Миура

Проснулся Аомине как от толчка, и не сразу понял, где находится. Свет из иллюминатора падал на изголовье дивана, как раз туда, где была голова — щеку жарил солнечный луч. Было страшно — и Аомине потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, почему. Животное, инстинктивное чувство заставило подскочить, оглядываясь, и сжать кулаки, словно для боя. В каюте — он чувствовал мягкое покачивание пола под ногами — было тихо, и, успокаиваясь, Аомине медленно сел, спустив ноги на пушистый ковер. В бедро уперлось что-то твердое, и пришлось подвинуться, чтобы достать втиснувшийся между сиденьем и спинкой пистолет. Хорошо, он вчера поставил его на предохранитель. Хватило соображения после безумной ночи. На смену ей пришел безумный день. Аомине встал и, пошатываясь, побрел туда, где по его расчетам должен был быть туалет. Кажется, на кораблях он называется «гальюн». Кажется, на «Павлонии» он должен быть из золота. Хотя нет. Широгане слишком благороден. У аристократов изысканные вкусы. Скрутило Аомине уже в туалете — он проблевался в самый обычный унитаз, и стало легче. В зеркале отразилось бледное лицо, испачканное чем-то около уха… Кровь. Аомине растер в пальцах темно-коричневую корочку и включил воду, чтобы умыться. Кровь не вызвала эмоций, кажется, все ушло вместе с вчерашним обедом. Или завтраком. Или Аомине все еще до конца не осознал то, что случилось. — Не бери ничего из дома, даже оружие. Я дам тебе незасвеченный ствол, — сказал Имаёши, сидевший в его гостиной на диване. Рядом лежал телефон, и Аомине, онемевший от неожиданности, достал свой — на нем было ровно пятнадцать неотвеченных вызовов. У Имаёши были так сжаты и без того узкие губы, что возражать ему Аомине не стал. Из соседней комнаты вышла — почти выбежала — Сацуки и, странно всхлипнув, бросилась ему на шею. В последний раз она так делала… Да никогда она так не делала. Обняла и Аомине обнял ее в ответ. Почувствовал, как быстро стучит ее сердце. — Что происходит? — растерянно спросил он, прижимая Сацуки к себе. Имаёши на них не смотрел, хмурился, будто решая, что делать. — Тебе надо уходить, — вместо него сказала Сацуки, и только тогда Аомине понял, что она одета в те тряпки, которые обычно носила в лаборатории. Волосы были аккуратно собраны под зеленой шапочкой, на руках — перчатки. На Имаёши тоже были перчатки. — Тебя… Широгане отдал приказ тебя убить. Аомине вздрогнул и сжал Сацуки еще сильнее, наверное, ей было больно, но она молчала. И даже не плакала. — Я должен тебя убить, — подал голос Имаёши и поднял на лоб очки. Так он выглядел усталым и совершенно обычным. Не как убийца. — И ты?.. — хрипло спросил Аомине, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. Так сходят с ума: и не остается ничего, за что можно зацепиться, сохраняя равновесие в собственной жизни. Землетрясение в десять баллов разрушило все, что было. Цунами накрыло жизнь Аомине Дайки, бесчестного копа из Миуры. Кисе. Вот Кисе мог бы его удержать. — Я не хочу никого убивать. — Имаёши снова сдвинул очки на нос, и к нему вернулся почти обычный вид. — Но, поскольку, если я этого не сделаю, убьют меня, сам понимаешь… — Имаёши! Сацуки — кстати, почему тут Сацуки? Откуда она знает? Она тоже в опасности?! — вырвалась из рук Аомине и повернулась к Имаёши, смотревшему теперь на нее, а не на Аомине. У него иногда бывал такой взгляд, когда он на смотрел на Сацуки и только на нее, — как будто никого больше не видит. — Надо торопиться. Глупая мысль «Сацуки тоже хочет меня убить?» утонула среди других — обрывистых, тревожных, яростных. Имаёши же сказал, что даст ему пистолет… — Ты права. Аомине, если бы ты не вернулся до полуночи, я точно бы тебя убил. Почему ты не отвечал? Сацуки тоже глянула на Аомине, вопросительно подняв брови. — Друг… приезжал, — выдавил из себя Аомине, лихорадочно соображая, что Имаёши должен быть в курсе. Скорее всего, именно из-за фотографий его и приговорили: их обоих. Аомине — на смерть, Имаёши — на убийство. — Твой якудза? — буднично спросил Имаёши и, дождавшись кивка, добавил: — Я так и знал, что ты плохо кончишь. — Ты влюбился? — Сацуки даже улыбнулась, как будто в любви к ебанутому бандиту было что-то хорошее. Да и не любовь это. Что-то другое, от чего ком в горле и хочется, чтобы Кисе вернулся. — Я не… Он уехал, думаю, с ним все. И не надо его втягивать. — Совсем не втягивать не получится, — покачал головой Имаёши. — Я видел снимки. После ваших… хм... занятий тут будет полно его отпечатков. — Я не хочу, чтобы он… — Да ничего с ним не будет. Отмажется. Даже если всплывет в расследовании, прямых улик не будет, а Широгане не станет продавливать эту версию. Якудза из Йокогамы, если заняться им серьезно, придется впутывать полицию Города, а это нам совсем ни к чему. — И тебе? — Аомине грызли подозрения, но голова уже работала хорошо. — Мне особенно. — Имаёши остро и неприятно улыбнулся. — Потому что, спасая тебя, я подставляюсь сам. Так что не надейся, твое убийство останется нераскрытым. — И черт с ним. Имаёши, есть проблема. Я думаю, в доме остались жучки. Ну, кроме тех, которые я убрал. Аомине огляделся, словно пытаясь угадать, где они еще могут быть. Его взгляд упал на черный целлофановый мешок, аккуратно пристроенный около стены, — очень знакомый, в такие упаковывают трупы. — Я поставил заглушку, — сказал Имаёши и добавил, заметив, куда пялится Аомине: — Умаялся, пока тащил его сюда. Мертвецы невероятно тяжелые. — Кто это? — спросил Аомине, чувствуя, как на лбу выступает пот. Он казался себе актером в сюрреалистическом спектакле, причем, сценарий ему дать забыли, да и на роль определили, не интересуясь его мнением. — Это ... Помнишь, я отправил тебя разбираться с трупом Куроды в порт? Когда его только нашли? — Ты задержался из-за аварии, — кинул Аомине. — Помню. Имаёши встал с дивана и подошел к мешку. — Так вот, знакомься. Это его грузовик разбился, а он провалялся в больнице все эти недели, но медицина, увы, не всесильна. Он умер сегодня утром. Очень, надо сказать, вовремя. — Вовремя для чего? Ты хочешь выдать какой-то труп за меня? Я думал, ты просто дашь мне сбежать. Да кто поверит… — Тихо! Смотри. Вжикнула молния, зашелестел целлофан, Сацуки судорожно вздохнула, беря Аомине за руку. Через тонкий латекс перчаток чувствовалось, как холодны ее руки. Покойник был похож. Не настолько, чтобы Аомине стало жутко, но смуглая кожа, рост и сложение — полнее, чем нужно, но не слишком — подходили для аферы, задуманной Имаёши. Из-за больничной робы он выглядел нелепо и страшно. Аомине присел на корточки, разглядывая мертвое лицо — синяки на коже маскировали черты, глаза были закрыты… Черт. — Выколем, — равнодушно сказал Имаёши, когда Аомине приоткрыл мертвому веко. — Твоя смерть должна быть устрашающей, так что можно не стесняться. А ему, — он кивнул на труп, — уже все равно. Официально его кремировали два часа назад, а прах отдали вдове. — Надо сломать нос, — сказал Аомине, поднимаясь. — И что делать с отпечатками? С кровью? Блядь, и я не представляю, что будет с моими стариками, когда они придут опознавать это. Труп — еще целый — казался в гостиной инородным предметом. Вот диван, на котором Аомине любит валяться и смотреть под пиво древние боевики, вот журнальный столик с поцарапанной столешницей — как раз под размер коробки с пиццей, а вот — мертвец в целлофане. Мама не должна это видеть. Отец… Нет. — Я позабочусь обо всем. И не дам им смотреть, — сказала Сацуки. — Потом придумаешь, что делать дальше. — Исчезнуть, — подал голос Имаёши, расстегивавший мешок до конца. Он снял пиджак и под белой рубашкой было заметно, что он не такой костлявый, как кажется. — А сейчас — не трепать языком, а работать. У нас очень мало времени. — Широгане не станет мстить моим родителям? — спросил Аомине, помогая вытащить труп. Тот действительно был тяжелым. — Нет. — Имаёши поднял труп за ноги, и они понесли его в центр гостиной. Сацуки убрала мешок в дорожную сумку — у Аомине такой не было. — Он не из таких. Скорее, назначит им пенсию за погибшего от рук якудза сына. — Ясно. — Говорить об этом сейчас было лишним. Руки начинали дрожать. — Черт, как ты его сюда затащил? За домом наблюдают. Ну, раньше же наблюдали. — Загнал свою машину прямо в твой гараж. Номера, если тебя это интересует, снял. И, кажется, стукнул немного о твою, но не важно. Надеюсь, ты завещал мне приличную сумму. Аомине сдавленно хмыкнул — смеяться он не мог, но и нервничать еще больше не получалось. Жалюзи в гостиной были тщательно закрыты, с улицы будет трудно определить даже горит ли в доме свет. — Что теперь? — Раздевайся. Аомине кивнул и стал снимать ветровку. Стянул часы и бросил Имаёши — тот поймал, пренебрежительно поднял брови, рассмотрев марку, и тут же надел на запястье трупа. Футболку натягивали вместе — окостеневшие конечности мешали, Аомине злился и чувствовал, как по спине от напряжения стекает капля пота. Было душно — то ли от жары, то ли от напряжения. Имаёши тоже тяжело дышал и неслышно ругался, просовывая мертвую голову в горловину футболки. — Я принесу тебе что-нибудь надеть, — сказала Сацуки и скрылась в спальне. Аомине услышал звук открывающегося шкафа. — У тебя есть деньги? Наличные? — Немного. — Аомине снял штаны и с сомнением посмотрел на трусы. Имаёши покачал головой. — И трусы возьми, в выдвижном ящике. Сацуки вернулась с ворохом одежды: пока Аомине натягивал джинсы и футболку — черные, в таких только и убегать от убийц, — Имаёши одевал труп. — А что потом? — спросил Аомине, застегивая ширинку. — Ты вывезешь меня из города? Без документов я далеко не уеду. — Я думал, ты захочешь рвануть к своему дружку. — Имаёши вытер тыльной стороной ладони лоб. — У якудза не будет проблем с фальшивками. — Он предлагал. Кисе. — Точно, Кисе. Все вспоминал, как его зовут. Это же тот, которого ты задержал в баре Юмасумы? Вроде все было не так давно — сумбурное задержание, вымотавший душу допрос, — а, кажется, прошла вечность. — Да, — сказал Аомине, глядя, как Имаёши перебирает ножи, которые Сацуки успела принести из кухни. Она все время выходила из гостиной, и Аомине знал почему. На полу расползалось вязкое темное пятно, затекая между половиц и пачкая одетую на мертвеца одежду. — Он… Он нормальный. Имаёши бросил на него быстрый и понимающий взгляд. — Как бы то ни было, тебе лучше уехать к нему. Насколько он в курсе твоих проблем? — Он узнал… — Имаёши надо было рассказать о том, из-за чего приезжал Кисе. Если Аомине хотел когда-нибудь вернуться в Миуру. — Слушай, у него в Йокогаме есть клуб. Они там… ну, окучивали новое начальство префектуры. Зама. И тот выдал информацию, что в Городе уже готовятся «съесть» Миуру. Не знаю подробностей, но, видимо, они уверены, что у них тут есть человек, который всех сдаст. Я, то есть. — Ну, ты-то теперь не сдашь, — философски заметил Имаёши и метким ударом сломал трупу нос — бронзовая статуэтка Будды, доставшаяся Аомине от предыдущих хозяев, наконец на что-то сгодилась. — Хорошо, я понял. Я в курсе, кто под нас копает. Аомине не стал расспрашивать о том, что и откуда знал Имаёши. Уродовать труп казалось куда более безопасным занятием. Хотя и отвратительным. Даже сейчас в ушах стояло тошнотворное чавканье и хруст, с которым голова отделялась от туловища. В каюте роскошной яхты — мебель из отливающего красным дерева, расшитое шелковыми цветами покрывало на двуспальной кровати, шторы в тон, закрывающие иллюминатор, — Аомине снова замутило, как от запаха несвежей крови, и он лег, стараясь дышать медленно и глубоко. Паника — это последнее, что сейчас нужно. В каюте пахло близким морем и еле-еле — какой-то химией. Когда ночью — на востоке небо едва начинало сереть — он оказался на яхте Широгане, Имаёши сказал что-то вроде «тебя здесь искать не будут, но, если найдут, сделай одолжение — застрелись сам». Имаёши вообще говорил много и казался проще и циничнее, чем обычно. Такому Имаёши было легче довериться — хотя у Аомине не было выбора, если он хотел выжить. А он хотел. Еще как. Надо добраться до Йокогамы. Черт, он вел себя, как дурак, когда Кисе злился и звал его к себе. Выпутается он, блядь. Никто не будет его подставлять под смертельную угрозу, блядь. У Кисе, когда он злится, светлеют глаза, а на виске едва заметно набухает вена. И когда он трахается — тоже. Аомине потер ладонью лоб и сел на кровати — тошнота отступила. Если бы у него был телефон, он бы обязательно позвонил сейчас Кисе. Хорошо, что Имаёши велел оставить сотовый в доме, предварительно удалив его и Сацуки звонки. Аомине удалил и все звонки Кисе — их было не так много. Если подумать, у них с Кисе было мало времени вместе. Несколько встреч, секс и ночь, когда Кисе предложил ему уйти с ним. Времени всегда не хватает. Аомине тяжело — тело ломило, как после аттестации на полигоне, — встал с кровати и побрел осматривать яхту. Все равно надо было чем-то заняться. Пистолет, который ему дал Имаёши, оттягивал карман — было неудобно, но портупея осталась на трупе. И вся жизнь осталась где-то там, за бортом покачивающейся на волнах яхты. Думать об этом было страшно — так мог бы чувствовать себя новорожденный, оказавшийся в новом неизвестном мире. Аомине собирался в этом мире выжить. Яхта была не слишком большой — всего метров пятнадцать в длину, такой можно управлять в одиночку. В рубке Аомине задержался, рассматривая приборную панель, и даже нашел ключ зажигания, безбоязненно оставленный болтаться на цепочке, — «Павлонию» Широгане приобрел лет десять назад, по крайней мере, именно столько Аомине помнил ее черный силуэт в порту. Тогда еще «бесключевая» система была не в ходу. Аомине уже давно подумывал купить себе катер. Что-нибудь простое, чтобы мотаться на рыбалку, когда все достанет. Пальцы легко пробежались по рычагам и кнопкам — пожалуй, управлять ею не сложнее, чем рыбацким катером дяди — в честь его «Жареного кальмара» Аомине назвал бы свой. Половину детства Аомине провел на палубе, ему даже разрешали держать штурвал в хорошую погоду при спокойном океане. «Жареный кальмар-2» стал бы продолжателем славных традиций. А эта яхта… Аомине на мгновение закрыл глаза, представляя, как уходит в открытые воды, далеко от чертовой Миуры и трупа в доме, который больше уже не его. В борт ударила волна, и Аомине мотнул головой, усмиряя воображение. Он сбежит, но по-другому. В небольшую кухню-столовую — стол, два кожаных дивана, несколько полок и холодильник — Аомине только заглянул, даже в холодильник не полез. Голода не было, при мысли о еде в горле горячо и едко плескалась тошнота. Аомине списал это на стресс, как и показавшееся холодным утро — он замерз до мурашек. Пришлось надеть найденную в рубке спецовку — чуть коротковатую, но чистую и теплую. Солнце довольно высоко стояло над горизонтом, порт уже давно проснулся, но марина мирно дремала — владельцам яхт нет нужды отправляться чуть свет за морскими тварями. Аомине приоткрыл дверь, впуская внутрь яхты теплый воздух и запах водорослей. Порт от них чистили, но солоноватый, тяжелый дух в нем стоял всегда. Солнце и привычный портовый гомон, доносившийся издалека, успокаивали. Аомине сидел на ступеньке, спрятавшись от внимательных взглядов, и, прислонившись к стене, пытался согреться. Наверное, он даже задремал, потому что в первый момент показалось, что выстрелы ему приснились. Но только в первый момент. Почти сразу завизжали полицейские сирены, кто-то закричал, и крик разрастался, становясь то многоголосым, то сливаясь во что-то одно, полное страха и шока. И снова выстрелы. Неужели за ним пришли?! Имаёши проиграл?.. Аомине достал пистолет, сглотнул, пытаясь избавиться от сухости в горле. Шум не приближался, и Аомине рискнул подняться на палубу — из иллюминаторов ничего не было видно. Он ждал выстрела каждую секунду, наверное, он был хорошей мишенью… Но полицейские целились в другого. Аомине видел это как во сне: полицейские машины на пустой набережной, мертвые тела, Харасава, которому подают мегафон. Кисе, стоящий на одном колене за баком с водой. — Вам некуда деваться. Единственный выход — сложить оружие и выйти с поднятыми руками, тогда закон проявит снисхождение. Кисе посмеялся — зло и понимающе. Рядом с ним лежало что-то круглое и темное. И его одежда была красной от крови. Аомине, сняв пистолет с предохранителя, в первый раз в жизни попросил помощи у божественных сил, кем бы они ни были. Духи океана, Будда или Иисус. Переговоры шли к тому, к чему и должны были. Кисе сошел с ума, думал Аомине, сошел с ума, сошел с ума… Когда он встал навстречу Харасаве, Аомине едва не закричал. Когда он упал, Аомине закричал — только его никто не услышал. Но Кисе был жив. Пока — откатился, зажимая ладонью плечо. Харасава вытянул руку с пистолетом: он стоял к Аомине вполоборота, спина хорошо просматривалась. Аомине успел первым. Это было как в замедленной съемке: спусковой крючок поддается нажатию, пальцы будто немеют, Харасава замирает — и падает на Кисе. Аомине целился в затылок. Попал. Он сам не понял, как оказался за перилами, на деревянном настиле, а Кисе уже бежал к нему, прижимая к себе что-то черное — Аомине не сразу сообразил, что это бронежилет. Полицейский. Рядом просвистела пуля, и это словно привело время в порядок: секунды побежали, разгоняясь, Кисе уже был метрах в десяти, на набережной судорожно выла сирена и кто-то кричал, зло и громко. Сейчас они опомнятся, определят, откуда стреляли, и тогда… Аомине бросился назад, на палубу — надо было успеть отвязать канат, он и успел. Как раз тогда Кисе тяжело прыгнул — почти упал рядом и замер, не поднимаясь. Он смотрел на Аомине снизу вверх и молчал, но от его взгляда у Аомине поднялись дыбом волосы на затылке. — Уплываем нахрен, — сказал он, давя рвущиеся из груди слова. Обо всем остальном можно будет поговорить потом. Сейчас — в рубку и надеяться, что бензина в баке достаточно. Что он вообще есть. Все другие мысли ушли на второй план — Аомине действовал быстро и безошибочно, мир сузился до нескольких рычагов, датчиков и ключа. Двигатель мягко заработал, передавая вибрацию яхте и людям, вода вспенилась, и «Павлония», разгоняясь, отплыла от марины. Аомине выругался, когда правый борт чуть не задел соседнюю яхту, и выровнял курс — в открытый океан. Наверное, в них стреляли — на марине уже были люди, кто-то целился, кто-то просто стоял — но «Павлония» не зря была яхтой Широгане. Аомине смотрел, как растет скорость, и пытался выдавить из нее все, что можно. Берег становился узкой полосой на горизонте, а полицейских катеров все еще не было видно. Может, Имаёши?.. Он бы мог задержать преследование. Ему нельзя, чтобы их схватили. Минут пять Аомине потратил, чтобы найти, как отключаются маячки. Теперь их вряд ли отследят, разве что будут прочесывать океан на вертолетах. Черт, вот бы связаться с Сацуки или Имаёши, но их нельзя было подставлять. Да и телефона-то не было. Когда берег скрылся из вида, Аомине поменял курс в противоположную Йокогаме сторону и включил автопилот. Нужно добраться до островов, засветиться там издалека, благо, «Павлонию» в окрестных водах знали хорошо, а потом уже можно будет двинуть к Йокогаме. Ну, или решить с Кисе, что и как. Черт! — Кисе? — громко крикнул Аомине, подойдя к открытой двери. Он же остался на палубе, если стреляли, то могли и попасть. Нет, Кисе не из тех, кого легко убить, но он уже ранен, и шальные пули — самые злые. — Кисе! Тот сидел на палубе, привалившись спиной к стене рубки, и осоловело смотрел на ослепительно-голубой океан. Пистолет валялся рядом, а безвольно вытянутая рука была в кровавых потеках — рану на плече он даже не зажал, и она все еще кровоточила. Но у Аомине отлегло от сердца — всего лишь царапина. Пуля прошла по касательной, и на память Кисе останется разве что еще один тонкий шрам. — Кисе. — Аомине сел рядом, но тот даже не повернул голову. Только поднял руку — здоровую — и скованным от усталости движением провел по лицу, размазывая грязь. Может, он плакал. Аомине не видел. — Что это за хрень была? — сипло спросил Кисе, и Аомине снова почувствовал облегчение. В побуревшей от крови футболке, пахнущий, как мясник на скотобойне, с волосами, слипшимися в сосульки, он казался слишком далеким, но слова разрушили чуждость. — Я видел твое тело. Голову. Я ее забрал. Аомине осторожно потянулся и привлек к себе, стараясь не потревожить раненое плечо. Кисе тяжело навалился ему на грудь, скривившись, — кажется, все же от боли, — и взял его за руку — так же осторожно, как Аомине. Как будто тоже не верил и не узнавал — и узнал. Аомине крепко сжал его пальцы. — Я тебе все объясню, — сказал он. — Так надо было, я должен был умереть. Друзья помо… Спасли. Но для Миуры я мертв. Я теперь свободен. — Лучше бы ты сразу согласился уйти со мной. — Кисе устало прикрыл глаза. Даже на веках у него была кровь. — Придурок. Аомине ничего не сказал, что тут скажешь? — Тебя надо перевязать. — Потом он расспросит Кисе про ночь и трупы на набережной. Кажется, цена за свободу оказалась высокой. Но заплатила ее Миура. — Куда мы плывем? — спросил Кисе, с трудом поднимаясь, — Аомине его держал, не давая упасть. — Куда хочешь. Океан слепил глаза солнечными бликами, ветер бил в лицо — смотреть было трудно, но Аомине никак не мог отвести взгляд от горизонта. Кисе выпрямился, ухватив его за предплечье. — За нами погоня? — спросил он, проследив его взгляд. — Я теперь не хочу умирать. Теперь. — Не умрем, — пообещал Аомине, чувствуя то бесстрашие, которое сдвигает горы. — Я, блядь, сдохну, но не умру. Кисе попытался засмеяться, но его отчетливо повело — он покачнулся, хватаясь за Аомине, и заморгал глазами, как будто пытался не уснуть. Сколько он не спал? Что с ним было этой бесконечной ночью? Не спросишь — отрубился. Вниз его пришлось тащить на руках и там уже срезать заскорузлую от крови футболку и перевязывать плечо. Шелковые покрывала в каюте оказались все перемазанными розовой от крови водой. — Ты обещал мне отсосать, — сказал Аомине, разглядывая оставшийся видным участок татуировки на плече. Антибиотик, который нашелся в аптечке, конечно, был не тот, который бы вкололи в клинике, но все же лучше, чем ничего. Пару таблеток Аомине раздавил в порошок ложкой и посыпал облитую итальянской водкой рану перед тем, как бинтовать. Он провел ладонью по лбу Кисе, сдвигая в сторону потемневшие волосы. Для лихорадки — если она начнется, — еще рано. Надо было подниматься в рубку: к сожалению, автопилот от береговой охраны уходить не умеет. В тот момент, когда Аомине перешагнул порог кабины, за спиной раздалось: — Ты мне тоже. Слова у Кисе вышли нечетко, но Аомине, не оборачиваясь, улыбнулся. Жить будет.