Миура

Касамацу позвал его в южную галерею, значит, не злился, хотя Мия уже наверняка рассказала ему про вечер с копом. Кисе замедлил шаги, сгоняя с лица довольную улыбку. Для себя он уже взвесил все за и против. Это оказалось легко, список «против» состоял только из одного пункта: чертов коп был слишком упрям. Но Кисе видел, что зацепил его. Двери в застекленную галерею были раздвинуты. Солнце клонилось к земле, и его косые лучи подсвечивали золотом полированные деревянные панели — в комнате почти не было других украшений, кроме нескольких свитков с цитатами из «Бусидо». Телевизор на глухой стене странным образом вписывался в обстановку, возможно, благодаря застывшим на вогнутом экране фигурам с поднятыми мечами. Опять «Игрок». Сколько раз можно смотреть это старье. Перед сидящим на подушках Касамацу стояло блюдо с нарезанными яблоками и грушами. Тонкий сладкий запах наполнял комнату. Кисе постучал по двери, и Касамацу обернулся. Остановил фильм. — Заходи, — поднимаясь с подушек, он поманил Кисе пальцами. Не злится, но взбучку даст — для порядка. Так и вышло. Едва Кисе достаточно приблизился, Касамацу схватил его за лацкан пиджака, наклоняя к себе. — Что ты вчера устроил? Кисе положил ему руку на запястье успокаивающим жестом. — Я все просчитал. Касамацу недоверчиво прищурился. Ну да, продуманностью действий Кисе не славился никогда, больше полагался на инстинкт. Кураж. В этот раз было так же, он чувствовал свою удачу, свой счастливый шанс, но, чтобы убедить Касамацу, требовались аргументы. — Ты же понимаешь, просто так коп ко мне не пришел бы. Что-то у них там происходит такое, что ему не по себе. — Если там не по себе даже тамошнему копу, от Миуры тем более стоит держаться подальше. Пережди. В словах Касамацу была большая доля истины, но если признать ее — можно возвращаться в клуб и никуда не ехать сегодня вечером. И потерять свой шанс. — Упустим момент, когда можно заполучить самое интересное. — Это был не совсем тот аргумент, которым можно было убедить Касамацу — деньги и прибыль никогда не стояли для него на первом месте. В отличие от безопасности клана. — Я не буду делать резких движений. Мне просто нужен свой человек на месте для информации. — Обещаешь? Кисе кивнул — уверенно — и широко улыбнулся, скрывая беспокойство. Впервые за много лет работы на Касамацу он лгал, чтобы обойти прямой приказ босса. Как же это, оказывается, мерзко. Не потому что Кисе не умел лгать — прекрасно умел, весьма талантливо вживаясь в образ, как актер на сцене, — просто Касамацу, не будучи дураком, так умел доверять своим людям, что хотелось соответствовать. Какой бы богатой ни была Миура, она того не стоила, — думал Кисе, выводя машину на тридцать четвертое шоссе. Но если Такеучи-гуми будут в ней первыми, то территория клана расширится, а значит, Кисе сможет подняться в иерархии на ступень выше. Не говорить всей правды себе было легче, чем Касамацу. Дом Аомине Кисе представлял себе не таким. Продажный коп должен жить в полупустой неуютной квартире с видом на океан, а не в этом… Кисе силился придумать что-то язвительное, но вскоре сдался: Аомине жил в аккуратном белом домике с кованым забором и ровным рядом цветов вдоль дорожки. Что тут можно еще придумать? Никто не может быть ироничнее жизни. Кисе проехал мимо дома с выключенными фарами, остановился на уже закрывшейся заправке в паре кварталов от него и вернулся пешком. Караулить Аомине на улице было опасно — это не центр Йокогамы, где не обратят внимание на скучающего прохожего, — и он наудачу толкнул кованую дверцу. Открыто. И правда, чего еще ждать. Тихий маленький город — люди не боятся никого, кроме местной полиции. Можно все держать нараспашку: только чокнутый полезет в дом к копу. Замок на входной двери тоже был символический, такие сто лет уже никто не использует. Кисе прошел по темному коридору к четкому прямоугольнику света впереди и оказался в кухне. Крошки на столе, хорошо заметные в свете соседского фонаря, пустая чашка с темной мутью на дне. За окном во дворе — старое корявое дерево. Холодильник. Кисе заглянул внутрь и ухмыльнулся. Да, вот это уже больше похоже на правду: две бутылки воды, три — пива, четверть засохшего лимона, кетчуп, упаковка яиц с февральским штампом. Рядом с ухом раздался щелчок, и тут же виска коснулось что-то холодное. — Не двигайся, — голос был ничуть не теплее дула пистолета. Блядь. Кисе разрешил себе на секунду испугаться — чтобы в следующий раз не забывать об осторожности. Этот чертов коп умел двигаться совершенно бесшумно. И он мог выстрелить, даже зная, что это Кисе к нему пробрался. — Я в гости, — беспечным тоном сказал Кисе. — Я тебя не звал. — После вчерашнего… — Заткнись и не двигайся. — Аомине отступил назад. — Закрой холодильник и медленно подними руки. Кисе послушался. — Оружие? — Ничего нет. Аомине помолчал, наверное, рассматривая его силуэт на фоне окна. — Сними пиджак. Недоверие немного задело, но, кажется, даже комментировать приказы было опасно — за годы, проведенные на улице и в переговорных якудза, Кисе научился такое чувствовать. Он бросил пиджак на стол и снова поднял руки. — Теперь повернись. Руки не опускай. — Тебе не кажется, что это уже слишком? Масляно блестящий в свете фонаря ствол качнулся. — Расстегни ремень и брюки. Итальянская шерсть брюк была достаточно тонкой, чтобы и без этого можно было разобрать, что ни в кармане, ни у лодыжки оружия нет. Может, чертов коп плохо видит в сумерках? — раздраженно подумал Кисе. Как же. Не удерживаемые ремнем брюки упали на пол — не шагнешь. Аомине и так стоял на безопасном расстоянии, а теперь до него и вовсе не добраться. И чувствовал себя в спущенных штанах Кисе крайне глупо. — Теперь рубашку. — Под ней-то ты что рассчитываешь найти? Вопрос был риторический, но Аомине, пусть и не сразу, но ответил: — Татуировку. Голос смягчился, и вроде бы теперь Кисе не грозила пуля в голову при любом неверном движении. — Татуировку? — Да. Ее описания не было в твоем досье. — После того, как мне ее сделали, я больше не попадался. Кисе прищурился, пытаясь разглядеть Аомине, но за порогом кухни было слишком темно. Пистолет и руки видно, лицо — нет. — Покажешь? Это уже не было приказом — Аомине просил. И Кисе слышал в его голосе не праздное любопытство: Аомине нужно было знать, что вытатуировано на спине у Кисе. Нужно настолько, что у него пропало желание убивать. Настроение Аомине изменилось, сейчас Кисе мог бы повернуться к нему спиной, одеться и уйти. И поэтому он начал расстегивать пуговицы, спокойно, будто на приеме у врача — только пальцы немного дрожали, но, наверное, в полутьме это было незаметно. Когда черная рубашка легла поверх пиджака, Кисе вдруг пришло в голову, что вся эта сцена куда больше похожа на стриптиз. Можно было бы игриво качнуть бедрами и превратить ее в шутку, но не хотелось перебивать настроение, созданное просьбой. Он развел руки в стороны и неловко повернулся, путаясь в брюках, чтобы на спину попал свет из окна. — Киёхимэ, — узнал изображение Аомине. Кисе снова не услышал шагов, но почувствовал обнаженной спиной движение воздуха. Аомине долго ничего не говорил, и Кисе тоже не хотелось — пусть смотрит. Любые слова — насмешка или удивление — сейчас будут лишними, мастер, сделавший татуировку сказал все за него. Нельзя обманывать любовь. Предашь, сбежишь — я тебя где угодно найду, хоть в монастыре, хоть на том свете. Взгляд ощутимо гладил — плечи, руки, поясницу. Захотелось увидеть, с каким выражением лица Аомине рассматривает рисунок, и Кисе повернул голову. Тут же между лопаток ткнулось холодное дуло. — Не шевелись. — И снова это не было ни приказом, ни угрозой. Аомине просто хотел досмотреть. Холодное прикосновение поползло вниз, вдоль позвоночника, очертило петлю над левой ягодицей там, где мастер изобразил изогнутый драконий хвост. И дальше — обозначая черную речную волну. А ведь Аомине так и не поставил пистолет снова на предохранитель. Кисе неровно выдохнул. Ему не было страшно, но понимание — случиться может что угодно, и он не полностью контролирует ситуацию, — заставляло кровь стучать в висках. Металл медленно, но согревался, и Кисе прогнулся, подставляясь под его ласку, и все-таки повернул голову, чтобы увидеть Аомине — тот, кажется, был теперь слишком увлечен. Лица не было видно, свет из окна давал разглядеть только висок, серебряный от испарины. Кисе облизал губы. — Нравится? Замерев на мгновение, Аомине поднял взгляд — свет отразился в склере. Дуло двинулось по спине вверх, задержалось у седьмого позвонка, царапнуло шею и, наконец, ткнулось Кисе в висок. А Аомине подался вперед, прижимаясь к спине, касаясь щекой щеки Кисе. — Если ты выстрелишь сейчас, то вышибешь мозги не только мне, — усмехнулся Кисе. Это было нелегко — все внимание сосредоточилось на напирающем сзади сильном, непривычно твердом теле. Коп был наглый и горячий. — Это будет лучшим выходом. Аомине тяжело вздохнул. Дуло сместилось, надавливая на скулу и заставляя Кисе еще сильнее повернуть голову, и губы Аомине коснулись его губ. Даже если бы чертов коп выстрелил, это не было бы так разрушительно. Кисе словно выжгло воздух в легких, выбило все мысли и вскипятило кровь. Когда вернулась способность воспринимать окружающий мир, Кисе осознал, что целует Аомине в ответ, а тот все теснее прижимается к спине. И что вот это ощущение между ягодиц — это его член. И что у самого Кисе тоже стоит, и кончить просто необходимо. Но не раньше, чем… Кисе завел руку за спину, нашел руку Аомине и притянул ее к своему паху. Двинул бедрами навстречу раскрытой ладони, а потом подался назад. Аомине оторвался от его губ, с какой-то растерянностью выдыхая: — Твою мать… Пистолет скользнул вниз и уперся в шею под подбородком, заставляя Кисе запрокинуть голову. Ладонь Аомине, лежащая на члене, сжалась, и большой палец погладил головку сквозь мягкий хлопок трусов. Слишком неуверенно. — Сильнее, — попросил Кисе, тяжело сглатывая, и почувствовал, как зубы сжимаются на его шее. Отпечатки останутся, — мелькнула мысль, — не просто засос, а отчетливые следы резцов. — Сильнее. Горло перехватывало так, что с трудом удавалось втянуть воздух. Ладонь на члене доставляла боль и удовольствие, и в глазах темнело от нехватки кислорода. Интересно, насколько легко спускается триггер, — отстраненно подумал Кисе и провалился в оргазм, чувствуя, как сзади содрогается Аомине. Он очнулся, лежа грудью на обеденном столе. Сверху наваливался Аомине, дышащий тяжело, будто после марафонской дистанции. Кисе ткнул его локтем в ребра. — Слезь. Тихо матерясь, Аомине поднялся и шагнул прочь. Кажется, стукнулся обо что-то. Кисе уперся локтями в столешницу и нашел в себе силы встать тоже. В голове была полная пустота, в теле — одновременно легкость и слабость, как после прыжка с заклинившим парашютом и запаской, чудом раскрывшейся в последний момент. Пистолет лежал на столе. Стандартный полицейский «Глок». Кисе взял его в руки и осторожно поставил на предохранитель. Положил обратно — пальцы неохотно расстались с его успокаивающей тяжестью. — Нужно было тебя пристрелить, — глухо раздалось за спиной. — Ты упустил момент, — Кисе, не оборачиваясь, пожал плечами. — Что теперь? — Не знаю. — Аомине, пошатываясь, прошел мимо него к холодильнику. — Пива хочешь? И яичницу на завтрак, если те яйца еще не стухли. Кисе нагнулся за брюками. — Я за рулем. — Хотя одну можно. Или полторы. — Одолжи трусы? Аомине вздохнул и наклонил голову, должно быть, рассматривая мокрое пятно на своих брюках. Вряд ли в этом освещении его видно. И почему им не пришло в голову включить свет? — Идем, — Аомине кивнул головой в сторону выхода. — Я тоже переоденусь. Когда его спина скрылась в темном коридоре, Кисе подобрал свою одежду и пошел за ним. В голове все еще было пусто. И хорошо бы так оно и оставалось некоторое время — пока он не вернется в Йокогаму. Пива и пустоты хватило на сорок восемь минут — четыре четверти баскетбольного матча.