Миура

Имаёши повесил рентгеновские снимки переломов на пробковую доску, куда обычно помещали все ключевые детали. — Тебе ничего не кажется странным? — сегодня этот вопрос он задавал всем, заходящим в комнату. Аомине тоже досталось. Переломы как переломы, у самого в детстве парочка была, на рентгене они выглядели точно такими же серо-черными неровными полосами. — Нет, — буркнул он, кинув блокнот на стол. Очередной день прошел впустую, прокладки из аптеки утащил трехлетний сын владельца, а якобы угнанную машину никто не заявил. Имаёши подошел к доске вплотную — с такого близкого расстояния и увидеть-то ничего нельзя, — постоял немного и попятился к противоположной стене. — Что-то в них не так. — Он снял очки, стал протирать их платком, и вдруг спросил как бы между делом: — А ты точно уверен, что это не наши? В Миуре не было преступности — той, которой пугают по телевизору или интернету. Аомине передернуло от того, кого именно имел в виду Имаёши. Когда-то он мечтал быть честным копом. — Не наши. — Даже не… — Имаёши нарисовал пальцем у виска спираль, изображая Харасаву. Плохо. Он уже во второй раз интересовался этим. — Лично я не в курсе, чтобы он собирался такое устроить. Если бы работал кто-то из его людей, пошли бы слухи, и я бы… ну, подозревал. Хоть что-то, но было бы. Ну, и наши хорошо знают течения. Выбросили бы труп за Оурой, в порт бы не принесло. Откуда у него самого такие знания, Аомине рассказывать не хотелось бы, — в конце концов, он тоже был человеком Харасавы, — поэтому он обрадовался, когда Вакамацу заглянул в кабинет и кивнул: пора. Якудза выехали из «Мацушимы». Наконец-то. Расследование утомило его своей безрезультатностью, казалось, что все телодвижения последних дней — без толку. Просто суетливое бездействие. С тем же успехом можно было спать на диване или тянуть пиво у Икеды, а эти якудза очень вовремя решили показать свою наглость. И хотя Харасава запретил их бить, Аомине найдет, как спустить пар. Надо заметить, Харасаве тоже не мешало бы сбросить напряжение. Он и в лучшие времена не выглядел образцом безмятежности — говорили, это последствие тяжелого ранения, — но в последние дни казалось, будто кто-то приставил меч к его шее. Когда Аомине заглянул к нему в кабинет, он все так же дергал себя за прядь волос. «Припугните их, — сказал Харасава и кивнул, подняв палец к потолку, — но только так, чтобы официально все было чисто». Как будто эти якудза побежали бы жаловаться на них в Йокогаму. — Кстати, Имаёши про них знает? Аомине пожал плечами. Имаёши был из тех людей, у которых левая половина мозга не знает о планах правой, что уж говорить о посторонних людях. — При мне он о них не упоминал. — Но вы копаете в ту сторону? Почерк весьма характерный. — Сцепив пальцы перед собой, Харасава посмотрел ему прямо в глаза. — Якудза — одна из версий, но я проверил, конкретно эти были во время убийства совсем в другом месте. А потом Харасава сделал то, что Аомине не любил больше всего. — Возможно, нам стоит их использовать, — сказал он, переведя взгляд с Аомине на картину, висевшую ровно напротив его стола. Ничем не примечательный пейзаж идеально подходил под цвет стен. — Как? — Аомине постарался, чтобы его недовольство не сквозило в голосе чересчур явно. — Например, в деле с этим трупом. — Харасава неопределенно тряхнул волосами. — Было бы замечательно раскрыть убийство побыстрее. И чтобы наш отдел проявил себя. Наш отдел. А то Аомине с самого начала расследования не понял, что требуется Харасаве. И что сам Аомине оказался между двух огней. Хорошо, хоть Харасава не расспрашивает, не работа ли это Имаёши — труп в порту, с переломанными ногами... Труп раздора, блядь. — У вас есть идеи, господин суперинтендант? — спросил он, почти копируя взгляд Харасавы, только смотреть пришлось на шкаф с темными корешками справочников и кодексов. — Если на вещах трупа найдут отпечатки пальцев этих якудза, расследование… Аомине не сдержался. — Расследование продолжится, а мы дадим повод прицепиться к нашему отделу. — Причем конкретно к Аомине. Харасава его же и подставит, если что-то пойдет не так. Его и Сацуки, отвечающую за вещдоки и экспертизу. — Алиби у них железное, мы… я лично проверил. Они несколько раз попадали под камеры, ну и свидетели есть. Думаете, не-наш отдел не уличит нас в подтасовке доказательств? Имаёши сделает это с огромным удовольствием. И Аомине он не пожалеет. А есть еще адвокаты якудза. Харасава смотрел на пейзаж с такой внимательностью, словно в нарисованных волнах хотел разглядеть всплывший труп Имаёши. — Я понял тебя. — Он накрутил на палец и дернул прядь волос — как они еще все не вылезли? Аомине представил себе лысого Харасаву, но веселее не стало. — Я подумаю. А ты должен докладывать о каждом шаге… следствия. Аомине кивнул, поднимаясь со стула. Очень хотелось есть. Перехватить что ли завтра кофе у Сакурая и расспросить не-нашего Имаёши? Он-то в курсе, из-за чего нервничает Харасава, — обычно тот таких глупостей не предлагал. Ну, а неприятности начальства отражались на настроении Имаёши самым положительным образом. В хорошем расположении духа он может поделиться информацией, которую в другой момент клещами не вытянешь. Может, даже расскажет что-нибудь безобидное, что без последствий можно будет слить Харасаве. Совсем ни о чем не докладывать после прямого приказа было бы слишком очевидным пренебрежением. После дней бесцельных расспросов сидеть в темной машине и ожидать, когда подъедут якудза, было почти интересно. Сгорбившись на водительском месте, Вакамацу барабанил пальцами по рулю и время от времени поглядывал на Аомине — его наверняка раздражало, что Аомине безмятежно лежал на откинутом чуть ли не до конца сидении, но он помалкивал. Перед чем-то серьезным на Аомине всегда нападала неестественная неподвижность. Хотя припугнуть якудза — всего-то четверых, против десятка полицейских — серьезным делом считаться не могло, ни перестрелки, ни поножовщины не будет, если сразу продемонстрировать численный перевес, Аомине все же чувствовал знакомую пустоту в голове и покалывание в кончиках пальцев, вспоминая лицо, разделенное светом на две части. Наверное, с прошлогодних разборок с Инагава-кай он не чувствовал такой ясности — где белое, где черное. И виделось все вокруг четко, до малейшей детали, несмотря на тускло-красный свет фонарей, и обострился слух — Аомине будто всей кожей ощущал, как бежит по кругу секундная стрелка на часах Вакамацу. Якудза приехали к бару на двух машинах, поставили на стоянке, заняв три места, — выглядело это тщательно выверенной угрозой, а не небрежностью. Красавчик, тот самый, с рынка, сегодня был в светлом костюме, расстегнутый воротник белой рубашки расходился на груди, открывая ключицы и пару золотых цепочек. Золото ярко сверкало, отражая свет вывески и фонаря около входа. Показалось еще, мелькнул край татуировки, и Аомине подался вперед. — Погоди, договорились же, ждем минут десять, пусть уже устроят что-нибудь там, — Вакамацу придержал его за плечо. Аомине только мотнул головой. Вакамацу отвлек, почти разрушил сосредоточенность, и в другой день они бы обязательно схватились, но не сегодня. Сегодня йокогамский якудза слишком завладел его вниманием, чтобы отвлекаться на несущественное. Проследив, как одна за другой спины в дорогих костюмах скрываются за дверью бара, Аомине снова откинулся на сиденье. Руки Вакамацу теперь тоже спокойно лежали на руле, но секундная стрелка отмеряла время все так же громко. И Аомине, даже не глядя на часы, знал, когда прошло десять минут. Сейчас уже красавчик — интересно, он сам участвует или только смотрит? — должен был сделать свое предложение хозяину бара. А тот — отказаться. И в ход должны были пойти угрозы. Оружие. Может, даже, поломают мебель. Путь от машины до крыльца — двадцать шагов. По договоренности Сасаяма, Ооно и Такаяма встали у черного хода, остальные — вошли через главный, однако внутри они увидели вовсе не то, что ожидали. Ни драки, ни пыток — хозяин облокотился на барную стойку, вышибала замер у лестницы на второй этаж, якудза мирно сидели на круглом диване, а красавчик — главный у них? — на одном из высоких табуретов у бара, обнимал девочек. Девочки улыбались и льнули к его груди без всякого страха. С удовольствием — Аомине безошибочно прочитал это по расслабленным позам и взглядам. Вакамацу запнулся посреди шага, похоже, поняв, что они поспешили. И Аомине тоже растерялся, успел на мгновение почувствовать досаду, но тут городской красавчик улыбнулся. Должно быть догадался, что происходит — что не произойдет из-за излишней торопливости — и улыбка у него вышла приглашающая, зазывная. Он еще развязнее откинулся на стойку и погладил шлюху слева — Аомине даже имя ее вспомнил, Нана — по голому плечу. Сзади и снизу, разжигая ореол за головой, на красавчика попадал оранжевый свет от барной стойки, а спереди и сверху — красный и белый от крутящихся зеркальных шаров. Мерцали обнаженные в улыбке зубы и золотые цепочки, даже, кажется, кожа мерцала, и в голове у Аомине мелькнул край мысли — отголосок смутного голодного чувства, — которую он не успел додумать, зато сразу понял, как ее можно использовать. — Берем девочек, — сказал он, показывая на сидящих перед барной стойкой, и повторил с нажимом: — Всех девочек. Вакамацу глянул на него удивленно, но Аомине ему усмехнулся, кивнув на красавчика, и тот сообразил. — Живо, давайте, выходите, вы задержаны, — начал командовать Вакамацу. — Посетителей просим оставаться на местах и предъявить документы. — Он попер на сидящих на диване якудза, и те подчинились — Вакамацу, когда дело того требовало, умел сделать такое выражение лица, суровое и сосредоточенное, «при исполнении», что многих брала оторопь. Аомине так и остался стоять почти у входа в зал, наблюдая за тем, как строят и выводят наружу арестованных шлюх — те хныкали напоказ, кто-то даже заплакал, но послушно шли за полицейскими. Красавчик — этот моментально понял, что затеял Аомине, — не сопротивлялся. Аомине почему-то знал, что он не будет выступать, крича, что это какая-то ошибка и что он не проститутка. У него даже улыбка не пропала, только стала не такой широкой, зато острой, как лезвие. Оценил шутку. Вставая со стула, он окинул полицейских взглядом, будто прикидывая соотношение сил и, прищурившись, едва заметно пожал плечами и качнул головой — сидящим на диване. Должно быть, показал, что поднимать шум прямо сейчас не стоит, йокогамские адвокаты вытащат. В машине по дороге и после, в допросной в отделении, красавчик был так же спокоен, пряча внимательный взгляд под длинными ресницами, расслабленно развалясь на неудобном хромом стуле. Даже ногу на ногу заложил, демонстрируя начищенный ботинок и узкую щиколотку. — Пару часов помаринуем? — спросил Вакамацу, разглядывая его сквозь одностороннее зеркало. Это была обычная процедура, практически правило игры. Его знали полицейские, его знали якудза — уж этот-то конкретный точно. У него сняли отпечатки пальцев, и теперь он носовым платком вычищал антисептик из-под ногтей. Вряд ли пара часов поможет расшатать ему нервы, скорее, нужна пара суток — чтобы пропотел, щетина обозначилась, костюмчик помялся. — Да, пусть посидит, — согласился Аомине. Ничего страшного, если красавчик как раз и ждет такого обращения, но за эти пару часов можно будет придумать, как же к нему подойти. В конфискованном бумажнике нашлись водительские права и четыре кредитных карты. Все на имя Кисе Реты. Аомине тасовал их в руках, примеряя имя на человека. На той стороне зеркала свет хлестал с потолка, словно в прозекторской у Одзумы, не давая ничему укрыться. Оказалось, левое ухо у красавчика проколото, сережка — узкое серебристое кольцо. Татуировка темным пятном проступала под тонкой белой рубашкой на груди и уходила через плечи на спину. На правой руке чуть повыше косточки указательного пальца белел шрам — сантиметра три длиной. Руки часто говорят о человеке намного больше, чем лицо. Кисе Рета раньше любил подраться на ножах и вообще любил подраться. Раньше. Кроме бросившегося в глаза белого шрама на ладони, Аомине заметил еще один на запястье, почти спрятанный широким кожаным браслетом часов, и пару на внешней стороне левого предплечья, тоже полускрытых закатанным рукавом рубашки. Эти отметины уже побледнели, как и когда-то сбитые костяшки. Сейчас руки выглядели, как будто Кисе Рета очень старался свою бурную юность не афишировать. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Сасаяма. — Нашлись отпечатки. — Он помахал свернутыми в трубку листами. — Кисе Рета, двадцать девять лет, в четырнадцать был задержан за драку, в шестнадцать — за угон машины. Вот это наглость. Аомине восхищенно усмехнулся. — Даже имя не поменял. — Должно быть, сильное у них там прикрытие, — Вакамацу взял у него одну из кредиток. — Значится каким-нибудь директором. В чертовой Йокогаме не разберешь, где бандиты, а где честный бизнес. Мегаполис, черт бы его побрал. Мало этих якудза сажали, скоро снова в парламент полезут избираться. Аомине покосился на него. Можно подумать, дела в Миуре сильно отличались от йокогамских. Широгане, конечно, в списке особо опасных группировок не числились, но смысл-то тот же. Чем бы ни занимался этот Кисе Рета, рэкетом, подпольными играми, борделями или перевозкой людей, особой разницы между ним и Аомине с Вакамацу нет. Разве что — Аомине развернул кредитки веером — денег побольше. Аомине уставился за стекло, представив, что это он сидит там и ждет, когда его придут запугивать. И наперед знает, что ему скажут, может, даже бывал в таком положении раньше. Сначала будут угрозы — если не среагировать, Вакамацу начнет орать и хватать за грудки, а его напарник обхватит за шею сзади и ткнет носом в стол, так что кровь пойдет. Пара ударов по почкам — без следов, но с последствиями. Неважно, что потом отпустят или высокие связи вытащат, за семьдесят два часа с человеком можно многое сделать. Ах, да, бить же запрещено. Кисе Рета смотрел из-за стекла так, словно знал об этом. Аомине сунул карточки Сасаяме в руки и кивнул Вакамацу: — Идем, посмотрим, как там девочки. Шум окутал сразу, стоило выйти в общую залу, и вместе с ним, особенно ощутимо после сухого кондиционированного воздуха обзорной комнаты, в ноздри ударила волна запахов: озон ксерокса, застоявшийся кофе, пропотевшие рубашки — все привычное, кроме густой смеси сладких духов. Задержанные шлюхи сидели рядком на стульях вдоль стены. Ооно с Такаямой уже начали их обрабатывать. Вдвоем у них на это полночи точно уйдет, но помогать Аомине не рвался: пусть делают свою работу, а он сделает свою. Он сцедил из кофейника остатки кофе в чью-то свежевымытую — еще вода даже не просохла — кружку и сел верхом на свободный стул за спиной Ооно. Тот допрашивал Нану, тихую, задумчивую, неброско-сексуальную даже сейчас, без ретуши полутемного бара. Кожа у нее была темнее, чем считалось красивым для девушки, но черные выпуклые глаза и высокая полная грудь искупали этот недостаток. — Имя? — спросил Ооно, не отрывая глаз от бумаги. — Нана. — Полностью, пожалуйста. — Нана. Пальцы Ооно застыли над столом. Он достал бумажную салфетку из коробки и промокнул залысины на лбу. — Фамилия и имя полностью. Не тратьте мое время, быстрее же отпустим. Копы хотели домой, шлюхи у стены — обратно в бар, но Нана, сложив руки на коленях, опустила взгляд в пол и тихо сказала: — Вам все равно это не нужно, господин полицейский. Вы же не за нами приезжали. — Не умничай, — буркнул Ооно. Перестоявший кофе горчил во рту и ничуть не бодрил — а предстоящие два часа еще нужно было продержаться на ногах, сохранив ту ясность, которая поселилась в голове во время засады. Не выгореть бы. Аомине спрятал недопитую чашку за свободным монитором, утром кто-нибудь уберет. Шлюхи нет-нет да и поглядывали на комнату, где заперли красавчика, будто школьницы на нового одноклассника, и, поймав момент, когда Нана тоже скосила глаза в ту сторону, Аомине вмешался в разговор: — Ты его знаешь? Нана покачала головой. — Первый раз вижу. — Он от вас что-то хотел? Когда она снова замялась, ее товарка — рыжая и крупная европейка — подскочила со стула. Остальные девочки замерли, переглядываясь, будто ожидая нескучное представление. — Да что ты молчишь! — голос у рыжей шлюхи был громкий и как будто простуженный, не хриплый, но ломкий. — Как все мужики, сироп в уши лил! Расписывал, как мы ему нравимся и какой он хороший хозяин! Что он еще мог говорить! — Все в комнате обернулись на нее, а Нана вжала голову в плечи. Не обращая ни на кого внимания, рыжая, уткнув руки в боки, встала у нее за спиной и ткнула в Ооно пальцем с длинным красным ногтем: — Так, ты пиши: Рохас Нана, национальность — филиппинка, дата рождения пятое декабря. Так, что тебе еще надо? — Год рождения. — Ну ты вообще обнаглел, кто такое у женщины спрашивает? Ооно снова протер лоб бумажной салфеткой, скомкал ее и бросил в мусорную корзину. Аомине было не видно его лица, но уши у Ооно заполыхали от гнева, побагровел даже затылок — кто захочет терпеть насмешки от проститутки? Стены участка всякое видели, но это представление явно выходило за рамки. Ооно медленно поднялся из-за стола, правда это не особо исправило расстановку сил — он все равно был ниже рыжей шлюхи. — Послушайте, Рюдмира, — он заговорил совсем тихо, но сейчас, когда внимание всей комнаты обратилось к его столу, слышно его было очень хорошо. — Отвечайте на заданные вопросы и не кричите, здесь полицейский участок, приличные люди себя так не ведут… — Приличные люди?! Это какие приличные люди? Которые снимают обручальные кольца, прежде чем идти в бордель? Или которые обещают жениться на нас, — она ударила себя кулаком в грудь, и длинные серьги качнулись в такт, — неприличных женщинах? Шлюха замолчала, но тишина не продлилась и секунды. Комната тут же заполнилась клацанием клавиатур, задвигались, скрипя ножками по полу, стулья, захлопали двери — все тут же сделали вид, что крайне заняты своими делами, и разговор этот их совсем не интересует. Надо отдать Ооно должное, он не дрогнул и не повысил голос: — Госпожа Корюк, прошу вас, успокойтесь и сядьте. Мы все тут понимаем, что вы огорчены, но сейчас идет расследование, и нам просто нужно заполнить документы по правилам. Если у вас есть проблемы, которые может решить полиция, давайте обсудим это позже. Рыжая, похоже, поняла, что зашла слишком далеко. Сложив руки на груди, она развернулась к столу Ооно спиной и вернулась на свое место, покачивая бедрами, всего за три шага продемонстрировав, как она с таким нравом уживается в профессии. — Ладно хоть еще колечко свое не потерял под кроватью, как некоторые, — донеслось ее ворчание до Аомине. Ооно не сел — упал на стул, как будто ему подножку поставили. Бедняга. Аомине усмехнулся, подозревая, что рыжая Рюдмира не закрыла еще для себя эту тему, но подшутить над Ооно ему не дал завибрировавший телефон. Мама. Аомине примерно представлял, что она скажет — содержание их вечерних разговоров не менялось уже лет десять, — и общий зал, только притворяющийся занятым, был не тем местом, где все это стоило выслушивать. Полицейские — люди профессионально любопытные и догадливые, тут даже односторонних реплик хватит, шуточек не оберешься. Он смотрел на телефон в руке, пока тот не прекратил вибрировать. К сожалению, мать никогда не верила уверениям операторов, что абонент недоступен или находится вне зоны действия, и новый вызов пришел через секунду. Ладно. Сжимая телефон, Аомине вышел в коридор, но и там сновал народ. У крыльца курили. Оставалась только стоянка. В это время суток она походила на шахматную доску под конец партии: вместо ровных утренних рядов остались одинокие фигуры, разбросанные ходом игры. Сырой ночной ветер перекатывал неприкаянный белый пакет. Пластиковые бока раздувались, и тогда в свете фонарей мелькал толстый счастливый медведь — логотип супермаркета через дорогу. Прячась от ветра, Аомине обогнул угол управления и, привалившись к кирпичной стене, уставился на темные окна в кабинете Имаёши. — Слушаю, ма, — ответил он на четвертый уже звонок. — Дай-чан, — голос у матери был немного растерянный, — ты где? Я к тебе зашла, но тебя нет. — Работаю, ма. — У тебя же сегодня утренняя смена? — Честное слово, ее внимания к деталям и подозрительности хватило бы на целый отдел полиции. — У нас убийство, я в следственной группе. Ты чего-то хотела? — Да вот. Помнишь, мы на прошлой неделе говорили про сливу… Слива на заднем дворе доставшегося от деда дома померзла этой зимой, корни начали подгнивать. Плоды на ней были мелкие и кислые, и росла она больше для украшения, но Аомине, обычно внимание обращавший на сад только летом, когда там можно было в прохладе попить пива, попросил родителей что-нибудь с ней сделать. Сливу было жалко — как воспоминаний об ободранных коленках, бабушкиных сладостях и золотых рыбках, пойманных дырявым сачком. Мать все говорила и говорила: как она советовалась с соседками, как ходила в цветочный магазин спрашивать про болезни слив, но наконец перешла к делу: — … у Йоко-сан дочка окончила университет в городе и все-все об этом знает. Мы просто шли мимо, и я хотела ей показать. Понятно. Очередные смотрины. — Да открой дверь своим ключом и покажи, я еще долго тут буду. — Но без тебя же неудобно. Давай я на другой день договорюсь. — Ладно, — легко согласился Аомине. В случае чего всегда можно сослаться на работу. Иногда и трупы кстати. Кисе мало кто мог удивить, но — он бросил взгляд на зеркало, в действительности зеркалом не бывшим, — полицейским из Миуры это удалось. Его переиграли, причем по-дурацки, с нелепым арестом в духе черной комедии. Определенно, Кисе больше не скучал. Он беззаботно покачал ботинком — напряжение требовало выхода — и зевнул. Интересно, сколько его собираются мариновать в допросной? Самим-то не надо домой, к женам под теплый бок, выспаться, чтобы к восьми на работу? Хотя у этого, смуглого, жены наверняка нет. На мгновение стало трудно улыбаться — мысли о смуглом вызывали слишком острую реакцию. И Кисе чувствовал бы себя спокойнее, будь это просто злость. В конце концов, его задержали по подозрению в проституции — унизили, сорвали планы… Да черт с ними. Кисе снова посмотрел в зеркало, представляя, как встречается взглядом с наглым копом, и призывно улыбнулся. Давай, иди сюда. Иди ко мне, будет весело. Будто в ответ на мысленное приглашение дверь открылась с громким щелчком, и в допросную вошли двое: смуглый и еще один полицейский, тот самый, который командовал задержанием. Второй был неинтересным. Кисе, чуть прищурившись, наблюдал, как они молча занимают стратегические позиции: смуглый сел напротив, небрежно положив на затертую столешницу тонкую черную папку, неинтересный встал за спиной. Кисе чувствовал его затылком — тот стоял очень близко. Давить он умел, на какого-нибудь слабака могло и подействовать. Даже захотелось сесть ровнее, но Кисе только склонил голову, демонстративно рассматривая лицо смуглого. Тот ответил ему таким же взглядом. И тогда Кисе решил, что вполне может начать допрос сам. — Могу я узнать, почему меня задержали? — вежливо спросил он, а неинтересный за спиной задышал чаще и громче. Этого будет легко вывести из себя. — Здесь вопросы задаю я, — ответил смуглый и, кажется, ему самому стало неловко от затасканной в кино фразы. — Имя? Сам он представляться не стал, какое вопиющее нарушение процедуры. — Кисе Рета. — Кисе был дружелюбен, как хорошо воспитанный ротвейлер. — Если вы внимательно посмотрите в моих вещах, увидите, какими иероглифами писать. — Много говоришь, — рявкнули за спиной, и Кисе пожал плечами, демонстрируя готовность молчать, как рыба. — Ясно, — сказал смуглый, недовольно глянув на напарника. Глаза у него были синие, и в мертвенно-бледном свете лампы они казались очень яркими. Красиво. Кисе мог оценить красоту. — Год рождения? — Восемьдесят восьмой. Проживаю в Йокогаме, — Кисе не стал тянуть, все равно же спросят, — Мотомати, первый микрорайон, дом тридцать один, квартира пять. Квартира по этому адресу действительно принадлежала ему, именно она значилась во всех официальных документах. Ну, и Кисе пару раз в ней ночевал. — Род занятий? Кисе улыбнулся. Татуировки, не прикрытые пиджаком, так отчетливо просвечивали через рубашку, что усомниться в его занятиях мог только слепой или полоумный. — Бизнесмен, — сказал он, скалясь во весь рот. На его плечо опустилась тяжелая рука, заставив напрячься, но смуглый отрицательно качнул головой. Рука убралась. Ну, видимо, бить его все-таки не будут. Это делало ситуацию если не проще, то значительно приятнее. Кисе не любил боль — шрамы на теле остались с тех времен, когда он пытался доказать всем и каждому, что ее не боится. — Место работы? Фирма, которую назвал Кисе, существовала на самом деле и занималась морскими перевозками. Официально он отвечал за безопасность, и с ней, конечно, все было в порядке. Не подкопаешься — ни к фирме, ни к безопасности. — Но я подозреваю, мое задержание не связано с моей деятельностью. — Кисе с интересом посмотрел на черную папку: смуглый положил на нее ладонь, будто опасался, что ее отнимут. Ладонь была крупной, ногти аккуратно и очень коротко обрезаны. На запястье поблескивали стальным циферблатом недорогие часы. — Или вас что-то смущает? — Нас все смущает, трепло. — Бугай за спиной, конечно, играет роль злого полицейского. Осталось выяснить, будет ли смуглый полицейским добрым или очень злым. — Отвечай на вопросы, и больше ничего. В этот раз смуглый одергивать его не стал. Раскрыл папку — в ней было не так уж много документов, насколько Кисе мог судить. Взгляд зацепился за фотографию — он выходит из машины перед баром. — Вас задержали по подозрению в занятии проституцией, — монотонным голосом сказал смуглый, тоже разглядывая фотографию. Кисе так и подмывало спросить, сильно ли он на ней похож на шлюху. — Ну, теперь вы пробили мои отпечатки по базе — пробили же? — так что подозрения не подтвердились, — уверенно сказал Кисе, заставляя бугая за спиной зло дернуться. — Так что причин задерживать меня у вас нет, и… — Молчать! — Бугай заорал так, что Кисе вздрогнул — от неожиданности. Смуглый не шелохнулся, видимо, ему было не привыкать. — Мы можем тебя здесь продержать семьдесят два часа без предъявления обвинения, сукин ты… — Вакамацу! — Все-таки «добрый полицейский». Кисе усмехнулся уголком рта — очень злым смуглому бы пошло больше. Хмурые морщины на лбу стали глубже, губы скривились, будто он съел что-то горькое. Интересно, он курит? Сигареты и дешевая зажигалка хорошо вписывались в образ. Кисе как наяву почувствовал вкус табака во рту — несколько месяцев назад он в очередной раз бросил, когда понял, что эта зависимость становится вновь слишком сильной. Он не любил зависеть ни от людей, ни от вещей, ни от привычек. С людьми у него получалось более-менее, с сигаретами — хуже. — Сам знаешь, почему тебя задержали. — Смуглый отложил фотографию и взял другую. Кисе и Морияма входили в отель. — Так расскажешь или будем... работать? Может, все же «очень злой»? Кисе вздохнул, вытягивая ноги. Отвратительно неудобные у них тут стулья, то, что надо, чтобы «работать» с преступниками вроде него. — А что вы хотите услышать? — поинтересовался он, думая, когда Касамацу удастся вытащить его отсюда. Явно не раньше утра. — Что заставило меня торговать своим телом? — Ага, и сколько ты берешь за час. — Смуглый даже оживился. — Дурака-то не валяй. — Как можно. — Кисе подался вперед, сел, положив локти на стол, всем видом выражая желание общаться ближе и доверительнее. — Господин полицейский, не знаю вашего имени, разве вам девочки не дают бесплатно? — За-аткнись! — На секунду Кисе показалось, что бугай захлебнется своим криком. Он даже обернулся — лицо у того было красным и злым, как у настоящего демона. У кого-то из боссов была точь-в-точь такая татуировка, только нос длиннее. — Не испытывай терпение сержанта Вакамацу, — лениво посоветовал смуглый, явно наслаждаясь происходящим. — Он у нас вспыльчивый. — И как он психиатра-то прошел, такой нервный, — удивился Кисе. — Или полицейских теперь не проверяют? — Урою, — яростно захрипел этот, Вакамацу, снова схватив Кисе за плечо. Тело среагировало моментально — собралось, будто внутри натянули все пружины. Кисе научился держать удар. — Слышишь, ты, якудза хренов, я тебя… — Вакамацу! Хватит. — Смуглый нахмурился. — Пока не надо. Он так выделил это «пока», что Кисе захотелось улыбнуться. Значит, ему ничего не угрожает. Сам не хочет марать руки, или приказ сверху? — Сержанту Вакамацу стоит попросить об услуге какую-нибудь из девочек, — сказал Кисе самым теплым и дружеским тоном, который должен был взбесить бугая окончательно. — Должно помочь. И бесплатно. — Вакамацу! Уклониться Кисе успел, да и ударил Вакамацу не всерьез. Вернее, притормозил, опомнившись, но смуглый решил, что с него хватит. Кисе наблюдал, как Вакамацу выходит из комнаты, и прикидывал, как теперь разговаривать — наедине все всегда по-другому. И если смуглый не дурак, то понимает, что Кисе будут вытаскивать, и, значит, времени у него мало. А он не дурак. Смуглый снова уселся за стол, и Кисе удивленно приподнял бровь: на стуле он развалился с той же небрежностью, что и сам Кисе. В допросной на какие-то секунды стало очень тихо, от такой тишины мурашки бегут по коже. — Аомине Дайки. Имя ему подходило. Кисе усмехнулся, чувствуя непонятное возбуждение. — Не скажу, что приятно познакомиться. Теперь усмехнулся смуглый. Сержант Аомине. — Да я тоже не в восторге, — лениво сказал он, собирая в папку документы и фотографии. Получалось у него не особо аккуратно. — Зачем приехал в Миуру, Кисе Рета? — Определенно, не подработать проституцией. — Кисе положил ногу на ногу, стараясь устроиться поудобнее. — Определенно, — согласился Аомине. — Так зачем? — Туризм. — И Кисе почти не соврал. Местные скудные достопримечательности он внимательно осмотрел. — Красивые у вас тут места и все такое. — Особенно борде… бар Юмасумы? — Аомине хмыкнул. — И рыночная улица? — И она, — кивнул Кисе. — Кого только там не увидишь. Которая по счету эта их встреча? Уже не встреча, уже, мать его, свидание. Кисе стало смешно. — Действительно, кого только не… — Аомине выглядел слишком… хищным. По крайней мере, для обычного полицейского. — Скажи, вот серьезно, вы на что рассчитывали? Что мы вас не заметим? Вместе с угрозой в его голосе слышалась усталость. — Не знаю, я не старался быть незамеченным. — Кисе оскалился, показывая зубы. — Меня трудно не заметить. Взгляд Аомине на секунду поменялся, что-то в нем мелькнуло — Кисе не успел понять что. Но стало жарко, будто в комнате резко поднялась температура. Аомине снова положил ладонь на папку, кажется, машинально, и раздраженно постучал по ней пальцем. — Высокого ты о себе мнения, — сквозь зубы сказал он, а Кисе подумал, почему бы ему не полюбоваться на успехи местной полиции. Не вставая, он потянулся — Аомине напрягся, но ничего не сделал, только убрал руку. Молча смотрел, как Кисе подтягивает к себе папку, открывает, с интересом разглядывая фотографии. — Надо было надеть на тебя наручники. — Тон у Аомине был сожалеющим. — Чтобы ты лучше понимал, во что вляпался. — Я что-то нарушил, господин полицейский? — Кисе, прищурившись, смотрел прямо в синие глаза. Хотелось выкинуть еще какую-нибудь глупость вроде игры в гляделки, или спровоцировать этого хмурого и усталого копа, или… — Да, — сказал Аомине, не отрывая взгляда, будто тоже захотел поиграть. — Ты нарушил нашу границу. — Ее нет на картах. — Специально для тебя нарисую линию на трассе. Слова говорились сами собой, Кисе был слишком сосредоточен на собственных мыслях — и чувствах. Полицейский раздражал все сильнее, и при этом Кисе нравилось сидеть напротив него и перебрасываться угрозами и колкостями. Фотографии, заполненные бланки отчетов, распечатки телефонных звонков — номера Касамацу в них не было — Кисе листал документы под внимательным взглядом, а мышцы ныли, как в предвкушении драки. — В этом городе, — Аомине заговорил тихо и медленно, будто втолковывал задушевному другу, как тот не прав, загуляв от жены, — нет места таким, как ты. Ты вернешься в Йокогаму, Кисе Рета, и доложишь своим боссам, что у Миуры уже есть хозяева. Они не потерпят чужаков. — Вы уверены, что ваши хозяева сильнее моих? — так же негромко спросил Кисе. — Может, тебе стоило бы сменить сторону? Аомине улыбнулся — улыбка вышла мрачной и словно бы снисходительной. Легко можно было представить, о чем он подумал: фотография в траурной рамке и белые хризантемы от безутешных коллег. — Лучше бы тебе убраться из Миуры и забыть о ее существовании, Кисе. Иначе, боюсь, мы выловим твой труп из залива, и не только твой. — Аомине поморщился. — Или не выловим, мне же будет легче. — А потом вы будете расследовать мою трагическую смерть? Что это будет, самоубийство или несчастный случай? — А что тебе больше нравится? — равнодушно пожал плечами Аомине. — Мне без разницы, моим боссам тем более. — Ваши боссы, мои боссы… — задумчиво протянул Кисе. — А если появится еще кто-нибудь, кто сам по себе? Которым на труп полицейского плевать так же, как и на дохлого якудза? Аомине вдруг закрылся. Это было странно, он даже позы не поменял, но Кисе чувствовал его напряжение. В Миуре знают об опасности? Боятся? — На что ты намекаешь? — спросил Аомине. — Или так, все шутишь? — Предполагаю, — уклончиво ответил Кисе, делая вид, что засмотрелся на фотографию. Он и правда на ней хорошо получился, похож был на какого-нибудь айдола или актера. — Хочешь оставить на память? — Аомине не дождался другого ответа, и теперь в его голосе сквозило явное раздражение. — Прислать тебе копию по мэйлу? — Спасибо, оставьте себе, господин полицейский. — Кисе отложил фотографию. На следующей он был похож на особенно уродливого гоблина, кадр явно не удался. — Я оставлю себе эту. — Аомине тоже рассмотрел неудачный снимок. — А теперь рассказывай. Кто там к нам собирается? Он замолчал, рассматривая Кисе тяжелым взглядом, и в своей расслабленной неподвижности казался еще опаснее. Как будто заявлял: ты еще жив только потому, что мне лень двигаться. Молчание выходило многозначительным. — Или что? Я сказал что-то важное? — спросил Кисе. Фотографии прилипали к пальцам, это было неприятно. — Я тебя за язык не тянул, сам распускать начал. Продолжай теперь, что тебе известно о… — Аомине на секунду замялся, подбирая слова. — О чужаках. — Я — чужак. — Кисе! Собственное имя резануло по ушам. — Может, будем вести себя как приличные люди? — Кисе краем глаза видел их отражение в зеркале. Они оба мало походили на приличных людей. — Информация в обмен на информацию? — Охренел? — Аомине то ли улыбнулся, то ли оскалился. — Хочешь, позову пару крепких молчаливых ребят? А в протоколе напишем, как ты сопротивлялся задержанию? — Думаете, тогда я что-нибудь скажу? — Хочешь проверить? Они сцепились взглядами, и Кисе умер бы, но не отвел глаза первым. Аомине сжал кулак, легко ударил по столу, и как-то получилось, что дурацкое противостояние закончилось для них одновременно. Ладно, все равно не его секрет. Может, подожмут хвост и сами выпустят. — Местными боссами заинтересовались большие люди в Йокогаме. — Кисе легко пожал плечами. Он и в самом деле не знал больше, а блефовать смысла не было. Аомине даже если что-то и знал, вряд ли поделится с ним секретами. По крайней мере, понятно, что в Миуре о йокогамских планах знают и уже стоят на ушах. — Скоро у вас тут будет жарко. — А ты, значит, собрался под это дело ущипнуть кусок пирога? — Не без этого, — ухмыльнулся Кисе — один в один, как ухмылялся Аомине. Кисе умел. — Но вы ведь и так в курсе расклада, господин полицейский? — Не твое дело. — Уже ставшее привычным выражение хмурой лени вернулось на лицо Аомине, и Кисе, не удержавшись, спросил: — Все дело в верности или страхе? — О чем ты? — Кажется, Аомине и в самом деле не понял вопроса. — Я предложил сотрудничество, ты отказался. Аомине встал, и его зеркальное отражение мелькнуло на периферии зрения темной тенью. Кисе не думал, что он решит ударить, но все равно в груди что-то сжалось. — Не хочу говорить громких слов, — Аомине подошел ближе и остановился, практически нависая над Кисе, — но ты разве не понял? Миура — это не обычный город. Мы с ним связаны, и он никогда нас не отпустит. — Звучит как сюжет фильма ужасов. — Кисе пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо Аомине. — В Миуре живут такие же люди, как и везде. — Ну да, — сказал Аомине. — И ты сидишь здесь, потому что о твоем приезде доложил заправщик с первой же заправки, у который вы остановились при въезде в город. Знаешь, сколько нам поступило звонков о тебе и твоих парнях? Хозяйка гостиницы сообщала о каждом вашем шаге, поминутно. Даже рестораны, в которых вы обедали… Ты понял? Если Кисе что-то и ненавидел в жизни, то это такую, опутывающую, душащую, липкую, как паутина, связь. — Понял, — сказал он. — А вы все понимаете? Аомине не успел ответить, в дверь небрежно стукнули и, не дожидаясь разрешения, открыли. Недоговоренность, повисшая в воздухе после вопроса Кисе, стала неважной, когда какой-то новый полицейский заявил, что прибыл сменить Вакамацу. Интересное, кажется, кончилось. Кисе, не скрываясь, смотрел на Аомине — просто нравилось наблюдать, как недовольные складки прорезают лоб еще глубже, а брови сдвигаются над потемневшими глазами. Пожалуй, единственный вопрос, который еще волновал Кисе, был о сигаретах. Курит ли господин полицейский? Кисе бы сейчас закурил. Планы придется перекраивать — Миуру не взять приступом, нужна осада. К черту бордель, он не сыграл бы никакой роли, даже купи его Кисе вместе со всеми проститутками и дешевым пойлом в баре. Нужно просто набраться терпения. Кисе тоже нахмурился, почти непроизвольно копируя Аомине: он не любил ждать. Умел, но не любил. Зато Касамацу будет доволен. — Запишите все, что мне говорили, — приказал Аомине, подвигая к нему бумагу и ручку. Кисе послушно кивнул. Он собственноручно напишет, что по поводу прискорбного инцидента претензий к полиции быть не может, в конце концов, полицейские стоят на страже закона и нравственности, и можно только порадоваться, что в Миуре так строго блюдут правопорядок. А уважаемые йокогамские бизнесмены, зашедшие в злачное место по ошибке, были буквально спасены своевременным явлением полиции. Неплохо было бы перекупить парочку местных полицейских, да и шлюх. Не все же они увязли в чертовой паутине. В городе нужны свои люди. И в Йокогаме тоже — следить за тем, что предпримет служба внутренней безопасности. Наверняка что-то выплывет наружу, не бывает расследований без сливов. Хорошо бы отыскался компромат хотя бы на одну из сторон, это был бы просто подарок… Аомине внимательно наблюдал за тем, как он пишет, не произнося ни слова. — Все, — сказал Кисе и потряс кистью. С непривычки пальцы устали, он уже и забыл, когда писал от руки в последний раз. — Хорошо. Утром вас отпустят. — Аомине забрал листок, даже не глядя, что написал Кисе. Самоуверенный ублюдок, подумал Кисе, глядя, как тот запихивает его во все ту же черную папку. — Мы закончили. Вас переведут в камеру и оформят бумаги. Новый «неинтересный» часто закивал головой, глядя больше на начальство, чем на задержанного. — До свидания. — Кисе вежливо наклонил голову, а когда Аомине подошел к двери все же не удержался. — Ты куришь? Это не было грубостью, по крайней мере, это была позволительная грубость. Равная той, которую позволял себе Аомине. «Неинтересный» замер. Кисе, не задумываясь, дотронулся пальцами до нижней губы, — на языке снова почудился горький привкус табака. — Бросил, — сказал Аомине и шагнул в коридор.