Кицунэ в валенках

Уважаемый батюшка, пишет Вам письмо Ваш сын Алексей. Как Ваше здоровьице, любый батюшка, когда ж Вы вернётесь из столицы? Мы по Вам очень скучаем. Марья Ивановна не один платок от горьких слёз своих отстирала и не одну свечку возле иконки Богородицы пожгла: всё молится о том, чтоб Вас Бог сопровождал. Но ещё более прошу я Вас, батюшка… ЗАБЕРИТЕ ЭТУ ПАКОСТЬ, КОТОРУЮ ВЫ ПРИВЕЗЛИ В ПРОШЛЫЙ РАЗ, ИБО МОЧЕНЬКИ НЕТ ТЕРПЕТЬ ЕЁ БЕСОВСКИЕ НАПАДКИ! Пытались пристроить его к хозяйству, только пользы с него, как с рыбы пуха. Огородик наш, тот который Вы сажали для души - песком засыпал, сказал, мол, «сад камней», все кусты смородины, из ягод которых Вы винцо делали, по самую маковку обкромсал, молвит: «Бонсаи».Тьфу, пакость какая-то! Пока этот бес самовар три раза кипятком не обольёт, ложкой по нему не постучит, чёт себе под нос не побормочет - ЧАЮ НЕ ДОЖДЁШЬСЯ! Что касается стряпни, то сие моментально отдается тихим воем в моей душеньке, ибо его чёртовы «суши» из нашего местного пескаря аукались мне ещё три дня моими бдениями возле нужника. Белые льняные простыни, те, которые матушка-покойница берегла, порезал, тварина, и чернилами некие бесовские знаки на них чертит, говорит письмена ихние, «иероглифы». В ХАЛАТЕ бесстыдник ходит, а под халатом ещё халат, а под ним ещё. Штаны отказался надевать напрочь, мол, у него того… ДОСТОИНСТВО НЕ ПОМЕЩАЕТСЯ. И сейчас я не о том, срамном, батюшка, говорю, а о ХВОСТЕ… 1716 ГОД. Солнце едва только-только бросило золотую рябь на верхушки сосен, птицы запели свою утреннюю трель, а крестьянки пошли доить бурёнушек, как в поместье начался дурдом. В прочем, тоже весьма обыденный и знакомый. - Барин совсем головушкой двинулся, - причитали крепостные девки, бегая по двору. – Позовите Марью Ивановну, иначе совсем расшибётся. Но, не смотря на всех их наговоры, сумасшедшим я не был и слабым умом тоже. Неужели нельзя взрослому девятнадцатилетнему парню посидеть на смотровом столбе, по которому обычно гоняют местных мальчишек для высматривания прибывающих гостей. Ну да, в отличие от этих маленьких чумазых тушек, здоровый русоволосый парень в дорогой одёжке выглядел здесь немножко комично, но вполне уместно. Могу ж я, чёрт побери, в своём поместье повисеть на столбе, в конце-то концов. Правда, я там действительно висел больше, чем стоял на прибитых к здоровенному сосновому столбу небольших дощечках. И нет, я туда не без причины под свои-то годики полез, батюшка у меня приезжает, три года его не видел. Письмо пару дней назад пришло, где было указано, что он прибудет к данному дню, так как уже отправился вслед за весточкой. Ох, как же я давно отца не видел! Так соскучился, что вместо того, чтоб какого-нибудь малого наверх отогнать, чтоб не прозевал повозки на горизонте, сам полез. Через час я понял, насколько дурная была эта идея… - Алёшенька, касатик мой, - запричитала моя нянька, выскочив во двор. О-о-о-о-о, а вот и группа поддержки. Девки быстро сообразили, кому надо пожаловаться. Люблю я свою прошлую няньку, она мне на правах родной бабки, только вот, сколько ей не объяснял, что мне уже не пять годков, а почти девятнадцать и я взрослый мужчина, и мне не нужны тёплые носочки, тем более посреди июня, ничего не понимает. - Душенька моя, молю, слазь! – кричала старушка, охая и размахивая руками. Рад бы был, честное слово, рад бы был слезть с этой проклятой деревяшки. Только вот поднимался я сюда на таких возвышенных эмоциях счастья, что не карабкался вверх, а просто взлетал по этим маленьким хилым дощечкам. Но теперь, когда эмоции немножко развеялись, а нужда по-маленькому придавила побольше, обнаружилась одна интересная вещь… Я, кажется, высоты боюсь! Но для дворянина не положено перед крепостными лицом в грязь пасть, потому я гордо, не побоюсь этого слова, ЗАВИСАЛ на столбе. - Уйдите, Марья Ивановна, мне и здесь хорошо, - стараясь придать голосу уверенный тон, прокричал я. Сам я тихо завыл, уж моченьки были на исходе, так по зову природы хотелось. Вид воющего барина, заставил повинтить у виска даже нашего конюха Трофима. Который был дядька весьма весомый, как дорогой французский шкаф, который батюшка пять лет назад в поместье притарабанил, да и такой же многословный как эта мебель. - Мож за топором сбегать? – спросил у моей няньки конюх. Я, услышав такую фразу, нервно хихикнул: видимо решили добить, чтоб не мучился. Но тут Трофим добавил: - Срубим столб, к чёрту лысому? На секундочку выдохнул, но тут сознание посовещалось с разумом и заставило напрячься ещё больше. Это ж если они его подсекут, я в лучшем случае ещё в процессе рубки свалюсь отсюда как спелая груша, а в худшем – упаду вместе с этим бревном. Притом неизвестно, в какой последовательности: я на него или оно на меня. - Алёшенька, ах ты ж Боженька, не рви моё сердечко, что ж ты там делаешь? – не унималась старушка. Я до сих пор пытался переварить перспективу полёта… Ну, и тут сам бес дернул меня за язык, ведь и без того находясь в весьма щепетильной ситуации, решил подшутить: -Помните, давеча, вы из нашего «Пети» суп сварили. Так вот решил немножко за него поработать. На светлую память, так сказать, траурное Ку-ка-ре-кууу-уу-уу… - но тут я резко опомнился и совсем предсмертным хрипом добавил. - Ой, дураааак. Марья Ивановна внимательно присмотрелась ко мне, да как закричит: - Трофим, за секирой! Я чуть со столба не свалился!Лучше бы свалился – меньше проблем было бы. - Не-не-не-не, - замотал головой я из стороны в сторону. – Я кому приказываю, оставить всё как есть. - Не боись, свет мой, - запричитала старушка, улыбаясь мне. – Всё будет хорошо. Мы тебя вылечим: к бабкам-шептухам сводим, травок успокаивающих попьёшь… Ромашечки. Чё-то мне от её улыбки совсем не по себе стало, то ли от того, что сейчас меня весьма «быстро» будут снимать, то ли от того, что вид одинокого переднего зуба тоже был малоприятен. Я нервно сглотнул. - Может, по-тихому разойдёмся, - тихо взмолился я, обнимая бревно как любимую: то бишь руками и ногами, с явным желанием не расставаться. - Ну, а как же. Трофим, руби! Я совсем не заметил, как эта двухметровая орясина подкралась к основанию столба. Да как шваркнет по нему топором! С меня лишь крик вырвался: «Мамочка!». - Трофим, фу, кому говорят, перестань! - закричал я, чуть не теряя сознание, но тут мужичина стукнул по стволу второй раз так, что щепки полетели. - А, маковкина роща, етить твою в коромысло, - я, изловчившись, стащил с ноги сапог с железной подковкой и от души, со всей своей меткостью, швырнул его вниз, попадая прямо по макушке крепостного. Тот лишь зажмурился, помахал головой из стороны в сторону и снова рубанул деревяшку железом. - Ничего, Алешенька, я тебе молитвочку за здравие прочитаю, - неугомонно причитала Марья Ивановна, затягивая молитву. – Скорый в заступлении един Сын Христе, скорое свыше покажи посещение страждущему рабу твоему Алексею, и избави от недуга и горькой болезни… - Уважаемая нянька, - пытаясь не визжать, заявил я. – Если вы сейчас не остановите этого дурака, то молитва обо мне будет начинаться со слов: Прими Боже душу раба своего Алексея, ибо его челяди ты дал ума на всех как одному кузнечику, хотя здесь их больше двадцати. И это я только на глаз прикинул количество тех, кто в данный момент, вместо того чтоб спасать своего хозяина от спятившего конюха и бабки, ну на худой конец, просто заниматься своими обязанностями, повыползали во двор и открыв рты глазели на то, как их барина стрясают со столба как спелую дичку. - Ужас, ну вот что за тёмный народ! – запричитал я от самой глубины души, чувствуя своим тылом, каждый удар Трофима. – Чуть что - сразу за топор! - Так для тебя ж, Алёшенька, стараемся, - вздохнула нянька. – А ты себя своими бесовскими книгами вон куда загнал, всё учишься и учишься, себя не жалеешь. Уберу я их сглаз долой, вон Трофиму отдам… Тут у меня сердце действительно ёкнуло, а перед глазами с ужасом всплыла богатая библиотека, которую ещё моя матушка-покойница бережно собирала, выписывая тома из разных уголков Европы. А ещё всплыло то, что с ними может сделать Трофим, и книги здесь в лучшем случае пойдут в топку, а не вместо лопухового листа. Столько там разной всячины пылиться, ну просто клад знаний. Ну, няньке же не объяснишь, что английский учебник по физике - это не дьявольская рукопись, и там нет никаких инструкций по тому, как призвать его в этот мир, дабы сгубить его окончательно. То же самое и по поводу языков заморских. Ещё к моему чтению на английском и французском, долго, но всё же попривыкли. Но как-то раз, взялся читать книжку по анатомии на латыни, сам не заметил насколько громко и выразительно, в общем, так, что услышала половина поместья. Мои горемыки мне естественно и словечка не молвили о своих беспокойствах на этот счёт. Я просто мирно спокойно вышел за водичкой, а все мои слуги собрались в одну кучу посреди огромной залы, очертили вокруг себя круг мелом (где только взяли), обложились чесноком казенным из кладовок, и сидели гордым бандитским отрядом в обнимку с ВИЛАМИ. Едва их тогда разогнал, трижды поклявшись, что я не Нечистый, а души мне их и задаром не нужны, ибо они давно описаны в документах. Всё ж какой-то умник решил меня святой водой облить для достоверности. Ой, как я тогда отбесился! - Марья Ивановна, что написано пером не вырубишь топором, - усмехнулся я, но тут же вскрикнул от сильного толчка. - Вырубим, - не шибко понимая, о чём речь, заверил меня Трофим. – Не такое рубили! Тут он от всей души замахнулся и ляскнул по стволу так, что он, даже с учётом его погружённости в землю на хорошую сажень, ходуном заходил из стороны в сторону. Я даже пискнуть не успел, как тот мелкий брусочек, на котором была пристроена моя нога, с хрустом надломился, и я с криком съехал по столбу вниз, пересчитывая подбородком все оставшиеся «ступеньки» и приземляясь на конюха. Для Трофима моя тушка была на вес пушинки, и потому он спокойно, перехватив на руки аки барышню, поднёс меня к поместью, водружая на крыльцо. Марья Ивановна, вся в слезах, начала лезть ко мне с объятьями и благодарить бога за то: «Что ДИТЯТКО не пострадало!». Я отмахнулся от всех рукой, потирая челюсть свободной конечностью, и удалился в свои покои сменить рубашку. Марья Ивановна крикнула девок-прислужниц, и они, с тихим хихиканьем, проводили меня да самых покоев, где я уже демонстративно хлопнул дверью перед ехидными носами. Совесть вообще потеряли, за утро чуть не угробили, а ещё и смеются. Нда, при батюшке моём стрункой ходили, хоть он и не зверствовал, но уважение было выше лбов их каменных. Посмотревшись в зеркало, оценил свой подбитый подбородок, и, усмехнувшись, ополоснул лицо водой из кувшина. Накинув на себя новую рубаху, поспешил обратно на крыльцо. Дверь распахнул так, что пришиб сразу пять любопытных носов, которые приточились к моей двери, в надежде подглядеть, что же блаженный барин будет дальше чудить. Но, как звучит народная русская мудрость: Ибо нефиг! Выйдя на улицу, я опёрся о перила, вздыхая. Быстрей бы уже папенька приехал, без него как-то всё наперекосяк. Как Царь-батюшка отправил его в экспедицию по морю, к далёким берегам неизвестного ранее государства, так каждый день приключения. Боже, как мы всем поместьем молились, чтоб он вернулся. Особенно я, ибо моченьки нет справляться с этим тёмным народом. Наконец Бог услышал нашу молитву. Я всех крепостных на ноги поднял ещё со вчерашнего вечера, приказал дом к приезду отца прибрать с пола до потолка, тесто на пироги замесить, огурчиков засолить… - Барин, - окрикнул меня Фёдор, наш дворовой мужик. – Раздобыли, как Вы и просили. Щука. Ох, хороша, мясиста! Всё для Матвея Тимофеевича. Здоровенный мужичина, потряс передо мною «царь-рыбиной» весьма внушительного размера. А потом с прищуром присмотрелся к моему подбитому лику, который начал уже расцветать всеми оттенками синего: - А чаво случилось, барин? – полюбопытствовал Фёдор, с подозрением посматривая на подрубленный столб, а заодно и на Трофима, который с блаженной улыбкой потачивал топор. - Не выспался, - сухо констатировал я, окидывая взглядом рыбий хвост, который касался земли, и это при Федином то росте, с которым он в кухню войти не может не согнувшись. – Тащи кухаркам. Уж больно отец любил это блюдо. Я ради этой щуки мужиков раньше петуха самолично поднял. Опозорившись даже, учитывая то, что поверх ночной рубахи забыл халат накинуть, и влетел в людскую подобно призраку, изрядно напугав челядь. Долго объяснять не пришлось, что от них требовалось, и они охотно ринулись на реку, стараясь для папеньки. В отличие от других помещиков, отец крепостных не тиранил, барщину не драл до последней рубахи, землю не отбирал, девок не портил, да и вообще относился к ним по-человечески. Всегда говорил: «Как ты к кому-то, так и он к тебе». Тут вдалеке показалась повозка, с тройкой вороных коней с бубенчиками. - Едуть!!! - заголосили зоркие дворовые мальчишки, специально посаженные мною на забор и подкупленные сахаром, дабы не пропустили папенькину повозку, ибо с меня уже моя нянька глаз не спускала, чтоб никуда с крыльца не убежал. У меня аж сердце дернулось, встрепенувшись на месте, и заметалось из стороны в сторону. От волнения, совсем по-бабьи пригладил ворот рубахи, но тут же отдернул руку, понимая, насколько смешно выгляжу со стороны. Во дворе перед главными воротами чуть ли не земля задвигалась. Вся прислуга заметалась: мужики покрикивали на малышню, девки кричали на мужиков. Марья Ивановна в спешке пыталась оттереть пятнышко на рушнике, на котором лежал только что выпеченный каравай, который на дрожащих руках держала двенадцатилетняя девчонка с бешеными от волнения глазами. Рядом с ними стоял Фёдор в обнимку со щукой, которую не успел занести на кухню, так как его просто смыло волной прислуги, ринувшейся встречать барина. Крик был такой, словно всех режут. Повозка с бубенцами въехала во двор, следом последовали ещё две с горкой гостинцев. В первой повозке восседал папенька, с вечно серьезным лицом, но через всю серьёзность сегодня просачивалась добродушная улыбка. Я, было, ринулся к нему, но тут передо мной выскочила та самая девчонка с караваем, которую весьма не вовремя подтолкнула к действию Марья Ивановна. Я пытался, как мог, но не успел увернуться от столкновения, и мы вперемешку с малолетней растяпой скатились с лестницы. Каравай катапультировался вперёд, перелетая через толпу прямо папеньке в руки. Но даже это не смогло сравниться с тем, что Фёдор, ринувшись мне на выручку, совершенно забыл про двухметровую щуку, которая весьма легко, не смотря на свою рыбью сущность, улетела в ту же сторону, когда он споткнулся. Во дворе все замерли. Я лежал на земле, пытаясь собрать выбитый из меня об ступеньку дух, сверху, сидя на моей барской тушке, ревела девчонка, рядом на земле сидел Фёдор и пытался понять, куда делась рыба, а отец в это время держал каравай, сверху которого лежала двухметровая тварина в чешуе, от которой отчётливо несло тиной. - А у нас, как я вижу, всё по старому, - усмехнулся родитель, выпивая, вовремя поднесённую моей нянькой, рюмку водки за прибытие. – Ну, вернулся я. По двору прокатился радостный вопль,вперемешку с моим воплем ужаса от того, что по моей белоснежной рубашке,только что одетой, размазали пол-литра соплей. Нет, меня тут точно решили под конец извести. - Папенька, - улыбнулся я, возлегая на земле. - Ну-ка, Алексей, быстро встал! Негоже дворянину, как свинье в грязи валяться! – рявкнул на меня отец. Боже, мёртв буду, от такого баритона – воскресну. Я прямо торшером встал по струнке смирно, бедная девчонка просто повисла на мне, а потом с тихим айканьем свалилась на землю. Родитель твёрдым шагом отмаршировал ко мне и, положив руки на плечи, не сдержал улыбку. - Ну, подрос, орёл, - отец подмигнул Марье Ивановне, которая ответила снисходительным кивком. – Пошли, расскажешь, как у нас тут идут дела. *** Три года я его не видел, ну как можно наговориться за один вечер за все три года, рассказать всё, что было за это время… Оказывается можно, и Марья Ивановна в этом с лихвой справлялась! Мы с отцом только кивали, время от времени, иногда посмеивались. У моей няньки было настолько бурное воображение, что ни один рассказ-байка не был не приукрашен настолько, что любой бы сказочник позавидовал. - …И выловили они из воды водяного, ей-богу. Зело страшный: весь зелёный, с белыми глазами. А он как прыгнет к Кузьмичу; лодку, пакость этакая, утопил, самого чуть к илу не затянул! Что ж делать, Матвей Тимофеевич, с такой нечистью, девки бояться за водой ходить!? Батюшка тихо отсмеялся в пышные усы: - Пить крепостным до ЗЕЛЁНОГО змея запретить! Ну, Алексей, вижу, возмужал ты,пока я там на воде солёной качался в дали от тебя, да и от Анны, матушки твоей, тоже, - отец выдохнул, опрокидывая чарку. Когда уже большинство блюд было съедено, а остальные надкусаны, отец поднялся из-за стола, тем самым заставил встать и меня: – Пошли, Алексей, в кабинет, с глазу на глаз переговорить надо. Марья Ивановна, крикните черни, чтоб стол прибирали, сильно мужиков в честь приезда не поить, завтра с раннего утра подниму, собираться будем. - Как это так? - чуть ли не в один голос вскрикнули я и нянька. – Неужто только приехали и снова уезжаете? - Марья Ивановна, завтра поговорим, - отмахнулся папенька. – Ну, а с тобой, сын, сейчас нужно словечком перекинуться. Я с печалью кинул взгляд на старушку, которая тяжко вздохнула и с понурым видом кликнула прислугу, а сам поплёлся вслед за отцом. Мы молча дошли до кабинета по тускло освещённым коридорам, и как только зашли внутрь и закрыли дверь, я уже не выдержал и кинулся к отцу с объятьями. - Отец, - выдохнул я,крепко сжимая родителя. На виду у крепостных такого делать нельзя, мол, нужно вести себя достойно, но сейчас моё благородство дало трещину, да и отец тоже похлопал меня по спине, добродушно улыбаясь: - Ну, полно, Алексей, полно.Всё ж уже не маленький, да и с силищей такой раздавишь ей-богу. Давай лучше обсудим кое-какие дела до моего отъезда. Он завернул за рабочий дубовый стол, красиво оправленный резьбой, и устроился в кресле, устало потирая лицо от накатившей дремоты. Присев рядом со столом, я устремил взгляд на родителя в ожидании «вердикта», но отец помалкивал. Я не выдержал и снова первым нарушил тишину: - Так куда вы теперь, батюшка! – выпалил я, да так звонко, что сам удивился. Отец аж подскочил на месте, ибо, как оказалось, не тянул паузу, а немного задремал от усталости. - Чего ты орёшь, - прохрипел он, помотав головой. – Не волнуйся так, это уже ненадолго. Отплавал я своё. Уж полвека на земле этой, а больше половины годков своих по морям качаюсь.Да и Пётр Алексеевич со мной согласился, у него уже новые кадры давным-давно в навигаторских школах подросли, один другого краше. - Так, зачем же Вы опять нас покидаете? - совсем озадачился я. – Отец, отец? Папа! Отец опять мирно задремал, отперевшись на руку, пристроенную на столе, но тут же живо встрепенулся. - А! Да, вот об этом и речь пойдёт, - пробормотал он. – Пообещал я Государю, раз уж в отставку подаю, на покой, немного в его новой Морской академии поработать. Чтоб все морские хитрости молодняку передать, то, что в книгах не напишут. Сам понимаешь, Пётру Алексеевичу отказывать негоже, так я и согласился, только отпросился на короткий срок здесь побывать, так сказать, туда и обратно. И тут чего-то я приуныл. И с батюшкой расставаться не хотелось, и с крепостными, один на один ОСТАВАТЬСЯ, тоже. - Ты чего, Алексей, приуныл, это ж не на три года, а максимум на пол, да и чем быстрее уеду - тем раньше свидимся, - начал меня приободрять родитель. - Ты ж сам знаешь, что путь обратный всего неделю займёт, и то, только потому, что уже налегке верхом поедем. Чай не барышня я, чтоб весь свой гардероб в столицу тянуть. - Ты это Марье Ивановне объясни, - не задумываясь, пробурчал я, покосившись на отца. Повисло молчание, и через миг мы залились громким смехом, да так что стены содрогнулись. Ну не только же я страдал от чрезмерной заботы старушки. -Она мне в мой первый отъезд с дипломатической миссией во Францию несколько пар валенок затолкала, мол, чтоб ноженьки не подмёрзли. Я ей ещё до отъезда сказал, что негоже в таком виде мне по цивилизованной стране щеголять, тем более перед герцогом Сен-Симоном, - прослезившись, выдыхал отец, посмеиваясь после каждого слова. - Так она мне их втихую затолкала, а когда вещи уже там разгружали, я их обнаружил. А чуть поодаль ещё одна пара лежала с вышивкой в зайчики, перемотанная красной лентой и с писулькой каракульками: «Сёме!». Ну, я «Сёме» их и подарил! Ты бы видел глаза герцога – мы с Государем с приёма уходили на полусогнутых ногах от смеха. - Добрая она душа, - вступился я в защиту няньки, хоть это было ни к чему. - Сам знаю, по её же милости у меня вся команда в шерстяных портянках ходила, ибо она мне их за полсотни в сундук натолкала, - выдохнул, улыбаясь, папа. – Так, а теперь к делу. Продержись, Алексей, ещё немного. Сам вижу, по лицу твоему, что хозяйство тебе немного ещё тяжко. Но привыкать надо. Его слова аукнулись болями в подбородке, который я моментально помассировал. - А чтоб тебя умаслить, - фыркнул отец, поднимаясь из-за стола и отшагивая к комоду. - Вот тебе гостинец забавный из-за моря, чтоб не скучно было. С этими словами он сдёрнул платочек,как оказалось с клетки, в которой ВОССЕДАЛ с гордым видом небольшой зверёк, а точнее… лис. Пушистый и не похожий на местных хитрецов красавец. Ну, во-первых он был крупнее, и шёрстка была золотистая, а на шее красовался золотой бубенчик на алой ленточке. - Это мне местный…как его… сёгун…тьфу, маковкина роща, подарил. Ручной, - усмехнулся родитель, отходя в сторонку и давая в полной мере рассмотреть подарок. Ну, теперь я в курсе, откуда я такую ругань ведаю, оказывается наследственное влияние. Интересная зверушка. Но стоило мне подойти и присмотреться к зверьку, как лис устремил свои золотистые глаза на меня и …ПОДМИГНУЛ!!! Я отшатнулся от клетки, мотая головой из стороны в сторону. Что только от усталости не привидится. Только вот если бы я тогда знал чем это обернётся, то давно бы бежал за ружьём, чтоб пристрелить этого НАХАЛА.