Я брошу. Обещаю.

      — Пах, ты спишь?.. — скрип двери разнес к хуям остатки нетронутых нервов; прикусываю щеку изнутри, чтобы не всхлипнуть в голос. — Вы чего? Подрались опять?! Паш!       — Пальцем не тронул, — а ощущение, что дрались. Только не физически.       Да и драки как таковой не вышло, я не сопротивлялся, повиснув безвольной жертвой в его крепких руках. Дрались, так что не вздохнуть полной грудью, ребра огнем горят, низ живота кипятком будто облили — дрались! — по болевым, прицельно, только внутри.       — А с рожей что? Ты же белый весь! И футболка вся смята. Пашка, я же просил! — истерит мелкий, кидая виноватые взгляды на ухмыляющегося Влада, сейчас капитально зависшего на мне. Я даже глаз поднять не могу, от стыда боюсь сдохнуть, а душа, сука неугомонная, трепещет в груди и бьется о барьеры разума, но к нему же рвется.       — Да не дрались мы, — Влад усмехается в привычной для себя развязной манере, спрыгнув с дивана и покачивая бедрами, подходит к мелкому, приобняв его за плечи, коротко целует в уголок губ, Малой предсказуемо краснеет, я потом обливаюсь, потому что душа в пятки уходит и не удается побороть у себя этот обиженный взгляд младенца. Сука! Малолетку твердо на ногах прошел, армию пережил, СИЗО, дурка, — все прохавал, а тут как подломило. — Баловались. Не парься, — все еще говорит Дену, я за шумом крови в ушах его голос почти не слышу.       — Ты сигареты принес? — не выдержав, прыскаю со смеху, но быстро беру себя в руки, хотя на взволнованный взгляд Дена и не могу отреагировать адекватно, не могу закрыться, не могу соврать, что все хорошо — как голый перед ним.       Он только кивает, уходит в коридор, и этой минуты хватает, чтобы сорваться с места, преодолеть расстояние в два метра, замахнуться и въебать по двуличной ухмыляющейся роже. Легчает почти сразу. Как ошейник срывают. Жаль только «намордник» еще надет, ни слова не говорю. Бью. Мажу через раз, силы в руках вообще нет. Пропускаю удары по корпусу, валимся на пол; приложившись башкой об бетонный пол, теряю ненадолго обзор, но адреналин, выхлестывающийся в кровь бешеными дозами, не дает отключиться!       — Паша, не смей!!! Не прощу! — Последний вопль остужает за секунды, так и замираю, занося очередной удар, отводя локоть назад и напрягая руку до тремора в мышцах.       Влад лежит подо мной, уже не рычит, только глаз жмурит — фингал будет, уже видно. Его руки на моих бедрах, лежат как-то устало, дыхание учащенное, грудь быстро-быстро вздымается, и если бы не шум в ушах, удалось бы услышать, как беспокойно колотится его сердце в унисон с моим.       Выпустив воздух через нос, роняю руку, Малой вздрагивает и хватается за мое плечо, Влад молчит, только дышит часто и без конца облизывает пересохшие губы.       — Сейчас ты встанешь, — говорю резко, так и сидя на его бедрах, ловя тепло и болезненный кайф от вынужденной близости, — умоешь рожу, приведешь себя в порядок, — в его глазах бескрайний провал километровой пропасти, зрачки огромные, топят радужку, а от смеси пережитых им чувств дух захватывает, — и свалишь отсюда на хуй… — не говорю, чеканю каждое слово.       — Паш?.. — чуть не взмолился мелкий, еще крепче вцепившись в меня ногтями, из родных глаз брызнули злые слезы, лицо перекосила гримаса отчаяния.       — Еще раз увижу возле брата — порву. Уяснил? — Влад долго смотрел мне в глаза, пока в итоге не кивнул. Я с трудом поборол вздох сожаления, про брата вообще молчу, пацан на грани нервного срыва. — Свободен.       Освободив его колени, закрываю плечом Дениса, не давая ему подойти, защитить хочу, да кто б меня слушал? Малой кинулся к нему как провожатые на перроне; прощаясь, повис на его плечах, шептал что-то, Влад только улыбался, а потом… потом я ушел на балкон, не в силах выдержать их близость, пока Влад, ласкаясь о лицо Дениса и зажмурившись от удовольствия, как кот на солнце, осторожно, до боли бережно стал целовать его, пока Малой лил слезы, пытаясь отвечать неумело. И ведь без языка… а чувство такое, будто сексом занимаются — слишком интимно…       Дыма не чувствую, только холод весенней ночи, гуляющий под футболкой. И рад бы почувствовать физическую боль, рад бы забыться ею, только не перебьет она весь тот пиздец, что в груди творится.       На небе ни звездочки, темные, пыльные облака затянули даже луну — впору взвыть. В соседнем дворе пьяная гопота раскачивается на проржавевших качелях, оглушая сонный двор мозгодоробильным скрипом, под балконом орет кошка, а в гаражах подвывает под скрип качели какая-то дворняга.       Хлопок нашей двери, а затем и подъездной встречаю постыдной дрожью. Пытался услышать, сколько пар ног удаляется сейчас от нашего дома, и не смог, как ни старался.       Восхитительно пахнет цветущей сиренью и… одиночеством.       Присев на задницу и уткнувшись лицом в колени, пережидаю вспышку удушья, еще и в носу свербит, глазам больно, сушит, и… Дождь, что ли? На лицо точно упало несколько капель.       Боюсь выдохнуть, чтобы не спугнуть тишину, боюсь понять, что остался один, боюсь оборачиваться, краем уха уловив осторожные шаркающие шаги…       На плечи — горячие руки. Давление — как попытка разогнуть меня. Поднять лицо — не позволю. ВСХЛИП! — МОЙ!!!       Денис молчит. Дышит через раз. Обходя меня спереди и шаркая коленом о плечо, падает рядом, промедлив, чем вызывает очередной истеричный всхлип, теперь уже разбавленный смехом, тоже моим, сломленным таким, неживым. Он обнимает за плечи, тянет к себе в объятья, гладит по голове, держит крепче, когда от смеха начинает трясти, когда чуть не заваливаюсь, заливаясь, и наверняка пугаю соседей. Обнимает. И молчит. Укачивая в своих маленьких, слабых руках. И не легчает ни хуя, хуже даже, но через смех выходит все, что долгие годы держал в себе: эмоции, страх и паника — выходит все, вымывая меня подчистую и не оставляя ничего.       — Ты просто устал, — шепчет обреченно, безжизненно, хриплый голос дрожит и выдает его с потрохами. — Это пройдет. Все наладится… я больше не буду так… чтобы не… чтобы противно тебе не было. Я же ценю все. Я благодарен. Прости, — сбивается на окончаниях, теряет смысл и продолжает нести чушь, сам себя не слыша. От вылитого мне на голову бреда даже трезвею.       Отлипнув от его груди, фокусирую мутный взгляд на его белом, практически неживом лице, и в доли секунды понимаю, что говорить с ним сейчас бесполезно. Не услышит, не захочет понять. Собственные мысли будут громче моих слов. Но и просто наблюдать, как он пожирает себя изнутри, с мазохистским удовольствием накладывая прошлое на настоящее, я не могу.       Пока дотащил его до кровати, весь взмок. Малой орал, бился, умолял его не трогать, все время норовил выскользнуть и сбежать, да кто б ему позволил. Единственное, что я понял четко, это причину, по которой он боится меня: по его понятию неправильная ориентация, и вообще он грязный, и пидорасом стал из-за отчима, и по-другому он не может, но будет пытаться, чтобы я от него не отказался… Он уже заснул, беспокойно вздрагивая и забившись к самой стене, стараясь не касаться меня, разве что руку из моей руки забирать не стал.       Сколько бы я ни старался, сколько бы ни умолял собственный мозг выкинуть услышанное из головы, но каждую фразу будто вбили молотком, как ржавый гвоздь, чтобы максимально болезненно, и вытащить эти мысли не удавалось ни одними щипцами. Надо было решать, что делать дальше. Надо было объяснить Денису, что он не прав и вины его в случившимся нет, и мне абсолютно наплевать, какой он ориентации, лишь бы только был, только слов подходящих не находилось. Простое осознание, что последние годы я только этим и занимался — резануло по сердцу. Не будет ли в этот раз хуже?..       Утром я был приятно удивлен. Малой вел себя, как всегда: гремел посудой, ворчал, что я опаздываю, и будильник мой проклинал трехэтажным матом, и если бы не потухший взгляд, болезненная бледность и темные круги под глазами, я бы поверил, что его отпустило, только фарс все это, меня самого сейчас разорвет от боли, что поселилась ниже лопаток, от чувства стыда и бессилия, когда в глаза его смотрю, а он улыбается еще, одними губами, а взглядом к месту примораживает.       — Хочешь поговорить? — спрашиваю, уже держась за ручку двери, время катастрофически поджимает. Ден опускает глаза, мотает головой и отступает на шаг, закрывается. — Вечером, да? — Не могу вот так уйти, не могу оставить его одного, и я бы даже рад был, если бы было кого с ним оставить, но таких людей нет, а последнего, кого он хотел видеть, я сам вчера и выгнал.       — Вечером, — соглашается, но с неохотой, теребя руками край домашней, выцветшей серой футболки.       — Малой, без глупостей, ладно? — Заглянув ему в глаза, с трудом удерживаю себя на месте, чтобы не кинуться к нему и не задушить в объятьях, хотя больше это надо мне, чем ему сейчас. — Я же не выдержу, если что-то…       — Паш, все нормально. Я дома буду, не пойду никуда. Ты работай. И в магазин зайди вечером, я хлеб вчера забыл.       Ты хлеб забыл, ребенок, а я забыл, что с парнями братьев спать нельзя. Забыл я, понимаешь, а должен был помнить. Может, и не знал бы, что Влад такая сука, может, и перетерпел, свыкся с его присутствием, и свои чувства бы задушил, я же могу, справился бы, но я забыл об этом, забыл о ТЕБЕ… прости.       День прошел как страшный сон. Я постоянно разрывался между домом и работой, раз за разом набирал Дена, заваливал его кучей вопросов, начиная от как он себя чувствует и заканчивая что он видит за окном. Уже к обеду Малой вызверился на меня, сказал, что если я буду названивать, он телефон вырубит, и вообще, все у него нормально. Я не верил ни единому слову, через ругань отказался вечеровать и свалил домой. Так прошло больше недели. Ден отказывался разговаривать, говорил, что все нормально, и продолжал делать вид, будто все замечательно. Меня завалили работой, одного парня уволили, Семеныч сам перевелся, старший смены заболел, и вся ответственность упала на мои плечи. Я ненавидел себя за это, за работу постоянную, за отсутствие свободного времени, за чертову кучу обязанностей, которые приходилось выполнять, а потом ни на что не оставалось ни сил, ни времени, в том числе и на Дениса. Я старался откупиться от него, килограммами закупал сладкое, Ден даже отшучивался, что я его откормить решил, чтобы он потерял товарный вид… После этого я нажрался, как скотина, ни черта не помню, проснулся с ним в комнате в обнимку, щека горела страшно, Малой не спал уже, смотрел на меня, как на шестое чудо света, и прежде чем я выяснил, кто меня отпиздил, спросил:       — Тогда почему ты выгнал Влада?..       Говорить не хотелось. Хотелось пить, почистить зубы и потрахаться, но мелкий мешал мне сделать хотя бы что-то одно из перечисленного, потому что держал крепко, пристально глядя мне прямо в глаза.       — Если я скажу, что он двуличная мразь и обманывает тебя, ты поверишь? — Он отрицательно покачал головой. — Тогда смысл распинаться? Ты уже сам для себя все решил, да?       — Угу, — кивает уверенно и слишком быстро. — Ты говорил, что пока я не определюсь, не начинать этот разговор, — в голове что-то взорвалось аж до темени в глазах, — так я определился. Я люблю его.       Стало не хватать воздуха, катастрофически нечем дышать. Малой будто понял это и отодвинулся немного дальше, освобождая мне пару лишних метров личного пространства.       — Что-то мне нехорошо.       — Ты сказал, дело не в ориентации. Ты сказал, тебе не противно. Что главное, чтобы я был счастлив, — ничего не помню, — тогда какого хрена лезешь в мою личную жизнь?!       — Я — твоя личная жизнь. На данный момент я единственный, кто искренне желает тебе добра.       — Ты его не знаешь.       — Ты тоже! — Раздражение вскочило быстрее, чем столбик ртути в термометре, брошенный в кипящую воду. — Денис, — покачнувшись, едва не слетаю с кровати, сидя как раз на краю, перед глазами все плывет, в башке щелкает, а к горлу подступает тошнота, — не помню, что говорил вчера, — на возмущенный взгляд Малого резко шикаю, — но если сказал — значит, правду. Я не против развития твоей личной жизни, но не с этим уебком.       — Да какая разница тебе, с кем я?       — Если бы разницы не было, я бы оставил тебя с отчимом! — вторая пощечина ясно дала понять, откуда взялась предыдущая. — Ден, я хуеву тучу лет потратил на то, чтобы вытащить нас из того дерьма, в котором мы были, чтобы ты жил нормально, чтобы все у тебя было как положено, как у всех. Ну неужели ты думаешь, что я спокойно буду стоять и смотреть, как какой-то уебок тебе жизнь портит? — Короткая передышка, чтобы восстановить дыхание и продышаться — тошнит адово. — Мне НЕ наплевать, что с тобой будет, именно поэтому я так категоричен. Не думал… Блядь, Ден, ты со мной восемнадцать лет прожил, ты меня как облупленного знаешь, неужели я не заслужил твоего доверия? Тебе плохо со мной? Обидел чем? Так ты скажи, я хоть объясню, почему так поступил.       — Не обидел.       — Тогда откуда взялось твое упрямство? Неужели сложно взять и просто поверить? Вот так вслепую поверить и все, а, Денис?       — Не получается. Я пытался. Паш… я же… Паха? Э! Братан, погоди, щас… тазик щас…       Малой опять со мной не разговаривает. Мало того что я ему все планы на будущее изговнял, так еще и загадил его личное пространство, причем в прямом смысле слова. Что поделать, не принял мой организм столь душещипательных тем с утра пораньше, так это полностью вина Дениса, ему и убирать мой недопереварившийся внутренний мир.       Работа не клеится. В башке вакуум. Вчерашняя слабость ушла, и я чертовски этому рад, но вот наличие похмельного стояка меня нервирует. Трахаться хочется как никогда. Аж зудит все, и при малейшей эротической мысли все встает дыбом, причем и волосы везде, и все, что между ними висит без дела. Это пиздец. Еще и мысли постоянно возвращаются к человеку, чье имя старался забыть. Только стоит вспомнить его руки на моем теле, мягкость губ, блеск блядских глаз, в которых даже не пытается скрыть всю свою испорченность, от которой сносит крышу — дыхание перехватывает, мерзко, пакостно до нервных срывов, как скрип когтями по стеклу, тянет в грудине и одновременно все сжимается, на секунду, но в эту секунду замираю на месте забывая обо всем, а потом с разбега в реальность, насмерть прикладываясь к истине. Невыносимо.       Наверно, я слишком ушел в себя, потому как упустил момент, когда Малой заболел. Зря я ему тот торт-мороженое покупал. Зря он хлестал холодную газировку. Зря я не обратил внимания на его севший голос, да и как бы я обратил, если мы почти не разговаривали. Я уходил — он еще спал, я приходил — он уже спал. Все это привело к температуре под сорок, гнойной ангине и скверному состоянию и так ослабшего Малого, да и не питался он нормально последнее время, аппетита, видать, не было, стресс все-таки, а я не мог за всем уследить. В итоге меня выдергивают в командировку, за Семеныча же сейчас, а там, в соседнем городе, ЧП на нашем складе, никак без руководства, и хоть разорвись! От отчаяния хоть на стену лезь, хоть головой об нее бейся — все без толку. Работу не брошу, мне Малого еще кормить чем-то надо и за хату платить, и одного оставить его не могу. Не справится он, да и я себе места не найду, сорвусь и брошу все к ебаной матери, а у Дена еще и сердце слабое, если что случится… И нет у нас никого. Только мы. И с чужим он не останется, боится он людей, а из всех вариантов остается только…