Рассказчик

— Здравствуйте, Элим, — Джулиан устало опустился на стул рядом с биокроватью и взял его ладонь в свои, на мгновение прикрыв глаза. День выдался тяжелым — химикаты попали в воду и седьмая часть дистрикта успела отравиться прежде, чем проблема была устранена. После праздника мотыльков хитта прошло две с половиной недели. Лето медленно подходило к концу, и температуры стали более приемлемыми, хотя осень обещала быть жаркой. Оставалось всего три месяца, прежде чем Джулиан должен будет улететь с Кардассии... или просить о продлении срока пребывания здесь. Зирав, Тегал и некоторые другие недвусмысленно дали понять, чего они ждут от него. Рила и Эларейн, казалось, и вовсе не отдавали себе отчета в том, что однажды Джулиан может улететь и не вернуться. И все же он не знал, должен ли остаться. Ощущение сокрушительного поражения преследовало Джулиана, несмотря на то, что Гарак делал успехи. Он снова и снова возвращался мыслями к разным событиям, которые они пережили вместе, и перед его глазами все четче складывалась картина из переплетающихся нитей, поначалу как будто не связанных друг с другом, которая пугала его так сильно, как не должно было пугать ничего. Но он раз за разом продолжал ее отбрасывать. — Постройка музея уже началась, так что ваши труды не пропадут напрасно, тинн'лии, — сказал Джулиан, почти бездумно проводя большим пальцем по костяшкам пальцев Гарака. Он искренне надеялся, что Гарак не вспомнит тот поцелуй, когда очнется. Если очнется. — На этот раз у меня есть для вас особенная история, — начал он, тщательно подбирая слова. Истории, которые Джулиан рассказывал почти каждый вечер, понемногу иссякали, и порой он чувствовал себя усталой Шахрезадой, не уверенной в том, что у нее найдется сказка еще на одну ночь. — Это легенда о девушке, которая научилась изменять реальность силой мысли. Звучит очень похоже на Кью, но не думаю, что дефери сталкивались с Кью, так что в ее истоке, вероятно, лежит что-то другое, — он пристально посмотрел на лицо кардассианца. — Не знаю, где сейчас ваш разум, Элим, но слушайте внимательно, — он придвинулся чуть ближе, облокачиваясь на биокровать. — Эта девушка, назовем ее Каэла, ничем не отличалась от всех прочих — она точно так же росла и училась, пока в какой-то момент не обнаружила, что ее желания или эмоции начали изменять реальность под нее. Учитель поставил ей плохую отметку — и вдруг он менял решение на противоположное. Закрывалось ее любимое кафе — и вдруг у него находился неожиданный спонсор, дававший заведению вторую жизнь. Все это выглядело совпадениями, пока изменений не стало становиться все больше, а некоторые из них не оказывались поистине пугающими — умершие воскресали, другие, наоборот, умирали лишь потому, что глубоко обидели Каэлу. Баланс расшатывался все сильнее, и Каэла поняла, что должна как-то все исправить. Но она не знала как. Ее чувства и мысли походили на шторм, в которой затягивало все вокруг. В стремлении забыться, она бегала по воздуху, повисала на высокой орбите над своей родной планетой, упиваясь тем, что это стало для нее возможным, а физические законы отзывались поломками и катастрофами, разрушая мир, каким она его знала. Один из ее учителей понял, что происходит, и попытался как-то повлиять на ее разум, донести, что только она сама может восстановить нарушенный баланс — если найдет этот баланс в себе, — Джулиан усмехнулся. — Дефери в принципе помешаны на балансе, так что мораль, которую они вкладывают в эту легенду, очевидна. Но вы могли бы ее оспорить, — он ненадолго замолчал, сильнее стискивая ладонь Гарака. — Каэла поняла, что любые изменения влекут за собой огромную цепочку последствий, далеко не всегда обозримых во времени и пространстве. Ей удалось все исправить, — Джулиан прижался лбом к пальцам Гарака. — Тинн'лии... где бы вы ни были, разрушьте тот мир, который вы создали вокруг себя, заперев себя внутри. Только вам под силу все изменить, поменять созданные вами законы, которые не дают вам очнуться, — он поднял голову, снова всматриваясь в бледное неподвижное лицо. — Если вы меня слышите, Элим... какая бы пустота ни окружала вас — мрак ли и холод пустыни, слепящее ли солнце, от которого негде укрыться, или туман забвения — идите на мой голос. Вы нужны мне, вы нужны Кардассии, — глубоко вдохнув, Джулиан вдруг понял, что собирается произнести то, в чем до сих пор не признался самому себе — и все еще не готов был признаться. — Я люблю вас, Элим. Пожалуйста, очнитесь. Он закрыл глаза, сокрушенный окончательно, примороженный к месту собственными словами. Все сочувственные взгляды, которые Джулиан видел каждый день, внезапно обрели смысл, который он так тщательно скрывал от самого себя. Все двусмысленные шутки и намеки. Друг, которому он не сможет отказать, что бы он ни попросил? Не поэтому ли он, не задавая лишних вопросов, полетел с ним на Баджор посреди ночи? Не поэтому ли он разыскал Тейна, когда в голове Гарака отказал имплантант? Не поэтому ли, когда в симуляции Доминиона Гарак умер — что-то словно умерло в Джулиане вместе с ним? Воспоминания накатывали, подобно прибою — Джулиан не мог простить себя за столь многое — за сказанные слова и совершенные поступки, за попытки сбежать от этих чувств, за жестокость, за неспособность осознать собственное лицемерие. Он не мог понять, почему это понимание пришло только сейчас и почему он снова и снова опаздывал. Почему это было так больно. Аппарат пискнул, выдергивая Джулиана из размышлений, и замигал, привлекая его внимание. Показатели, которые он считывал, стремительно менялись, как будто незримый волшебник взмахнул над ним волшебной палочкой. — Этого не может быть, — прошептал Джулиан. Пальцы Гарака дрогнули в его ладонях, затем дрогнули его веки. Давление и пульс росли, пока не достигли нормы, говорящей о том, что пациент в сознании. Завороженный, Джулиан забыл, что стоит отпустить ладонь Гарака. Легкая дрожь прокатилась по его телу. Гарак открыл глаза. — Гарак... — радостное волнение и медленно разворачивающий свои щупальца липкий ужас затопили сознание Джулиана, причудливо сочетаясь друг с другом. — Джулиан... — голос Гарака был тихим и слова давались ему с трудом. Он медленно сфокусировал на нем свой взгляд, — откуда у вас эта безвкусная туника?