Миура

— Я приеду, — сказал Кисе. — Будь дома. Ответом было молчание, и он прикурил, дожидаясь, пока Аомине решит, что делать и говорить. Правда, это все равно было неважно. — Не стоит, — напряженно произнес Аомине, и от его голоса у Кисе пересохло в горле. Ну, или от сигареты. Купил слишком крепкие. — Будь дома, — повторил он и затянулся. — Ты меня не понял, что ли? — Теперь это была злость. И страх — Кисе его чувствовал. Он болел тем же. — Все изменилось. Тебе нельзя в Миуру. — Я тебя понял. Я приеду. Кисе отключил телефон и докурил, гадая, станет ли Аомине перезванивать. Он стоял в проулке у заднего входа в клуб — рядом воняли контейнеры с мусором, на стенах наползали друг на друга граффити разной степени непристойности, а в кадке с чахлой пальмой, оставленной тут умирать, скопилась груда окурков. Аомине не перезвонил. Было жарко и душно, рубашка под пиджаком пропотела, и Кисе мучительно захотелось переодеться. В гардеробе, где оставляли свои вещи работники, личные ящики не закрывали. Кисе повезло на втором — три выстиранных и даже выглаженных футболки лежали аккуратной стопкой. Сойдет. Пиджак и влажная рубашка полетели на пол, футболка — Кисе не выбирал, взял ту, что лежала сверху — оказалась слегка великовата в талии и узка в плечах, но на это было плевать. Хватало того, что татуировку она закрыла. Пистолет пришлось сунуть под сиденье. В Миуру Кисе въехал на закате, когда солнце тяжело нависло над горизонтом, делая тени бесконечно длинными и густыми. В мае ночь приходит поздно, но улицы уже сейчас были пустыми, как будто в девять вечера всему городу давали команду спать. И все равно стоило бы подождать темноты, но нетерпеливое, голодное чувство внутри диктовало свое: Кисе бросил машину на знакомой стоянке и пошел к дому Аомине, не скрываясь. Звонить в дверной звонок не пришлось — дверь распахнулась, едва Кисе поднялся на крыльцо. — Псих, — сказал Аомине, позволяя ему пройти. — Нам нельзя тут разговаривать. — А где можно? Они стояли в тесной прихожей, и Кисе вело просто от того, что Аомине был на расстоянии вытянутой руки. — Давай в машине. — Аомине оглянулся, будто раздумывая, что взять с собой. — Твоей. Он уже был обут в кроссовки, словно ждал Кисе все это время прямо в прихожей. Схватил ветровку с капюшоном, сунул в карман ключи и телефон, сначала отключив звук, — Кисе следил за его движениями настороженно и жадно, не в силах отвести взгляд. По пути к стоянке они не обменялись ни словом, только Аомине легко поклонился какой-то бабульке, гулявшей с мелкой лохматой собакой. Больше они никого не встретили. — Я должен сразу предупредить, — первым прервал молчание Аомине, когда они уселись в «Мерседес» Кисе. — Все хреново. Ты… Короче, из-за меня тебя втянули в очень грязную игру. Значит, пьяный, бахвалящийся Итоэ не врал. — Ты работаешь на… против своих? Аомине бросил на него подозрительный и удивленный взгляд. — Давай прокатимся. Нечего сидеть, привлекая внимание. Кисе послушно завел мотор и вырулил со стоянки. Город он знал плохо, поэтому просто поехал по самой широкой улице. — Так что? На кого ты работаешь? Аомине — в сумерках его лицо казалось очень темным — отвернулся, глядя на проносящиеся мимо дома. Кисе начинало раздражать его молчание. — Ни на кого, — сказал, наконец, Аомине. — С чего ты вообще так решил? — С того, что пьяный полицейский урод вчера хвастался в клубе, что полиция зацепила в Миуре нужного человека. Городок сейчас на слуху. — Твою мать, — почти простонал Аомине, и Кисе на мгновение отвлекся от дороги, бросив на него взгляд. Кажется, он на самом деле был вне себя. — Ну? — Не работаю я ни на кого, — огрызнулся Аомине. — Сверни. Это дорога в порт, нехрен туда ездить. Кисе было все равно. Он прибавил газу и поехал по указателям, которые вели на трассу. Миура, даже спящая, действовала на него как теплое пиво — хотелось выплюнуть и прополоскать рот. — Ладно, ты не работаешь, — сказал Кисе, когда огни города остались позади. — Что со мной? Насколько меня втянул в твою не-работу? — Ты из-за этого приехал? Тот полицейский назвал мое имя? — Нет! Я из-за тебя, придурка, приехал! Так все-таки ты работаешь? — Блядь, останови где-нибудь. Кисе свернул с трассы на проселочную дорогу — в сгустившейся темноте зеленые поля казались серыми, а небо над ними — черным. Он не стал заезжать далеко, развернулся, проехав по полю, и выключил мотор, глядя на цепочку фонарей над трассой. Аомине по-прежнему молчал, но Кисе чувствовал, что он за ним наблюдает. Как будто по щеке, шее, обнаженной руке скользили длинные волосы — когда над тобой склоняется женщина. Волосы у Аомине были короткими и жесткими, и в них нестерпимо хотелось забраться пальцами. — Я все расскажу, — сказал Аомине и сам провел рукой по волосам. Жест получился нервный и нетерпеливый. — Потому что и тебя это может затронуть. И мне… Мне жаль. Я уж точно не хотел, чтобы в это дерьмо вляпался ты. Кисе молчал, положив руки на руль. На левой блестели два золотых перстня, подходившие под костюм, но не под застиранную белую футболку. — На меня вышли люди из Службы внутренних расследований. Им, конечно, нужен не я, а добыча покрупнее, и вот на нее я и должен был вывести. Дать показания на хозя… На Широгане и Харасаву. И других, тут все повязаны. — И тебе есть, о чем рассказать. — Есть. — Аомине ухмыльнулся. — На мне трупов нет, но знаю я достаточно, чтобы Харасава присел до конца жизни, а Широгане… Ну, ему бы тоже не поздоровилось. Кисе, когда готовил свою «атаку» на Миуру, изучил досье на многих более-менее значимых горожан. Про Харасаву в открытых источниках было только хорошее, в полузакрытых — пара намеков на некие тайны, не больше. Про трупы точно никто не заговаривал. Хотя догадаться было несложно. — И я бы сказал, — неожиданно признался Аомине. Почти с тоской. — Ты даже представить себе не можешь, с каким удовольствием я бы разворошил это осиное гнездо. — Но есть много «но»? — спросил Кисе и сам удивился не то сочувствию, не то пониманию, звучавшему в его словах. — Очень много. Я отказался от сотрудничества. Значит, Итоэ все-таки врал? Кисе вдруг стало холодно — из-за кондиционера и легкой футболки, — и он открыл дверь. В машину ворвался душистый теплый воздух и хор каких-то насекомых. Для цикад вроде бы рано, отстраненно подумал Кисе и потер озябшие предплечья. Аомине сдавленно вздохнул и сел ровнее. — И меня попытались шантажировать, — глухо сказал он. — Подсказать, чем? Если речь шла о грязной игре, в которую тянули Кисе… — Они знают о нас? — Да. — Аомине помолчал и добавил: — Мне показали фотографии, там оба раза, когда мы… ты понял. На них хорошо различимы лица, не ошибешься. И твоя татуировка тоже. По спине пробежал холодок, будто очерчивая линии изогнутого драконьего хвоста прекрасной девы. — Кисе… Это для тебя серьезная угроза? — Волнуешься? — мрачно спросил Кисе и повернулся к Аомине всем телом. — За тобой, значит, следили? — Да, и очень профессионально. Иначе бы я заметил. Я потом нашел жучки в машине и доме, но, наверняка, не все. — Дерьмо. Аомине кивнул, и до Кисе дошло, отчего он так на него смотрел. Это был взгляд, полный вины. Ну, не идиотизм ли? Кисе подался вперед, притягивая Аомине к себе — гладкая ткань его ветровки скользила в пальцах, а тот застыл истуканом, придурок, — и прижался губами к его плотно сжатому рту. Это был как нырок в озеро в жаркий день. Аомине ответил не сразу, но с теми же облегчением и жаждой — обхватил Кисе поперек спины и больно, почти кусая, впился в губы. — Интересно, сейчас тоже следят? — сдавленно рассмеялся Кисе, когда Аомине на секунду от него оторвался, удобнее устраиваясь на сидении. — Черт, хотел бы я увидеть эти снимки. — Ты охренительно получился, — невнятно сказал Аомине и снова втянул его в поцелуй. Через три минуты задыхающийся Кисе оттолкнул его, чтобы спросить: — Ты собирался мне обо всем рассказать, а? — Нет. — Аомине тяжело дышал, а его улыбка стала как в тот день, когда они бегали по Йокогаме в поисках свидетеля, — широкой и хищной. — Ты же запретил мне звонить. — Ты… — Я приехал бы. Завтра. В твой клуб. Кисе выдохнул не пригодившееся ругательство и снова его поцеловал. Руки Аомине забрались под футболку, и Кисе хотелось расслабиться и отдаться его беспорядочным ласкам. Аомине то с силой проводил ладонями по напряженному телу, то еле-еле касался кожи, заставляя Кисе изнывать от желания большего. Ладони Аомине были теплыми и жесткими, и их — только их — было мало. — Я бы трахнулся с тобой нормально, — будто в ответ его мыслям пробормотал Аомине. — И чтобы ты отсосал, как обещал. Кисе не обещал, но возражать не стал — слишком шумело в голове. Потом — резко, ледяным дождем среди тихого теплого вечера окатила мысль. — Ты, блядь, говоришь, будто прощаешься, — сказал он, отталкивая Аомине. Глаза у того были, как под кокаином. — Я не… — Аомине стряхивал с себя возбуждение почти ощутимо: помотал головой, провел ладонью по шее, пару раз глубоко вздохнул. — Слушай, я хочу, чтобы ты не лез в это все еще глубже, хватит того, что у них есть фотографии. Что с тобой сделают твои боссы, если узнают? Кисе пожал плечами. — Если это не будет касаться дел клана, то ничего. Ну, набью морду каким-нибудь самым громким… тем, которые будут про пидоров орать. Касамацу скажет, что так и знал — я плохо кончу. — А если все-таки заденет клан? — Я разберусь, — холодно сказал Кисе. — Снимками такого рода можно шантажировать, если боится тот, кто на снимке. Я не боюсь и не вижу, чем это может угрожать клану. Подумаешь, трахаюсь с полицейским. Скорее всего, бывшим, — добавил он, внимательно глядя на Аомине. Тот вздрогнул и вяло улыбнулся. Все действительно было хреново. — И тем более, если трахаюсь со своим. Аомине недоуменно прищурился, а потом широко открыл глаза. Понял. — Ты предлагаешь мне?.. — Ты впишешься, — ухмыльнулся Кисе. — Ты даже понравился Касамацу, а это много значит. Набьем тебе дракона или, там, богиню Канон. И, в принципе, тебе почти не придется менять род занятий. Это была хорошая шутка, но Аомине не засмеялся. — Я бы даже и ушел к вам, — сказал он и вот тут уже улыбнулся, криво и невесело. — Если бы меня не угораздило родиться в Миуре. Она не отпустит. Цепочка огней над трассой соединяла Миуру и Йокагаму, как вена или артерия, — и машины летели из города в город, смешивая их кровь. Кисе не видел особой разницы, где жить или умирать. Вернее, смерть и даже жизнь в Миуре его совершенно не прельщали. — Это твой шанс выбраться из этого болота. — Кисе смотрел в лобовое стекло, как по шоссе ползет грузовик. — Это очень вонючее болото. А в Йокогаме ты будешь под защитой клана, пусть только попробуют к нам сунуться. — Ты не понимаешь, — сказал Аомине. — Если бы я мог уйти, то давно бы ушел. — Ты идиот? Раньше тебе ничего не угрожало. Что будет с тобой, если снимки окажутся у твоих? Аомине скрестил руки на груди, глядя куда-то вдаль, на огни шоссе. — Не думаю, что окажутся. Меня подставлять просто нет смысла. Они же полиция, в конце концов, не якудза… Прости. Им легче найти того, кто поддастся на шантаж. — Блядь, Аомине. Вчера в моем клубе пил новый заместитель начальника полиции префектуры. Ты все еще веришь в честных полицейских?! — Я, блядь, надеюсь, что у них достаточно честности, чтобы не отправить меня на убой! Кисе вздрогнул, хотя примерно этого и ожидал. — То есть тебя убьют, если фотографии окажутся у твоих боссов? — Могут, — сквозь зубы сказал Аомине. — Но… Я выпутаюсь. А тебе лучше держаться подальше, чтобы мне не мешать. — Я, значит, мешаю. — Кисе почувствовал, как в лицо бросилась краска. Снова стало жарко — от ярости. — Чему? Твоим гениальным планам? Это которые «они же полиция, они меня не подставят»? Или «я что-нибудь придумаю, если все-таки мудаки из Отдела внутренних расследований сдадут тебя с потрохами»? — Я сам разберусь! — рявкнул Аомине. — У меня тут родители, блядь. Сацуки. Я, понимаешь, я не могу подставить их! — Какая еще Сацуки? — Кисе не смог не спросить, женское имя было как взмах обнаженного лезвия. — Друг. — Аомине даже ухмыльнулся, хотя все еще тяжело дышал. — Настоящий. Кисе подумал, что спрашивать, спит ли он с этой Сацуки — унизительно, и отвернулся, глядя на уходящее в темноту поле. Ревность и гнев клубились внутри огненным коктейлем, и словно бы вся усталость последних дней упала на его плечи. Аомине должен был согласиться уйти с ним. — Пора возвращаться, — сказал Аомине, и Кисе послушно завел мотор. Хлопнул дверью, отсекая их от безмятежной весенней ночи. Обратно они ехали снова в тишине: Кисе злился и метался между желанием запихнуть Аомине в багажник и отвезти в Йокогаму и обидой. Да пусть его хоть убьют! Сбросят в океан, как тот труп. Поделом будет! Еще был страх, от которого холодели пальцы.. — Поехали со мной, — сказал он, останавливаясь в квартале от дома Аомине. Голос звучал глухо и раздраженно. — Никто ничего не сделает твоим старикам, это же… Ты сам говорил, что они не якудза. Аварийка мигала, вспыхивали на мгновение желтым листья какого-то куста. — Они хуже. — Аомине потянулся к нему, но замер, будто не решаясь. — Те, которые из Миуры — гораздо хуже. Кисе хотелось сказать тысячу слов — о том, что Аомине тем более дурак, псих, каких мало, и что он поможет ему, иначе все пойдет в пизду, — но за него все сделала злость. — Тогда вали отсюда. Громко хлопнула дверь, загудел мотор, и одинокая фигура у края дороги потерялась в темноте. Кисе гнал так, словно за ним была погоня. Он пронесся по пустой Миуре — на хорошо освещенных, чистых улицах ему всего несколько раз встретились машины — и вылетел на куда более оживленную трассу. Тут пришлось петлять — Кисе обгонял огромные трейлеры и грузовики, сигналил легковушкам, требуя уступить дорогу. Там, где шоссе шло вдоль железнодорожных путей, он попытался обогнать поезд. Безуспешно, конечно, но дело было не в этом. Скорость не приносила облегчения. Когда зазвонил телефон, Кисе чуть не потерял управление — мысль о том, что это Аомине, оглушила, как взрыв. Он справился, но на экране высветились совсем не те цифры. Разочарование ударило болью и новым приступом злости. Кисе остановился на заправке, купил бутылку воды — продавец шарахнулся от него, едва не забыв забрать деньги. Ночь по-прежнему была нежной и безветренной, на небе сияли россыпью звезды, которых никогда не различишь в мегаполисе. Тишину нарушали только машины, но их было немного. До Йокогамы оставалось ехать полчаса. Кисе сделал пару глотков и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Ночь. Звезды. Проехал маленький «Ниссан». Тихо. Бутылка в руке опасно хрустнула, когда он сжал ее слишком сильно, и тогда Кисе просто вылил из нее воду — прямо на асфальт, подставив под струю левую руку. Потом вытер лицо — щеки и лоб стали мокрыми, в голове чуть прояснилось. Ровно настолько, чтобы Кисе сел за руль, развернулся и поехал обратно в Миуру. Их разговор был не закончен. Эта ночь только на вид безмятежна, думал Кисе, давя на газ все сильнее, на самом деле — это ночь перемен. Первой переменой оказался фонарь около дома Аомине. Он не горел, хотя Кисе точно помнил, что в сумерках тот начинал светиться мягким желтоватым светом. Это могло ничего не значить, но кровь похолодела, а сердце застучало чаще. Может, стоило припарковать машину прямо здесь, а не в конце улицы... Хорошо, пистолет Кисе взял. Щелкнул предохранителем, толкая приоткрытую дверь в сад, засаженный пахучими белыми цветами. Прошел к дому — медленно, прислушиваясь к звукам вокруг. Где-то недалеко заработал мотор, машина сорвалась с места. Кисе замер. В окнах дома света тоже не было. Может, стоило бы сначала позвонить? Сердце колотилось, как сумасшедшее. Кисе поднялся на крыльцо — открытая нараспашку дверь зияла черным провалом. Он осторожно шагнул в темноту и включил свет. В прихожей все было по-прежнему. В зеркале отразилось лицо Кисе — бледное и напряженное. Волосы некрасиво прилипли ко лбу. В доме стояла гробовая тишина. И Кисе ее не нарушил, не закричал, срываясь на вой — молча обхватил ладонью горло, давясь невыплеснутыми ужасом и болью. Пистолет в руке дрожал, и он опустил руку, чувствуя, как тело ломает страшная слабость. Шагнуть к Аомине он не мог. К мертвому Аомине. Тело — без головы, Кисе не сразу это понял, — лежало на полу, крови было много, очень много. Кисе глухо застонал, глядя на скрюченные смуглые пальцы и дешевый металлический браслет часов. Он не сразу смог поднять взгляд на голову, а когда все-таки сделал это, уже не в силах был отвести глаза. Убийца оставил ее на журнальном столике — страшную, слепую, измазанную кровью. Кисе стоял и смотрел на нее, чувствуя, как постепенно цепенеет тело, словно холодный серый камень сначала поглощает ступни, потом сковывает колени, добирается до кончиков пальцев. Только стук упавшего пистолета заставил его вернуться к жизни. Кисе сделал шаг, мучительный, болезненный, выворачивающий кости из суставов. И еще. И еще, пока руки не дотянулись до головы. Тогда Кисе поднял ее — черную от крови и невыносимо тяжелую, будто налитую свинцом. Он держал ее на вытянутых руках, глядя в закрытые глаза. На скуле чернела ссадина. И на лбу. Короткие волосы мокро топорщились над ушами. Губа разбита. Нос сломан. Нельзя чувствовать такую пустоту от смерти всего одного человека. Густая вязкая капля бесшумно упала на пол, и Кисе прижал голову Аомине к своему животу. Он не успел. Живот скрутило, и Кисе опустился на пол, в липкое и мокрое. Он не успел, — эта мысль сложилась в мозгу и прогнать ее было невозможно. Кисе повторял и повторял про себя эти три слова, пока они не слились в одно и не приобрели отдельный неделимый смысл. Только когда за окном стало совсем светло, тело инстинктивно вздрогнуло, напоминая: если его найдут тут, он не отвертится. И, повинуясь инстинкту, Кисе поднялся на ноги. Его качнуло. Как бы там ни было, он не должен достаться этим тварям. И Аомине не должен был. Если бы Кисе успел. Пистолет был уликой. Не оставлять, — настаивали рефлексы, и Кисе сунул его за пояс. Ему самому было безразлично. Входная дверь. Дверь уже была открыта, когда он вошел, значит следов нет. На улице еще не видно никого. Аккуратные заборчики, подстриженные кусты — Кисе ступил на проезжую часть, и у него закружилась голова от того, насколько нормально и тихо тут все выглядело. Надо уходить быстрее. Медленно переставляя ноги, Кисе пошел туда, где, как ему помнилось, он оставил машину. Второй поворот направо, кажется. Может, третий? Какое тут все одинаковое. После пятого или шестого поворота Кисе уже не мог сказать, где находится. Дорога пошла вниз, закладывая новую петлю, и среди одинаковых домиков блеснула стеклянная крыша. Хоть что-то другое… Человек в форме появился из-за поворота неожиданно. Взгляд Кисе скользнул по тяжелым ботинкам, темно-синим брюкам, голубой рубашке с длинным рукавом. «Окада» — было написано на планке над нагрудным карманом. Человек застыл перед Кисе каменной статуей — глаза широко распахнулись и восковая желтизна покрыла лицо. Губы шевельнулись, будто он пытался что-то сказать, но Кисе услышал только хрип. Что за идиот. Кисе покачал головой, и человек отмер. Нелепо взмахнув руками, он принялся шарить ладонями вдоль форменного ремня. Неловко, будто пьяный. Можно было бы ему помочь, если бы он не был одной из тех тварей. Кисе достал пистолет из-за пояса и выстрелил. Круглая черная дырочка появилась как раз посередине нагрудного кармана, и человек в форме перестал нелепо шевелиться — его шатнуло, и медленно, как в кино, он начал заваливаться назад. А Кисе пошел дальше. Здание со стеклянной крышей оказалось полицейской будкой. Как удачно. У входа стоял велосипед — ни к чему не пристегнутый. Цепь с замком просто висела на раме. Тихий, маленький город, — оскалился Кисе, толкая тонкую дверь. Он не стучал, но стоило переступить порог, двое полицейских повернулись к нему, и лица их застыли совершенно одинаковыми выражениями. Что это они все в статуи превращаются? Кисе опустил взгляд. Ну кровь, подумаешь. Пистолет в руке — обычное дело. А… Голова. Из-за нее, наверное. Кисе улыбнулся полицейским и выстрелил дважды.