Миура

Морита пришпилил к пробковой доске список телефонных разговоров медсестры. Звонки между восемью вечера и семью утра были выделены ядовито-розовым маркером. Их было четыре штуки: в половине девятого, длиной девятнадцать минут, без пятнадцати полночь — десятиминутный, в шесть пятнадцать — совсем короткий, видимо, вместо будильника, и, наконец, в семь двадцать один — получасовой. О чем можно столько трепаться? И зачем использовать этот дурацкий розовый маркер? Глаза же режет. В отличие от Мориты Аомине похвастаться было нечем. В этот раз отслеживать записи с камер наблюдения пришлось ему — и нифига. Машину поймали несколько раз на трассе и в городе, но человека за рулем разглядеть было невозможно ни на одном из кадров. Как будто убийца подготовился и проверил расположение всех камер на своем пути заранее. Глаза чесались. Лучше уж тупо обходить дома вокруг стоянки в надежде, что кто-то выглянул в два или три часа ночи на улицу, чем бесконечно вглядываться в экран, но коллеги из Атами предложили свою помощь — так торопились выставить чужаков со своей территории. Самое дурацкое, просмотр записей не отвлекал от проблем. До прошлой недели Аомине был мастером в искусстве давить неприятные мысли в зародыше, а теперь не получалось. Возможно, дело в том, что он сам не мог решить, хочет он думать о Кисе или нет. Хочет вспоминать тот вечер и Кисе в своем доме или же стереть все из головы. — Аомине, — Имаёши остановился рядом с ним и уселся на край стола. Сейчас еще работы подкинет, подумал Аомине, глядя на него снизу вверх. С этого ракурса улыбка Имаёши казалась еще более мерзкой. — Надо будет просмотреть записи с нашей станции. — Зачем? — Смотрите, — Имаёши обвел взглядом команду. — Убийца приехал в Миуру — сделаем это отправной точкой. Потом пересел на машину Куроды. На ней приехал в Атами. Отрабатывать версию, что наш убийца из Атами, мне пока кажется потерей времени. Поэтому… — Он сделал паузу. Позер. — Ему надо было вернуться в Йокогаму, — буркнул Аомине. — Или в Мияношиту. А до этого ему надо было как-то оказаться в Миуре. И мы вернулись к началу. Отсюда следует, что по крайней мере один раз он должен был нашей станцией воспользоваться: или приезжая в ночь убийства, или после него, чтобы забрать машину. — Он мог вызвать эвакуатор, — предположил Морита. — Прекрасная мысль, думаю, тебе надо ее проверить. — Имаёши кивнул и продолжил: — Если предположить, что это госпожа Курода, то окно возможностей, чтобы воспользоваться поездом, у нее достаточно узкое. Суса отсмотрит записи в Мияношите, а Аомине — на нашей стороне. С братом сложнее и дольше, потому что алиби его проверить непросто, но я этим займусь, попробую выяснить, кто в Йокогаме сейчас организовывает бои. Если нам повезет, эти организаторы даже не откажутся поговорить. А если не повезет, то Аомине застрянет перед экраном навечно. Но ведь не у одного Имаёши есть контакты в Йокогаме. Кисе вполне может про подпольные бои узнать, и ему будет легче разговорить организаторов. Хотя это еще вопрос, захочет ли он сам общаться с Аомине. И можно ли считать везением, если захочет. Чутье подсказывало — нельзя. Делать этого точно не стоило, но Аомине будто несло вперед океанским течением. Наверное, так чувствуют себя персонажи фильмов ужасов: знают, что остаться ночью на кладбище, где промышляет маньяк — плохая идея; понимают, что лучше не ходить в одиночку в лес, где уже нашли несколько трупов, и все равно идут. Он смотрел на экран телефона, слышал гудки набора, и ему казалось — это происходит не с ним. Это кино. Или сон. Значит, нет смысла даже пытаться что-то изменить — сценарий уже написан. Кисе долго не брал трубку. Интересно, чего ему стоило так беззаботно сказать: — Привет. — Привет. Можем встретиться? Надо кое-что спросить. — Что? Предлог даже самому Аомине казался надуманным, и если сказать Кисе все сразу, он мог и не приехать. — Не по телефону. — Я не потащусь в Миуру в это время непонятно зачем. В прошлый раз ему это «непонятно зачем» не помешало. Во всяком случае, они так и не поговорили об этом. Аомине помнил то ненормальное спокойствие, с которым они смотрели баскетбол, и Кисе даже что-то комментировал и вполне по делу. В баскетболе он разбирался. Но не из-за него он приезжал в Миуру, блядь. — Я в Йокогаме. В парке Умино, рядом с лодочной стоянкой. — Она же закрыта после восьми? — Не совсем. Сторож просто передвигает шлагбаум, но запора на нем нет. В трубке послышался странный звук, будто Кисе проглотил слишком большой кусок чего-то. Аомине решил — сейчас повесит трубку, но после нескольких секунд молчания тот сказал: — Буду через полчаса. Он отключился, а Аомине уткнулся лбом в рулевое колесо. За полчаса, наверное, можно придумать внятное объяснение, зачем ему понадобилась эта встреча, но в голове было пусто. И вообще это все происходило не с ним. Времени Аомине не засекал, но по внутреннему ощущению прошло минут пятнадцать, когда пустую стоянку осветили фары. Машина Кисе не остановилась рядом, проехала дальше — в самую темную часть парковки, куда не доходил свет фонаря, а высокие деревья закрывали узкий полумесяц. Сам Аомине припарковался как раз на видном месте, чтобы у Кисе не возникло ненужных подозрений. У него и так наверняка хватает разных мыслей. Аомине вышел из машины, громко хлопнул дверцей и, сунув руки в карманы куртки, медленно пошел к «Мерседесу» Кисе, почти неразличимому в темноте. Сердце колотилось, как ненормальное. Зря он, наверное, все затеял. Он остановился перед «Мерседесом», и Кисе только тогда открыл дверь, а потом выбрался из машины. Аомине не мог толком разглядеть его лицо, но по одежде понял, что тот приехал с какого-то официального сборища — в деловом костюме и доверху застегнутой белой рубашке с галстуком. — Спасибо, что приехал, — сказал Аомине чуть хриплым от долгого молчания голосом. — Мне нужно с тобой поговорить… Не об этом! Идиот. Решил же, что вообще не будет упоминать случившееся, как будто ничего не было. И спалился на первой фразе! — Ну вот, — со странной интонацией сказал Кисе, опираясь задницей о крыло «Мерседеса». — А я-то ждал тебя с цветами. — Что? — Аомине был настолько выбит из колеи, что на юмор реагировать не мог. — Ничего, — вздохнул Кисе. — Сигарету? А, ты же не куришь. Он щелкнул зажигалкой, наклонив голову, и крошечный огонек осветил на мгновение его лицо и пальцы. Аомине облизал пересохшие губы и выругался про себя. — Я по делу, — мрачно сказал он. — То расследование, о котором я тебе говорил. — И что с ним? Кисе держался с настороженностью, которой раньше не было. И Аомине вдруг разозлился — в конце концов, это не его вина была в том, что произошло у него на кухне. Не только его вина. Кисе сам стонал, как оглашенный, и руку на свою ширинку потянул сам, и… Черт. — Подозреваемый говорит, что у него есть алиби, но мы не можем его подтвердить. — Так в чем проблема? Значит, врет. — Система работает по-другому. Не он врет, а мы должны доказать его вину. Опровергнуть алиби и все такое. Презумпция невиновности. — Презумпция, — с выражением повторил Кисе, затягиваясь сигаретой. Аомине никак не мог понять, о чем он думает. — И я чем могу помочь? — Не знаю, — честно признался Аомине. — Но я… мы хватаемся за любой шанс. Он, в смысле, брат Куроды, убитого, утверждает, что был с женой на нелегальных боях в районе портовых складов. Сам понимаешь, объявления о таких на афишах не публикуют. Выйти через местную полицию на организаторов… Ну, сам понимаешь. Начальство не хочет никого вмешивать. А своих связей у нас в Йокогаме не хватает. Кисе хмыкнул, бросил окурок под ноги и раздавил каблуком ботинка — наверняка, родного брата тех, в которых стер ноги, бегая за водителем Куроды. Классный был день. — А я, значит, твоя связь в Йокогаме. Аомине дернул щекой и впервые ему стало смешно — они действительно поменялись ролями. Кисе наверняка хотел его купить, чтобы у него был свой человек в Миуре, а в итоге они стоят в пустом ночном парке и содействия просит Аомине. — Если откажешься, я пойму, — сказал Аомине. Прозвучало слишком заезженно, будто из какого-то плохого фильма. Пришлось разбавить насмешкой: — Если портовые склады — не твой уровень. — Не наглей, коп. Ответ Кисе и его голос резанули по ушам — так он с Аомине еще не говорил. С другими — наверное; скорее всего, эти другие и знали его таким. Холодным, высокомерным и жестким. Аомине молча пожал плечами, признавая этого нового Кисе, и еще глубже засунул руки в карманы. Кисе стоял в паре шагов от него — близко, и эту близость Аомине ощущал остро. Почти болезненно. А внутри ныло и дергало — слишком далеко. Они простояли в молчании недолго, минуты три, но Аомине прочувствовал каждую секунду. — Я дам тебе телефон… Нет, лучше он сам позвонит. Завтра. Спросишь насчет своего алиби. Кисе вздохнул, будто удивляясь сам себе, и поежился. Вечер выдался прохладным, а с озера дул ветер, пронизывающий и совсем не весенний. — Спасибо, — сказал Аомине. — Буду должен. — Ты мне и так кругом должен, — усмехнулся Кисе. — Будешь возражать? Аомине мог, но потом вспомнил все — задержание, погубленные ботинки, Мию, — и снова пожал плечами. Кисе был взвинчен, хотя и пытался это не показывать. И вряд ли только из-за того, что случилось на кухне Аомине. — Не буду. И спрашивать, что у тебя случилось не буду. Не скажешь. Кисе удивленно посмотрел на него — глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть его лицо, — и спросил: — Тебе что, мало того, что мы практически трахнулись? Хотя-я.. Нет, мы просто трахнулись. У Аомине кровь прилила к щекам. Блядь. Ведь поклялся об этом не говорить! — Хочешь сказать, что это тебя так травмировало? Судя по тому, что было в клубе… — Он многозначительно замолчал. В памяти всплыла путаница прикосновений: Кисе, Мия, снова Кисе. — Ладно, ты прав. Меня это… Это просто херня какая-то. — Кисе потянулся было к карману пиджака, наверное, за сигаретами, но отдернул руку. — Тяжелый день. Аомине довольно хорошо представлял себе, что могло сделать тяжелым день якудзы. Оставалось надеяться, что никто не умер. — Все из-за вас, — продолжил вдруг Кисе, расслабленно покрутив шеей. — Из-за сраных копов. — Что, близко подобрались? — Очень. Целый вечер пьют в клубе и пользуют шлюх. Вот оно что. Аомине поморщился, как будто завоняло дерьмом, а Кисе понимающе хмыкнул. Он точно понимал больше, чем было сказано, — и про Аомине тоже. — Когда-нибудь тебя посадят, — пообещал Аомине, ни на грош не веря собственным словам. — И тебя, — в тон ему откликнулся Кисе. — Охуенное у нас будущее. — Тебя на дольше. Они захохотали одновременно — сорвались, словно напряжение лопнуло, как чрезмерно натянутая струна. Смех лучше мордобоя, успел подумал Аомине, когда Кисе потянулся к нему, ухватив ладонью за затылок. Его лицо оказалось очень близко, и в следующий миг горячие твердые губы накрыли губы Аомине. Кисе был прав, это херня какая-то. Они целовались жадно, сталкиваясь зубами и носами, звуки получались непристойными даже на вкус Аомине, язык Кисе был горьким из-за выкуренной сигареты, а руки — цепкими и быстрыми. Аомине стало жарко и тесно в куртке, одежда мешала — Кисе рванул воротник его рубашки, царапнув кожу ногтями. Боль отрезвила, но не настолько, чтобы Аомине разорвал поцелуй. — Сука, — шепнул ему в рот Кисе, и верхняя пуговица рубашки полетела на асфальт. — Ну ты и сука. Аомине оттолкнул его, схватив за лацканы пиджака, и так и держал — на расстоянии вытянутых рук, тяжело дышащего, распаленного. Адреналиновый наркоман, вспомнил он, хренов наркоман. — Что? — Кисе не сопротивлялся. Ждал. — В машине. Будет удобнее. Кисе снова захохотал, хрипло и громко — особенно для тишины ночного парка. И отступил — руки Аомине больше не держали его пиджак, — чтобы открыть заднюю дверь. Потом получилась заминка — они оба не слишком хорошо представляли, что делать в автомобиле с парнем. Аомине мог бы уложить Кисе на мягкое кожаное сидение, но тот явно не собирался раздвигать ноги и виснуть у него на шее. Кисе бросил на него черный в темноте взгляд и сел на сидение, потянув Аомине за собой. Начинать целоваться снова оказалось труднее — это уже не был порыв. Они потянулись вперед с настороженностью держащих друг друга на мушке стрелков. И целовались медленно. Аомине чувствовал, как язык Кисе скользит по его деснам, изучая каждый изгиб. Горечи уже не было — или Аомине больше не чувствовал сигаретного привкуса. — Хорошо, — шепнул Кисе, отрываясь от его рта, и Аомине подвинулся, позволяя ему усесться на колено. Из-за своего роста Кисе почти сложился пополам, обхватывая Аомине руками, — и вокруг не стало ничего, кроме него. Они снова целовались, голодно и тягуче, Кисе стащил с себя пиджак, неловко заламывая руки назад, и принялся за куртку Аомине. Галстук путался между ними — Аомине намотал его на кулак, притягивая Кисе еще ближе. В тот же момент пальцы Кисе сжались на его ширинке. Черт. — Расстегни, — сказал Кисе, расслабил хватку, и Аомине, выдохнув, попытался справиться с ширинкой. Повезло: трусы не застряли в молнии, пуговица поддалась, и он застонал в голос, когда Кисе погладил высвобожденный член. Его штаны тоже пришлось расстегивать Аомине — он был слишком увлечен. Не то чтобы Аомине был против. У него в глазах темнело от того, как Кисе дрочил ему, то быстрее, то медленнее, размазывая по стволу смазку. — Давай! — Кисе дернул бедрами, почти свалившись с колена Аомине. — У тебя хренов тесный костюм, — прохрипел Аомине. — И хренова тесная машина. В моей было бы удобнее. — В следующий раз приеду на лимузине, — язвительно ответил Кисе и тут же застонал: Аомине добрался до его члена. Слишком хорошо. В этот момент Аомине — да они оба, наверное, — окончательно съехали с катушек. Снова было, как тогда, на кухне, — сумасшедшая близость и чужое тело, ставшее частью твоего. Аомине кончил, когда Кисе, срываясь на стон, сказал: «Хочу тебе отсосать». Через пять минут они стояли около машины, Аомине застегивал джинсы, а Кисе, не озаботившись даже толком подтянуть штаны, курил. Ноги были как ватные. — Серьезно? Кисе задумчиво посмотрел, как Аомине непослушными пальцами пытался совладать с пуговицей — джинсы и рубашка были мокрыми, на ночном ветру влажная ткань становилась ледяной, — и затянулся, ничего не сказав. — Отсосал бы? Кисе сделал еще затяжку прежде, чем ответил. У Аомине каждый раз ёкало в груди, когда он подносил сигарету ко рту. — Да. Еще раз — сердце пропустило удар. — Раз уж мы зашли так далеко, — продолжил Кисе, глядя на чернильно-черное небо. — То зачем останавливаться. Но пока они могли остановиться, Аомине это чувствовал. Знал точно. Что будет дальше — нет. Кисе наверняка понимал это тоже. Из-за этого, отчасти, с ним было так легко сблизиться: ему не надо ничего объяснять. Оказывается, у полицейского и якудза может быть слишком много общего. — Тебе никогда не хотелось вернуться к нормальной жизни? Выпуская дым, Кисе откинул голову назад, и кончики его волос скользнули по торчащему белому воротнику. — Что именно в моей жизни тебе кажется ненормальным? — То, что приходится нарушать закон? — И что в этом ненормального? — Страдают другие люди. — Какое мне дело до каких-то других людей, — Кисе пожал плечами. — Я им ничем не обязан. Он посмотрел на Аомине недоуменно, как будто действительно не видел в этом ничего особенного. Похоже, Аомине поторопился с выводами. Было то, очевидное для полицейского Аомине, чего якудза Кисе понять не мог, Правда, не обязательно то же самое было бы очевидно для полицейского Вакамацу. Или Сакурая. Или даже Имаёши, если на то пошло. Пепел с сигареты упал на чуть помятые брюки, и Кисе небрежно смахнул его пальцами. — Мне пора. — Кисе оттолкнулся от капота. — Не звони мне больше. Аомине пообещал себе, что не будет. Красные габаритные огни «Мерседеса» вспыхнули за поворотом и растворились в потоке машин на трассе, а он все сидел в своей машине с выключенным двигателем и пытался придумать, что же сказать Ханамии и когда. Наверное, будет лучше дождаться конца расследования.