Миура

Виски наливались густой смоляной тяжестью. Голова не болела, тошноты не было, но две алкогольных ночи подряд давали о себе знать неповоротливостью мыслей. Старость начинается, — рассеянно подумал Имаёши. Суса прикреплял на доску фотографии: живого Куроды, его жены, его брата, его шофера. — Иясу Кента, сорок шесть лет, холост, объявлен пропавшим десятого марта, заявление подали родители, — говорил Суса, вгоняя кнопку в пробковое дерево. — В последний раз его видели девятого марта, когда он забирал Куроду из магазина. — Рюдмира сказала, что он ждал Куроду в городе. Надо показать фото по забегаловкам, наверняка он где-то ужинал, — выдавил Аомине сквозь булочку с мясом. — Может, он с собой еды взял? — Он холост, ты не расслышал? — Аомине хмыкнул и снова набил рот. Он, похоже, тоже на ночь оставался в Йокогаме, и тоже провел ее довольно бурно — опоздал к началу совещания. Если бы мысли так не вязли в голове, Имаёши обязательно спросил бы, откуда у него ссадина на подбородке. — Может, ему мать готовила. — Или сам. — А может, он тоже тут себе кого-нибудь завел. Имаёши прервал поток предположений, пока не начали гадать, у кого конкретно мог Иясу проводить вечера: — В любом случае, он должен был где-то провести три-четыре часа. Вряд ли он все это время сидел в машине. Так что, Като, возьми его снимок, покажете в Шираишичо и вокруг порта. Не нравится мне, что он вот так пропал. Что еще? Морита протянул ему папку: — Вот, только что нашли. Наверняка не только что, просто сам хотел отдать, чтобы случайно славу не приписали Сусе. Белая «Тойота» на снимке была немного смазана, но номер вполне угадывался. Тот самый. А вот фигуру человека за рулем скрывал отблеск фонаря на лобовом стекле. — Это в час двадцать семь на перекрестке у «Иемиши», — пояснил Морита. — Мы проследили путь до сто тридцать четвертого шоссе, но лица так и не увидели. Вот только тут… — он вытащил пятый снимок, — руки на руле видно. Руки были в черных перчатках. Даже не прикинуть, большие у человека за рулем ладони или нет, мужчина это или женщина. Имаёши передал снимок Сусе, и тот прикрепил его на доску. — Значит так. Жил-был Курода Тору, ювелир. — Имаёши подтянул к себе лист бумаги и нарисовал человечка из кружочков и палочек. — У него были жена и младший брат, к которому, стоит отметить, переходит семейное дело после смерти старшего. На листке появились еще две фигурки, и коллеги, не скрывая усмешек, собрались вокруг его стола. Детские каракули Имаёши всегда были мишенью для шуток, но и черт с ним — главное, что думать помогали. — Дела в магазинах шли хорошо, и Курода собирался открывать четвертый. — Какая-то машина у него… простоватая для его доходов, — заметил Морита. — А! Это приводит нас к следующему пункту. — Имаёши прокрутил карандаш в пальцах. — Курода был человек осторожный и богатством не хвастался. И вот этот осторожный человек приезжает к нам в Миуру, встречает Рюдмиру Корюк и, судя по его регулярным визитам с тех пор, осторожность его куда-то девается. — Еще бы… — Видели бы вы ее сиськи! — Ооно видел! — Так! — Имаёши поднял руку. — Я понимаю, впечатление она производит, и покойный Курода в нее попросту влюбился. Вечером девятого марта он приезжает к ней, как всегда, проводит у нее вечер и около полуночи возвращается в порт, где его должна ждать машина с водителем. В промежутке времени от без четверти час до без четверти два его убивают, сломав ноги. Жена в это время в отеле в двух часах езды от Йокогамы, алиби нет. Брат — дома со своей женой, алиби сомнительное. Проститутка Рюдмира Корюк — в баре у Юмисимы с железным алиби. Водитель пропал. Какие у нас версии? — Водитель? — предложил Морита. — Выглядит подозрительнее всех. — А мотив? Морита пожал плечами: — Может, поссорились? Или нечаянно. — Нечаянно сломал ноги? — хмыкнул Имаёши и повернулся к Аомине. Доев булочку, тот сидел, разглядывая доску и, казалось, даже не прислушивался к дискуссии. — Твоя версия? Не особо задумываясь, Аомине пожал плечами: — Жена. Из ревности. — Ты же ее видел, не уверен, что она поднимет биту, не то, что сломает что-нибудь ею. Аомине поднялся со стула и, подойдя к доске, ткнул пальцем в рентгеновские снимки. — Я так думаю, это не бита. Эти трещины слишком одинаковые, и на одной высоте, так не получится. Он обвел взглядом комнату, без спросу, взял разрисованный Имаёши листок и свернул его в трубку. — Като, встань. — Аомине изобразил, как он замахивается и бьет под колени. — После такого человек падает, а нога ломается только одна. Невозможно так ударить, чтобы обе. Надо его поднять и зайти с другой стороны, но попасть по ноге ровно на той же высоте невозможно. — А если он лежал? — Та же фигня. — То есть, его как-то так… — Суса взял у Аомине свернутый листок и, наклонившись прямо перед Като, качнул руками так, что листок коснулся обеих ног одновременно. — Как качелями, получается? — Като отодвинулся и отряхнул колени. — Типа того. Две картинки наложились одна на другую: белая машина на пустынном шоссе и качнувшийся в руках Сусы белый листок. — Это бампером, — сказал Имаёши. — Он стоял лицом к машине, ударом под колени его сначала бросило на лобовое стекло, отсюда ссадины на руках, а потом — в воду. — То есть, все-таки водитель? — Не знаю, не знаю. Мне что-то про угон вспоминается… Аомине? — Говорили, что от раменной Тошики какую-то машину угоняли, — напомнил тот, нахмурившись. — Но заявления не было. — Тогда так. Като, в Шираишичи к Тошики зайдешь в первую очередь. Суса, ты поедешь в Мияношиту, поспрашиваешь персонал отеля про жену, ну и вообще. — Конкретные указания Сусе можно было не давать, сам разберется. — Морита, займешься машиной дальше, ее надо найти. Мы с Аомине продолжим в Йокогаме, надо найти водителя и узнать, чем таким незаконным занимался брат Куроды. Поездку в Йокогаму стоило отложить до завтра: в Чайна-тауне соображать требовалось быстро. И чтобы остаток рабочего дня не пропал совсем уж впустую, Имаёши устроился в своем кабинете с отчетами — заполнять и подписывать их можно, не напрягая мозг. За последние несколько дней накопилась пара небольших стопок. Расходы на поездки, переработка, заявления на отпуск, счета из лаборатории. Похмелье даже помогало: зубодробительные формулировки не вызывали обычного раздражения, хотя несколько раз он ловил себя на том, что промахивается мимо нужной галочки. Ближе к вечеру Сакурай вместо кофе принес апельсиновый сок. Он аккуратно постучал и вошел, оставив дверь открытой. Из общего зала донесся обрывок разговора: — … и в глаза смотрит. — Да как будто ему видно из Йокогамы, как нам тут лучше работать. — А чего спрашивал? — Да к бумажкам придирался: а почему тут это у вас так записано, а там по-другому. Имаёши наконец сообразил, чей это голос. Сержант Окада. Ханамия его метко выцепил. — А ты? — А я ему — не помню. Пять лет назад было. Сакурай поставил пакет с соком на стол и сочувствующе посмотрел на Имаёши. — Я могу чем-то помочь? — Спасибо, тут немного, — отказался он. — И спасибо за сок. Сакурай кивнул и повернулся к выходу, но Имаёши его остановил: — О чем это Окада? Приезжали из Йокогамы вчера? — Да, отдел внутренних расследований... Оборвав его фразу в зале раздался дружный возглас: — Городские ищейки! — И как? — спросил Имаёши, когда шум стих. Сакурай пожал плечами: — Выписали несколько штрафов за ошибки в документах. Примерно этого Имаёши и ожидал. — Тебя тоже допрашивали? — Не успели, сказали, вызовут повесткой в город. Понятно, значит, теми, кто повыше по карьерной лестнице, Ханамия собирался заниматься сам. Попрощавшись, Сакурай вышел из кабинета, Имаёши с апельсиновым соком откинулся на спинку кресла и потер виски. Уже почти шесть. Надо же. Телефон показал только один пропущенный звонок — из банка, — и, прослушав его, Имаёши несколько секунд прокручивал список прочитанных сообщений с чувством, что забыл о чем-то действительно важном. Суса. Аомине. Суса. Сестра. Сестра. Отец. Уведомление об оплате счета. Снова сестра. Пустой желудок свело от кислого сока. Жаль, что заботливости Сакурая не хватило на то, чтобы еще и какой-нибудь еды подсунуть. Вот так и попадают в больницу с язвой. Больница. Нарико. Он целых два дня ей не звонил. Да, родственники не дадут ей заскучать — наверняка палата вся в цветах и фруктах, — но она, Имаёши знал, ждет именно его звонка. Он нашел ее номер — и убрал телефон. Нет, так не годится. Домой, душ, чтобы прогнать остатки сонливости, купить цветов, и, если он поторопится, то будет у нее в половине седьмого. В палате, действительно заставленной букетами, Нарико не оказалось. Кровать была аккуратно застелена одеялом и клетчатым пледом — уголки заботливо отогнуты, один поверх другого. Имаёши положил свой букет рядом с подушкой и вышел в коридор. Нарико не могла далеко уйти. Вдоль коридора с белыми стенами и теплым янтарно-бежевым полом, опираясь на сиделку, ковыляла седая старушка. Больше никого видно не было. В самом конце виднелись двойные двери в соседнее отделение — наверное, любопытство увело Нарико туда. Распахнув двери, Имаёши сразу ее увидел. Она прислонилась к стене, цепляясь рукой за держатель для капельницы. На ногах — пушистые тапочки в виде мордочек панд, они попадались ему на глаза, когда он был в гостях, но он ни разу не видел, чтобы Нарико их надевала. В этих тапочках, в белой больничной робе, с волосами стянутыми в простой хвост, она не казалась взрослой женщиной, скорее школьницей. Нарико не услышала его шагов и вздрогнула, когда он тронул ее за локоть. — Привет, прости, что… — Шшш… — Нарико приложила холодные пальцы к его губам и кивнула на узкое стекло в двери палаты. — Тише. За стеклом было видно кусок кровати, ноги под одеялом и женщину, спящую в кресле у окна. — Ты ее знаешь? — Нет. — Нарико покачала головой. — Мне сказали, она тут уже почти две недели, с тех пор, как ее муж разбился. Сидит у постели, никуда не отходит, даже не ест ничего, если сестра не принесет. А вчера она так плакала, когда врачи хотели ее мужа отключить от аппарата. Я упросила дедушку, чтобы он велел им его не трогать. Имаёши обнял ее за плечи и притянул к себе. Едва заметно вздрогнув, Нарико оглянулась на пустой коридор — хотя в семье ее очень любили и баловали, она все еще не верила, что можно проявлять чувства где-то вне своей спальни, — и расслабилась, положила ладонь Имаёши на грудь. — Будь осторожен на дорогах, пожалуйста, — попросила она. — Это так ужасно. Я все думаю, что это мог бы быть ты. Тридцать четвертое шоссе такое опасное. — Обещаю… Имаёши замолчал. У него едва не сорвалось: «Обещаю, что если разобьюсь, то сразу насмерть». Нарико после такой шутки еще бы долго места себе не находила. К тому же тридцать четвертое… Имаёши вспомнил россыпь стекла. Видимо, это тот самый бедняга. — Ты совсем замерзла. — Он провел рукой по предплечью Нарико и сжал холодные пальцы в ладони. — Пойдем обратно. Она покорно дала себя увести, не отстранившись даже при виде старушки с медсестрой. * * * В поездах есть определенное преимущество — можно спокойно доспать еще пару часов. Впрочем, тем, кто не за рулем, тоже выдается шанс вздремнуть, если водитель молчалив. Аомине этим утром был склонен поворчать. — Ты не мог бы выбирать кого-нибудь другого для поездок в город? Имаёши потер руки, слегка озябшие за время ожидания — раннее утро выстудило его, уже привыкшего к солнечным дням. — Кого? — Сусу, например. — Суса выехал в Мияношиту два часа назад. Аомине коротко застонал и заткнулся, но Имаёши не удержался от того, чтобы поддеть его дополнительно — все равно сон слетел. — Но если ты хочешь, я могу в следующий раз посадить тебя отслеживать камеры наружного наблюдения. Хочешь? — Нет, спасибо, — отрезал Аомине. Он снова замолчал, но видно было, что он так и не выговорился — недовольство не выплеснулось с жалобой. Он сжимал руль и смотрел вперед слишком напряженно для человека, который знает дорогу как свои пять пальцев. Когда Аомине у светофора перед поворотом на йокогамское шоссе затормозил на мигнувший желтый, Имаёши показалось, что ему так неприятен даже не сам ранний подъем, а возвращение в Йокогаму. Нарушив тишину в салоне, защелкал поворотник, и из-за него молчание стало особенно заметным. Светофор все не переключался, и будто в насмешку, как свидетельство тщеты, напрасности любого порыва, перекресток оставался совершенно пустым. Заговаривать первым не имело смысла. Включить бы радио — Имаёши даже двинул рукой, — но тогда разговор умрет, не родившись. Наконец загорелся зеленый. Машина тронулась с опозданием, и Аомине, бросив взгляд в зеркало заднего вида, спросил: — Слушай, помнишь, когда тебя только перевели к нам, ты просил Харасаву отдать меня в твой отдел? — Помню. — Почему? Потому что в этом незнакомом городишке вдруг увидел знакомое лицо. Имаёши не впервые переезжал — из Осаки в Токио, из Токио в Йокогаму, — но впервые оказался среди настолько враждебно настроенной группы людей. Он и до переезда подозревал, что тут рука руку моет, но не предполагал масштабы. За спиной шептались, что место начальника отдела должно было достаться Сусе, и Имаёши как ни старался, не мог найти подход ни к кому. — Потому что я тебя помнил по полицейской школе. Аомине на секунду отвлекся от дороги. — Мы что, встречались? Удивление его было настолько искренним, что Имаёши невольно рассмеялся. — Ты учился на первом курсе, когда я был на последнем. Тренер по дзюдо едва не заставил меня заниматься с тобой математикой, но удалось отвертеться. — Ты после этого решил, что у меня выдающиеся детективные способности? — хмыкнул Аомине. — Нет, но в летнем лагере ты с таким энтузиазмом искал пропавшие кроссовки, я решил, что ты старанием доберешь там, где не хватает мозгов. Аомине снова хмыкнул и покачал головой. — Это были мои любимые кроссовки. — Кстати о детективных способностях, — перевел тему Имаёши, чтобы совсем уж не погрузиться в воспоминания. Разговоры о школе настраивали его на сентиментальный лад, а это не лучшее настроение для предстоящего дня. — Как ты собираешься искать шофера? — По учебнику. Подтянув ремень безопасности, Имаёши повернулся к Аомине. — Продолжай. Тот закатил глаза, но послушался: — Сначала к нему в квартиру, если повезет, он окажется совсем идиотом и я найду его там. Если нет, то потом к родителям и на работу, спрошу про места, где он обычно бывал… Нет, слушай, ты действительно хочешь, чтобы я все тебе пересказал? — Да-да. Нам еще минут тридцать ехать, как раз успеешь.