и прикосновением увязает всё сильнее. Но если в самом начале он считал это сумасшествием, то теперь начал получать от происходящего всё больше удовольствия, и даже думать не хотел о том, что однажды это может закончиться. Оборваться, подобно тонкой нити, перерезанной острыми ножницами.       — Ты, наверное, и представить не можешь, как я скучал по тебе, — выдохнул Ноэль. — Макс, если бы ты знал. Это была бесконечная неделя. Какое счастье, что она закончилась.       Остановись, мгновение. Ты прекрасно. Восхитительно. Волнующе и неподражаемо. Ты...       Нет таких слов, чтобы описать тебя. Чтобы передать в точности все мои чувства, ощущения и мысли. Обрисовать их так, чтобы они не выглядели жалким подобием.       Ноэль, будто прочитав мысли, сильнее потянул за воротник, уничтожая минимум расстояния, остававшийся между ними. Опалил горячим дыханием и прикоснулся своими губами к губам Макса.       Когда он это сделал, всё остальное действительно померкло и потеряло значение, осталось за гранью восприятия. Замерло в одной точке.       Если бы Макса спросили, каков на вкус грех, он бы, не тратя много времени на размышления, сразу вспомнил о губах Ноэля.       Если бы ему задали вопрос о вкусе наслаждения, ответ последовал бы идентичный. Никаких отличий — сплошные совпадения.       Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Мой яркий и незабываемый праздник каждый день. И ничто не пугало меня в этой жизни так сильно, как мысль о том, что я могу однажды потерять тебя.