Миура

О следователях из отдела внутренних расследований, ведущих допросы в Миуре, отзывались почти с ненавистью: какого хера эти ищейки у нас забыли, пусть в своей Йокогаме разбираются. Аомине, когда его втягивали в такие разговоры, мрачно кивал и отмалчивался. После допросов на месте двоих вызвали в город к старшему группы, инспектору Ханамии. Те вернулись тихими — и долго разговаривали с Харасавой в его кабинете за закрытой дверью. Третьим в Йокогаму пригласили Аомине. Именно пригласили — побеседовать. Перед отъездом Харасава сказал ему: Ханамия очень опасен, не верь ни одному его слову. И вот теперь Аомине слушал и не верить не мог, потому что Ханамия озвучивал ровно те мысли, что Аомине старательно гнал из головы последние лет пять. — Мы с вами — полицейские, мы должны служить людям, защищать их. В особенности тех, кто не может защитить себя сам. Поэтому в том, чтобы пользоваться полицией как личной армией, есть особый цинизм. Вы согласны? — голос у Ханамии был мягкий, как у актера в роли героя-любовника, и к этой мягкости примешивались ирония и легкое сожаление очень умного человека, который в жизни видел много несправедливого, но изменить ничего не мог. Опасен не то слово. Пять минут разговора — и уже хочется выложить ему абсолютно все. К Имаёши пред отъездом Аомине зашел сам, вспомнив беседу в машине. Обычно разговорчивый, тот ответил одним предложением: «Все, что ты скажешь, будет использовано против тебя», — но у Аомине засвербело между лопатками от его тона. Ханамия говорил так, что оставалось только кивать и соглашаться. У Аомине всегда был нюх на неприятности, но сегодня в этом кабинете он не работал. — Ну, — сказал Аомине. Не понимаешь, что происходит, строй из себя идиота. Это обычно выводит слишком умных людей из себя. — Вы знаете, мы с вами в одной Школе полиции учились, я немного старше. Не удивительно, учитывая, что они в одной префектуре работают. Аомине покачал головой, и Ханамия продолжил: — В полицию редко идут просто так, это все-таки не обычная офисная работа. Вот вы ради чего пошли? Аомине пожал плечами. — Не помню уже. Давно было. — Скорее, не хотите говорить. — Ханамия откинулся в кресле и положил ногу на ногу. — Не доверяете. Понимаю, вызов в отдел внутренних расследований не располагает к доверию. — Он грустно улыбнулся. — Давайте я вам расскажу о себе, о своих причинах. Когда я был совсем ребенком, моего отца застрелил продажный полицейский, сфабриковавший на него дело. Только о его двуличности стало известно пять лет спустя. Это было слишком уж как в кино — Бэтмен, блин, — но Аомине решил, что Ханамия не врет, слишком легко проверить эту историю, работая в полиции. — Это решило мою судьбу, я просто хотел справедливости. Понимаете? Аомине сообразил, что кивает, уже почти завершив жест. — Думаю, и вы в своем выборе руководствовались этим. Вы хотели помогать людям. Да? — Да, — услышал Аомине свой голос. И рассердился на себя, ведь он знал эту манеру строить вопросы. Имаёши так делал: ты сначала с ним соглашаешься, потому что он спрашивает вроде все безобидное и само собой разумеющееся, а потом подкидывает просьбу, и ты снова говоришь «да», по инерции, и через пару минут уже соображаешь на что подписался. Только Имаёши хорошим парнем никогда не притворялся, наоборот, держался так, что от него всегда подвоха ждешь. А этот… У Ханамии была очень светлая и очень чистая кожа — хоть в рекламе снимайся, — и белая рубашка, как снежная вершина, и светло-серые брюки с идеальной стрелкой. Окно от пола до потолка, жалюзи раздвинуты — ничто не мешало свету проникать даже в самые дальние углы кабинета. Стеклянные столешницы у столов, легкая современная мебель с блестящими хромированными ножками, на стеллажах ровные ряды аккуратно подписанных папок. Ханамия как будто заявлял: я кристально чист. Нет, опасностью не пахло. Ничем не пахло. Но то самое «Все, что ты скажешь, будет использовано против тебя» наводило на мысль, что тут могло бы вонять хлоркой, как место преступления, с которого тщательно убрали кровь. — Я понимаю, что я чужак в вашем городе, и это естественно — не верить мне. Не верьте. Прислушайтесь к себе. Что было бы лучше для вашего города, для его жителей, — Ханамия продолжал говорить правильные вещи, и сравнение с хлоркой начало стираться из памяти. Аомине чувствовал себя словно на совещании, когда мерный голос докладчика убаюкивает, но ровно за секунду до того, как ткнуться носом в стол, вспоминаешь, где находишься. В какой-то момент он понял, что не может больше бороться с собой и вот-вот выложит Ханамии то, что накопилось. Причем просто так, не прося для себя никаких поблажек, в конце концов, он был ничем не лучше Вакамацу или Харасавы, или любого из своих коллег в Миуре. Во время следующей паузы Ханамии, Аомине откашлялся — в горле першило — и сказал: — Мне надо подумать. Ему было жизненно необходимо прервать разговор прямо сейчас. И посмотреть, что будет делать Ханамия. — Хорошо, — сказал тот. — Я понимаю. Отпустил. Все-таки у них была одна школа: нельзя в самый ответственный момент передавить, спугнешь. Дай клиенту повариться в собственных мыслях, пусть походит, помучается, припомнит все свои грехи, вымотается в бесконечном споре с самим собой. После нескольких бессонных ночей все выложит. Чувствовать себя на месте «клиента» было очень неуютно. Аомине спустился на стоянку и сел за руль. Возможно, рассказать все Ханамии — правильный выбор. Только его надо делать головой, а не совестью. Спросить совета у кого-нибудь. Сацуки? Нет, ее лучше вообще не вмешивать, в экспертизе достаточно чисто, да и не привлекают никогда лабораторных крыс. Имаёши? Имаёши — это вариант, но слишком непонятный. У него своя война с Харасавой, можно легко оказаться пешкой. Голова начала раскалываться, как будто действительно хлоркой надышался. Надо бы выбросить все из нее хотя бы до завтрашнего утра. Выспаться, а потом решать. Только вот как выбросить? Вопросы Ханамии, на которые так и хотелось ответить «да», тянулись, словно летняя лесная паутина — светлая, легкая, незаметная... и клейкая. Даже если отчистишь всю с лица, все равно останется ощущение налипших на кожу нитей. Надо чем-то его перешибить, так чтобы наверняка. Телефон Кисе — блядь, вот специально же выбросил бумажку — возник перед глазами. И не поспоришь с подсознанием, перешибет и наверняка, правда это лекарство будет едва ли не хуже болезни. Боролся с подсознанием Аомине недолго. Клуб назывался «BLUE». Работал он практически круглосуточно, прерываясь только на два часа утром — с семи до девяти. Днем здесь все выглядело даже чинно: негромко играл французский поп-рок, одежда практически скрывала прелести официанток в ресторане — если не присматриваться к отражению в зеркальном полу, — а вместо неоновых вспышек помещение освещали настольные лампы. Пока его вели через полупустой зал, Аомине отметил, что среди посетителей довольно много иностранцев. Кисе встретил его в комнате на втором этаже — не очень большой и на первый взгляд даже уютной. При виде Аомине он едва не присвистнул. — Отдыхай, — Кисе не стал здороваться, сразу показал на диван, обтянутый мягкой бордовой кожей. Над ним мягко светились золотистые бра. Другого освещения в комнате без окон не было. — Ну и вид у тебя, ты от своей деревни пешком шел? Если бы. Аомине сел — и едва не утонул в подушках, как в облаке. Хрен знает, чем этот диван был набит, ангельскими перьями, наверное, тело почти сразу расслабилось. Должно быть, ощущения отразились у Аомине на лице — Кисе рассмеялся. — Устраивайся поудобнее. — На нем можно устроится неудобно? — Боссу удается, но он человек великих талантов. — Сам Кисе сидел в вертящемся кресле той же бордовой кожи, размеры которого вполне позволяли заняться на нем сексом втроем. — Не ждал твоего звонка, друг. Вернее, не ждал его так скоро. Неужели снова нужна моя помощь? С полезностью Кисе в предыдущую их встречу можно было бы поспорить, но Аомине не стал. Как и проходиться по поводу его сарказма и подначек. — Давай напьемся. Кисе никакого удивления таким предложением не выказал, только задумчиво посмотрел на него, будто что-то взвешивая. — Не рано ли? — У меня такой день выдался, что уже не рано. — Аомине повел плечами: ощущение приклеившейся паутины все не проходило. И снова он засомневался, что мысль прийти к Кисе была правильной. Вернее, совершенно точно она была неправильной. — Существуют и другие способы расслабиться, — усмехнулся Кисе, кажется, все понимавший. А потом назидательно поднял палец, кого-то копируя: — От алкоголя проблемы никуда не денутся, от него только утром станет на одну больше. Аомине фыркнул: — То, что можно решить таблеткой аспирина и миской рамена, проблемой не считается. — И все же. — Глаза Кисе вдруг вспыхнули, он нажал кнопку на селекторе. — Слушай, раз ты уже все равно в моем клубе, можно расслабиться намного более интересным образом. Заодно посмотришь, как живется на темной стороне. — Он подмигнул. — За счет заведения. В дверь постучали, и после того, как Кисе крикнул, чтобы входили, в комнату шагнула девушка. Высокая, с высветленными волосами, остриженными до плеч слева и почти выбритыми справа. Глаза большие, с двойной складкой на веках, слегка подведенные черным. Полукровка, наверное. Взгляд двинулся ниже. Черные кожаные лосины облегали длинные ноги, белая широкая майка болталась вокруг талии и бедер и натягивалась на груди. Аомине в первый момент насторожился — откуда Кисе может знать о его вкусах, — а потом сообразил, что тот видел, как он пялился на американку во время фестиваля. Губы ненакрашенные, темно-розовые, на ногах — грубые ботинки с тяжелой подошвой. Встреть Аомине эту девчонку на улице, никогда бы не подумал, что она шлюха, решил бы, что студентка — а значит, стоит ночь с ней баснословно дорого. Дороже всего обходятся те, кто выглядит, как будто не продается. Аомине перевел взгляд на Кисе — глаза у того были чуть прищурены, губы приоткрыты так, что виден край зубов и пальцы поглаживали подлокотник кресла. Так хочется заполучить плацдарм в Миуре? — Меня подкупать нет смысла, — усмехнулся Аомине. — Я ничего не решаю. Кисе если и замешкался, то на доли секунды. Очень естественно развел руками и, поднимаясь с кресла, сказал: — Не понимаю, о чем ты. — Он пересек комнату, сел рядом. Мягкий диван прогнулся под его весом, словно подталкивая ближе к Аомине. — Я по-дружески. Еще в прошлый раз заметил, что тебе просто необходимо потрахаться. — А, так ты благотворительностью занимаешься, а это, — Аомине кивнул на девчонку, — сестра милосердия? Девчонка вдруг скользнула вперед и вниз, опускаясь перед ним и ставя локти ему на колени. — У меня и халат белый есть, — сказала она чуть хриплым голосом, подмигивая и копируя усмешку Аомине. — Висит в шкафу рядом с плеткой. — Вот видишь, ты в надежных руках. — Кисе положил руку на спинку дивана, едва ли не обнимая Аомине. Он повернулся к Кисе. Нюх на неприятности, давший сбой утром, сейчас заработал в полную силу. От Кисе несло опасностью, но не только ею. Они сидели слишком близко — черты лица расплывались, но Аомине не отодвигался и не отворачивался, даже не посмотрел на девчонку, когда та начала расстегивать на нем брюки. — В следующий раз положи в бардачок новую пачку, хотя бы ради конспирации. Кисе скалился, его дыхание обдавало губы. А Аомине, похоже, действительно не трахался настолько давно, что это уже не самым лучшим образом влияло на голову: казалось, что там внизу живота с его одеждой разбираются в три руки. Хороший едкий ответ не придумывался, проще было сделать вид, что повторенная дважды шутка уже не задевает, и Аомине провел ладонью по волосам девчонки — с той стороны, где они были коротко острижены. — Как тебя зовут? — Мия. Она прогнулась в спине, подставляясь под ладонь, и длинные волосы качнулись, защекотали обнаженное бедро с внутренней стороны. А про руки Аомине не показалось: это Кисе раздвигал полы высвобожденной рубашки в стороны. — Аппендицит? — спросил он, погладив шрам внизу живота. Мышцы мгновенно напряглись — Кисе, похоже, очень широко понимал слово «дружба». Или «расслабиться». Или настолько хотел заполучить своего человека в Миуре. — Якудза-неудачник. Кисе ухмыльнулся, и было непонятно, решил он, что Аомине говорит правду или шутит. Но руку убрал — поднес пальцы к губам Мии, и та принялась облизывать их. Розовый язык скользил по белой коже, и Аомине закрыл глаза. Еще ничего не началось, а ощущения уже зашкаливали. Он снова почувствовал прикосновение к шраму, теперь — влажными пальцами. А потом — поток прохладного воздуха, должно быть, Мия подула на него. Закрытые глаза не помогали, и Аомине разлепил веки. Кисе почти прижимался к его плечу подбородком, увлеченно рассматривая, как Мия начинает расстегивать пуговицы на рубашке. Слишком увлеченно, как будто процесс интересовал его больше, чем результат. Мия не торопилась, прежде чем вынуть очередную пуговицу из петли, гладила кожу под рубашкой, царапала короткими, выкрашенными в черное ногтями. Ей приходилось наклоняться вперед, и Аомине чувствовал тяжесть ее грудей, ложащихся на колени. Верхние пуговицы Кисе расстегнул сам, довольно ловко, хотя одной рукой действовать ему было не очень удобно. На груди повыше соска у Аомине был еще один шрам, тоже от ножа, но неглубокий, полученный по дури вскоре после выпуска — полез разнимать пьяную драку. — Я думал, у тебя будет больше «украшений». — Кисе провел ладонью с растопыренными пальцами от груди к животу. — Ими хвастаются те, кому не хватает скорости или мозгов, — ответил Аомине, перехватывая его руку чуть выше манжета рубашки, так что белый шрам показался из-за крахмального края. — И больше волос, — будто не услышав, продолжил свое Кисе. Выдохнул прямо в ухо, вряд ли девчонка услышала. Похоже, «лучшая защита — нападение» было его девизом в этой жизни. Или, как большинство бойцов на ножах, он был слегка ебанут. Аомине, сопротивляясь тягучему томлению, повернулся к нему. Так и есть — светлую радужку совсем не видно за расширившимся зрачком. Как будто под кокаином, но Кисе был чист, Аомине не сомневался. Его зависимость была куда более редкой — и опасной. Можно надеть дорогой костюм, пересесть в дорогую машину, свалить грязную работу на подручных, но еще никто не придумал реабилитационных центров для тех, чей наркотик — риск. Нравы в Йокогаме, конечно, раскованнее, чем в Миуре, но, чтобы лапать полицейского на глазах шлюхи, определенный характер нужен. И кажется, это заразно, передается воздушно-капельным путем: Аомине начинало накрывать тем же сумасшествием. И от тихого «Расслабься» у самого уха Аомине тряхнуло не меньше, чем когда девчонка взяла наконец его член в рот. Кисе вдруг отодвинулся — нагнулся к Мие, что-то зашептал ей на ухо. Выслушав, она встала, и за те секунды, что голова Кисе еще склонялась над его пахом, Аомине успел придумать себе, что они решили поменяться местами. Он едва не выматерился вслух, прикусил язык в последний момент, когда Кисе, выпрямившись, вновь устроил руку у него за плечами. А Мия достала два бокала. Звякнул лед о хрустальные края. Виски с непроизносимым названием — слишком много согласных — пах ванилью и торфяным дымом, Аомине как-то видел такую бутылку у Харасавы. — Ты слишком зажат, — укоризненно сказал Кисе. Вот сукин сын! — Придется совмещать. Мия шла обратно, покачивая бокалами, кружа кубики льда в золотом виски. Она не виляла бедрами, у нее была пружинистая, мальчишеская походка, как будто ей было все равно — захотят ее сидящие напротив мужчины или нет. Как будто важнее было, захочет ли она их. Мия поставила колено на диван между ног Аомине и протянула один бокал Кисе. Из второго отпила сама, глядя на Аомине сверху вниз. Отпила снова — и прижалась губами к его губам. Крепкий алкоголь обжег язык и небо. И, о боги, эта девчонка умела целоваться. — Кажется, ты ей понравился, она не с каждым это будет делать. Далеко не с каждым, — серьезно сказал Кисе. Руки снова заскользили по груди Аомине. И как бы он ни пытался не думать, чьи — не получалось. Пальцы Кисе были жестче и грубее, хотя двигались с той же осторожностью, что и пальцы Мии. От ключиц к ребрам. И снова вверх к ключицам. Мия оторвалась от его губ, выпрямилась — взгляда Аомине не разобрал за опущенными ресницами — и опять опустилась перед ним на колени. Взяла член в рот до самого основания. Аомине охнул, едва не кончив. — Не торопись, — предупредил Кисе, больно сжав его плечо. — Не разочаровывай Мию, — засмеялся он, и смех у него был пьяным и каким-то… обжигающим. А ведь они выпили совсем немного. Аомине глубоко вздохнул, успокаиваясь — как мог. — Да кто тут сдержится. — Не было даже смысла притворяться. Понятно, почему эта девчонка сама выбирает, с кем ей целоваться. С такими умениями она наверняка половиной банды крутит, как хочет. Может, и Кисе с ней… Да, наверняка. — Подумай о чем-нибудь неприятном. В голове мелькнул образ — светлая-светлая комната и белая рубашка инспектора Ханамии. — Ну спасибо, — прохрипел Аомине. — Я как раз собирался до завтра о неприятном не думать. И вообще — не думать. За этим и пришел. Мия выпустила член изо рта и скопировала ухмылку Кисе. Эти двое друг друга стоили. — Не думать? Это мы легко устроим. Она сдержала свое обещание. Остаток дня Аомине запомнил только в ощущениях: как ее губы скользят по коже, пальцы ласкают тело, кубики льда оставляют обжигающий след и голос Кисе шепчет в ухо то пошлости, то необидные насмешки. И если Кисе рассчитывал переманить Аомине к себе, он знал, на что ставить. Переходите на темную сторону, у нас самые лучшие шлюхи.