Я брошу. Обещаю.

      Состояние глубокого шока длится минут десять и до конца не отпускает, даже когда Влад начинает говорить.       - Я не поверил ему, когда он рассказал. Думал, не бывает так. Чтобы насилие, жестокость, чтобы с подчиненными так обращались и управы не было. Методично, с выдумкой, то бьют, то ебут. Помнишь что-то? - Отрицательно качаю головой, в башке не единой мысли, разум чист, как душа младенца.       - Я домой вернулся.       - Не вернулся. Тебя привезли. Чуть живого, полузадушенного, сломанного изнутри и безжизненного, что ли. Малой как раз тогда на грани был, уже первую попытку суицида пережил, а тут ты нашелся, обещавший всегда быть рядом и сейчас превратившийся в овощ, который даже на свет слабо реагировал, не то что на слезы сопливого подростка, оставшегося одного, еще и уебок этот с домоганиями, интернат... - Влад протяжно выдохнул и задумался, разглядывая беззвездное небо. - Его подкосило. Врачи разводили руками, мол, мозг жив, организм восстанавливается, а "включить" тебя не выходит, сам сопротивляешься. Он и подумал, что тебе не нужен, что не держит тебя ничего больше - вторая попытка, там же, в больнице, снова неудачная.       - Я домой вернулся.       - Почти год из отделения в отделение. Он сидел возле тебя сутками...       - Это я сидел возле него! - Эмоции взрываются, как проткнутый иглой воздушный шар: резкий хлопок, и снова ничего. Ни заорать, ни засмеяться. Полная бессознанка.       - Он говорил, что это психика у тебя так сработала, что видел его ты, как сидел он, как просил, как звал обратно, а тебе казалось, что это ты перед ним сидишь. Как бы проживал то время за него. Легче тебе так было. Принять, что это с ним так, что ты виноват перед ним, что не уследил...       - Владь, - прошу с полуулыбкой, плавно стекающей с лица, - отойди на пару шагов, а. А то ударю. - Перед глазами плывут мошки, голова раскалывается, и тупая, обездвиживающая боль по затылку раз за разом с каждым ударом сердца.       - Это поможет тебе понять, что ты ведешь себя, как сука? - приподняв в изумлении бровь, осматривает меня скептически.       - Поможет, поможет. Отойди только. Я прошу.       Он плавно встает, отходит к качели метрах в десяти от меня и, забравшись на нее с ногами, начинает раскачиваться. Как и мои нервы.       Я беззвучно вдыхаю и выдыхаю, вроде дышу, а почему-то кажется, что в пустую легкие напрягаю, кислород не идет и меня складывает пополам от удушья. В голове сотни мыслей. Они взрываются все разом, и я не могу их контролировать.       Считаю года, сбиваюсь на месяцах, досконально вспоминаю, как домой ехал, как пил после дембеля беспробудно, как вернулся. Дена помню. Родителей. Я помню даже запахи и вкусы, что тогда испытывал, помню ад через который тогда прошел. Но год его реабилитации размыло еще тогда, и я с трудом могу вспомнить, чем жил, и только по шмоткам и смененной обуви примерно определить время года.       - Ты думаешь сейчас о себе? - доносится с качели, я как за последний шанс хватаюсь за его голос, резко подняв голову, впиваюсь в него взглядом, боясь даже моргать. Чтобы он не исчез. Мой последний связующий с реальностью.       - Нет, - киваю головой, голос не слушается, сглатываю и повторяю уже громче: - Нет.       - А о чем тогда? - выдерживает паузу. - О Денисе? - Еще одна. - О том, что ему пришлось пережить? Через что он прошел за это время? Как живет, скрывая правду и делая вид, что ее нет, лишь бы тебе было лучше? - Новая, совпадает с ударом моего сердца. - А сейчас ты будешь жить хорошо, Паш? - Не могу даже ответить. - Не будешь. Ты будешь себя корить, испытывать каждодневное чувство вины, ненавидеть себя за то, что ему пришлось испытать, через что он прошел, и в конце концов ты начнешь ненавидеть и его, потому что он знает все, знает правду, знает даже больше, чем ты, и ненависть будет расти, к нему, к себе, к окружающим. Твоя жизнь превратится в кромешный ад, в котором ты будешь один, потому что и ад себе этот создал сам, раз за разом катаясь на каждом его кругу, погружаясь все глубже. Ты будешь страдать. Делать несчастными всех, кто рядом, хотя... дай подумать, кроме брата у тебя никого нет, а значит, он - зависимость, значит, без него не протянешь и месяца, значит, завали хлебало и терпи! Делай вид, что все нормально! Что и воздуха тебе хватает! Что и жить по-человечески не обязательно, лишь бы тот, кто в тебя душу вложил жил нормально. Ёбаный самообман! Так будет, Паш? ТАК?! - уже орет, не обращая внимания на вспыхнувший свет в доме за его спиной и на мое полуобморочное состояние.       Он сказал все так. Мысли, это были мои мысли, еще теплые, прогретые подсознанием, и словно родные, словно всю жизнь с ними жил, а он так легко взял и вылил их текстом на меня, как помоями окатил, и не отмыться же, потому что предполагать одно, а в глаза это слышать - другое!       - Так, - киваю, не пряча ухмылку. - Все так.       Влад, задержав на мне разъяренный, невыносимо болезненный взгляд, спрыгивает на землю прямо в полете и неторопливо, даже вальяжно подходит ко мне, падая на корточки и заглядывая мне в лицо снизу вверх, руками сжимая мои колени.       - А теперь переверни свое ебанное мировоззрение ровно вверх ногами и подумай, каково Денису жить со всем этим дерьмом каждый день? - Потянувшись к моим губам, оставляет влажный след от поцелуя и тут же отстраняется. - Не было с тобой ничего этого, расслабься. Жил как жил и жизни той радовался. А вот с ним было. Подумай об этом, - больше не говоря ни слова, разворачивается и уходит, скорее всего, ловить попутку, не знаю даже, почему-то уверен, что он не пропадет, а я еще долго сижу перед окнами чужого дома, курю, много курю, но то не привычка, то необходимость чем-то занять руки, хотя так хочется разъебать их в кровь о ближайшую стену. Но я сижу. Сил нет даже чтобы подняться. Это правда смешно, я пробовал, несколько раз, но ноги подводят, и меня все сильнее сгибает к коленям.       - Ты офигел?! - Улыбкой встречаю его протест, отдаю послушно пачку, которую он швыряет на пол и, как маленький взбесившийся зверек, топчет ее ногами. - Ты еще и бухаешь?! - Кошусь на так и не выпитую банку и не могу перестать улыбаться, видя, как его колбасит от злости. Я понимаю, это нервное, но становится так легко, что готов воспарить. - Я тебя битый час жду, телефон ты дома бросил, я как идиот по окнам смотрю, уже вокруг дома обошел, а он бухает. Паха, ты почему скотина такая?! Хоть бы дома был, но нет же, на подвиги потянуло? Влада куда дел? Закопал, поди, где-нибудь и помянуть решил?       - Не, - протягиваю ему руку, он тут же ее хватает и ставит мою тушку на ноги, меня, естественно, качает, как упитого вусмерть, цепляюсь за плечи Малого и тихо смеюсь, не могу перестать, он продолжает ворчать, так привычно. - Этот непотопляемый. Сам ушел. Домой.       Дома я почти со скандалом отказываюсь идти мыться, боюсь, прям там и вырублюсь, еще этого потрясения ему не хватало. К себе не иду, хотя Малой и обещает, что сменил там постельное и прибрался в целом, да дело-то и не в этом, мне бы не в облом и на старом постельном, и с тем, кто ночевал там без меня лечь. Дело в эгоистичном желании сейчас быть с мелким.       В комнате темно, он по привычке закрыл шторы, и я только сейчас начинаю задумываться, что он намеренно прячется даже от солнца. Долго лежим молча, я разглядываю его лицо, волосы, плечи уже развитого юноши, повзрослевшего будто за минуты, и не могу найти в нем моего мелкого Дениса, которого с пеленок знал. Взгляд стал жестче, упрямее, жесты более четкие, мысли колкие. Что будет с ним, если он озлобится? Что с ним будет, если когда-то уйду я, бросив его одного? И будет ли он тогда?       Где внутри этого обворожительного юноши мой брат? Стеснительный, робкий и очень добрый мальчик? Жив ли он? И жив ли тот Я, который был с ним?..       - Ради тебя я готов на все, - глядя в его сонные глаза, шепчу едва слышно, он почти спит и не понимает меня, только носом трется мне о плечо и, перевернувшись на бок, забирает мою руку укрываясь ею. - На всё.       Дни полетели быстрее, чем можно представить. Я с головой окунулся в работу, осваивая новую должность, правда, вторую, на разгрузке, пришлось оставить, времени не хватало, но в деньгах не потерял, поэтому сильно не парился, так и помогая мужикам по возможности, когда у них запара случалась.       Малой мой расцвел, от внимания моего, от заботы, что тоннами на него выплеснул, и как-то даже увереннее стал, когда мое отношение к нему изменилось. Пришлось. Пришлось понять и смириться, что если я закрою его в четырех стенах, то лучше от этого будет только мне. Я дал ему то, о чем он, наверно, мечтал: свободу действий. Меньше спроса, меньше опеки. Только забота, только разговоры по ночам, как необходимость знать, как у него прошел день, и быть уверенным, что в этом дне важную часть занимал я.       Меня ломало. До хруста, до боли, до дурных мыслей, но я терпел, сжав зубы, кидаясь на стены, а потом улыбался, когда он домой возвращался счастливый. Так было надо ему. А я перетерплю. Я привыкну, что не могу его контролировать. Когда-нибудь. Это же как ветрянка, по всему телу, прямо под кожу, и прижигать надо, обязательно прижигать, иначе будет только хуже. Поэтому я терплю.       Я знал, что они встречаются с Владом, что у него Малой пропадает, потому что все равно боится людных мест и больших скоплений народа, даже в лифте, с чужими, за моей спиной прячется. Чем они там занимаются - стараюсь не думать, но выходит паршиво, поэтому каждый раз, когда мелкое чудо является домой, ровно в десять, осматриваю его с ног до головы, стараясь ненавязчиво полотенце там подать или футболку стянуть, постирать чтоб, он не верит и предлагает сразу с порога догола раздеваться, смеется, а мне плохо.       Еще хуже становится, когда на работу ко мне приезжает Влад. На старенькой десятке, говорит, знакомого, хотя кто его знает. Приезжает в разгар рабочего дня, выдергивает меня на улицу, курит стоит, может рассказать несмешной анекдот или просто молчит, а потом всеми правдами-неправдами затаскивает меня в машину, отъезжает подальше, где людей нет, и целует. Каждый раз под настроение. То нежно, мягко, словно впервые, придерживая за плечи и не проявляя инициативы, то порывисто, зло, отчаянно даже, и я, теряя контроль, в последний момент снимаю его со своих колен, а потом полдня хожу как сумасшедший, бросаюсь на парней, сучусь на каждого, и так до тех пор, пока не попаду домой. Малой с меня эту болезнь как рукой снимает. Одной улыбкой. Одним ударом подушки по лицу, когда у него игривое настроение, и я, как полоумный дебил, ношусь за ним по всей хате, рассыпая перья и сам же собирая их.       А потом все по кругу. Меня на две части разделили. Одна с Денисом, засыпающая и просыпающаяся с чувством постоянной вины и стыда за предательство, вторая - с Владом, и там даже описать не выйдет, чистый драйв, как укол иглой из шприца с обезболивающим, больно, больно сука, аж воешь, но потом становится хорошо, пока отпускать не начинает.       - Ты дома? - глянув еще раз на контакт звонящего, прикладываю телефон обратно к уху.       - Дома. - Не поверите, но у меня выходные, как положено, я аж сам охренел, что они бывают.       - Заеду сейчас. Не вздумай свалить, - угрожает мне и сбрасывает вызов.       И что это было?..       Первым просыпается беспокойство. Вторым чувство опасности. Поэтому когда к подъезду подкатывает десятка, я уже взвинчен и порядком удручен. Дверь открывать не иду, я ее и не закрывал за Денисом, хотя и пообещал, так что сам зайдет.       Влад топает в кухню взмокший и запыхавшийся, видать опять лифт сломался. Темная майка, открытые руки - мой плотоядный взгляд...       - Тебе бы все поебаться, - шикает на меня и, подскочив к раковине и врубив холодную воду, жадно пьет прямо из-под крана. - А о брате ты подумал? - спрашивает в перерыве, я слюной давлюсь и даже перестаю пялиться на его открытую поясницу и так заманчиво показавшиеся из-под джинсов ямочки на ней.       - Ты уверен, что хотел поговорить именно об этом? - Его нервозность воздушнокапельным путем переходит ко мне.       - Угу, - делает последний глоток, глушит воду и, вытерев тыльной стороной ладони губы, с грацией танка идет ко мне. Вплотную. Прижавшись к груди, задрав голову, прижимается к моим губам, так спокойно, так буднично, будто так и должно быть, что я от полного ахренения даже забываю сопротивляться, позволяя увести себя в поцелуй, и уже слабо соображаю, зачем задрал на нем майку (блядская привычка кожа к коже), зачем глажу спину, царапаю лопатки, целую все глубже, пока он сам не отстраняется.       - Ты должен мне помочь, - говорит безапелляционно, тянется за сигаретами, не обнаруживает их и возмущенно шикает. - Бросаешь?       - Малой думает, что да. Чем помочь? - не отпуская рук, подтаскиваю его ближе, вжав в себя, трусь лицом о его шею, скулы, с грустью отмечая, что возбуждение не заставило себя долго ждать.       - Э, нет! - шикает на меня и бьет по рукам, отступая на шаг.       Как ведро воды на голову, что ты, Паха, сука, творишь?! Дома! С этим! Зачем?!       - Ты когда вздрючен, с тобой невозможно разговаривать! - Его недовольство не просто ощутимое, а видимое, присутствует с нами, как живое.       Толкнув меня в грудь, роняет на подоконник, от места удара расползается по грудине тупая боль, сам падает на колени передо мной и без раздумий стягивает с меня спортивные штаны и следом плавки. Возмущенный вопль... или восхищенный, уже не разберусь, застревает в глотке, стоит только увидеть его глаза, блестящие интересом, похотью и нескрываемым желанием. Не медлит, не осторожничает, бьет по рукам, когда пытаюсь его поднять, но протест глохнет в сиплом "Твою ж мать", когда воспаленной от недотраха головки касается его язык, облизывая по самой верхушке, да не пробуя, а наслаждаясь, с оттяжкой. Ноги слабеют, коленки трясутся. Хватаюсь одной рукой за подоконник, второй вплетаю ему пальцы в темные волосы, сжимая на затылке и осторожно массируя, пока он раз за разом, насаживаясь ртом на мой член, берет его все глубже, задевая головкой горло.       Дыхание сбивается на раз, испарина по вискам, и даже пальцы в его волосах мелко подрагивают. Я скучал. По его импульсивности, безбашенности и непонятной необходимости меня касаться. По чувствам, что испытываю с ним рядом, по собственной слабости, когда он, поизмывавшись надо мной и насытившись, позволяет кончить, но не сейчас. Сейчас он злится, отсасывая чуть медленнее, чем надо мне, сгребает в горсть мошонку, оттягивая ее, языком ласкает вздувшиеся на стволе вены, а после трахает им же в дырку на головке, и так развязно при этом стонет, будто это я имею его, а не он меня. Ладонью по животу, задирая футболку, царапает соски, меня как током дергает от его секундной грубости и снова топит лаской.       Как бы он не старался вытянуть из меня все соки, кончаю до смешного быстро. Сжав его волосы и оттянув от себя, кончаю на футболку, смятую под его пальцами, прикусив щеку изнутри, чтобы не застонать. Влад, сука бессовестная, выдернув волосы, падает на задницу, сжимая пах, и нагло скалится.       - Теперь и поговорить можно.       - Теперь мне уже ничего не надо, - копирую его улыбку, но паршиво, аж самому не верится.       Протянув ему руку, помогаю подняться. Влад игриво пытается забрать у меня ее, но терпит фиаско, зажатый между мной и холодильником, лицом к белому другу.       - А ты с "этим", - просунув руку ему под живот, сжимаю возбужденную плоть и наслаждаюсь его болезненным шипением, - ходить собрался?       - Отстань, Паха, бля, да не до этого сейчас, - вертит задницей, дергается, пока я издеваюсь над ним в ответ. - Пусти! - уже более резко, весь настрой пропадает, будто его и не было. Возвращаюсь к окну, запрыгивая на подоконник. Жду. Пока он поправляет одежду, пока жалеет свой член, рассказывая ему, что я не хотел "его" обидеть, вообще хотел, но это не важно, он так увлечен, что даже отвлекать жалко. Потом он снова хлещет воду, прополаскивает рот и только потом оборачивается ко мне с прямым и не понравившемся мне вопросом:       - Ты спокоен?       - Да, - нагло вру. - А что?..       - Поможешь мне с Денисом переспать?..       Я, честно, ждал, пока он скажет "Шут-ка!", но он отчего-то молчал, вылупившись на меня своими огромными теплыми глазами.       - Нет, - пожимаю плечами, - выход там же. Иди, Владь, иди, - прошу сквозь зубы, придерживаясь за край подоконника, чтобы не соскочить.       - Ты не понимаешь, как это для него важно.       - Понимаю.       - Нет, не понимаешь. У тебя с этим проблем не было, а если и пытаешься возразить, то надавить можно, не осудишь, а с ним нельзя так. Он сам должен... Паха, сядь на место, меня твоя перекошенная рожа пугает.       - Сейчас и твоя перекошенная будет, еще и кровью умытая, если не отвалишь по-хорошему.       Нечеловеческими усилиями заставляю себя стоять на месте.       - Он без тебя не сможет. Ты же знаешь. У него как только дело доходит до близости, тормоза срабатывают. Ты бы видел его лицо виноватое, видел, как ему паршиво сразу, ему же кажется, что это из-за прошлого его, что неприятно мне, а мне же плевать.       - Это я заметил. Вообще на всех.       - Не на всех. Ну, почти не на всех. На него. На тебя не плевать.       - Именно из любви ко мне ты просишь о подобном? Ты псих!       - Из любви к Денису. Из любви к тебе я все еще не переехал в твою комнату.       - А меня куда?..       - Там же остаешься. Не об этом сейчас, меня время поджимает, надо Дена с пар забрать.       - Знаешь, всегда, когда ты появляешься, ничего хорошего ждать не приходится. Всегда.       - Пах, ты подумай, ладно? Понаблюдай за ним. Как еще не заметил, что он переживает из-за этого сильно. Депреснячет же натурально. И не передо мной, не то, что меня динамит, а перед собой ему стыдно. Подумай, Паш. Хорошо подумай. Он долго так не протянет. Мне же не надо, чтобы ты на него полез, - я нервно сглатываю и, кажется, бледнею, - просто рядом будешь. Ему спокойнее.       - А мне? Презики тебе подавать и в ладоши хлопать, как закончите? Могу еще поорать в рупор: "Давай, Владька, жги!"       - Не обязательно. Да и не дойдет до этого. Я ж не псих при тебе его...       - Я не буду отвечать на этот вопрос. И думать не буду. А еще раз услышу что-то подобное - шею сверну, и совесть меня мучить не будет.       - Посадят. Куда Дениса денешь?       - С собой возьму! - Этот разговор меня порядком вымотал. Я и раньше знал, что Ден не переносит, когда его другие трогают, а ко мне спокойно - то голову ему погладь, то на руки залезет, да и спит он со мной в обнимку, а мне спокойнее так. Но это не значит, что я должен... Бля, у меня даже мысль сформулировать не выходит, что он предлагает.       - И откуда ты такой ревнивый взялся? - раздраженно интересуется Влад, быстрее, чем я успеваю возразить, целует меня в щеку и уходит, уже у порога бросая: - Подумай, Паш. Это ему надо, не тебе и не мне.       Как бы прискорбно это не звучало, но изменения я вижу уже этим вечером. Малой возвращается с учебы дерганный и не в духе, швыряет вещи, гремит в комнате и вечером остается дома. Что случилось, не рассказывает, говорит, просто настроения нет. Не верю. Еще и Влад со своими умозаключениями, философ хуев, все взбаламутил. Вот как теперь можно видеть смысл в чем-то еще, кроме как в его неполноценности? Но дальше хуже.       Неделю - как на пороховой бочке. Что ни день, то новый взрыв. Малой замыкается у меня на глазах, забил на учебу, ко мне не подходит, а когда пытаюсь поговорить - начинает кричать, что все нормально. Даже если бы он это говорил спокойно, я не поверил, а тут истошный крик и злые слезы.       Бессонные ночи и полубессознательные дни. Влад не объявлялся, хотя они и виделись, вроде. Кажется, Малой начал прогуливать. Это напрягает.       К концу недели пришлось отпрашиваться. Сидел у окна, как образцовая мать, и ждал его дома. Жрать приготовил, в комнате его срач убрал, но нехорошее предчувствие не отпускало. Что-то грядет. Что-то непоправимое.       Он объявился в четвертом часу, швырнул сумку в угол и сразу пошел ко мне, я как раз пытался проветрить, активно выгоняя дым из кухни. Глянув на его красные воспаленные глаза и на темные круги под ними, непроизвольно вздрогнул. Он не был в себе, точнее, он был вообще где-то не здесь, еще и эта натянутая неестественная улыбка.       - Случилось что? - уже даже не вопрос, утверждение.       - Ага, - усмехнувшись, садится за стол, прямо напротив холодильника, и смотрит так внимательно, будто видит там кого-то еще. Сажусь напротив. Просто жутко. В глаза ему смотреть невозможно, прожигает насквозь. - Знаешь, Паш, я все думал, почему меня в группе недолюбливают? - говорит со смешком, а я даже отсюда вижу, как дрожат его плечи, - Думал, это потому, что я фрик, потому что ни с кем не общаюсь, сам себе на уме. Я правда так думал, - начинает смеяться, бьется головой об стол, затихает на минуту и резко выпрямляется, теперь уже совершенно серьезный. Я как в фильме ужасов, всего продирает насквозь холодной дрожью, и не вздохнуть полной грудью. - А оказывается, это потому... - снова смех, снова у меня приступ паники. - Ты спроси почему. Спроси, Пашка! - начинает орать все громче, я с трудом выдавливаю из себя жалкое: "Почему?" - А это потому, что мало того - я урод, - руки сжимаются в кулаки, порву сук, - так еще и брат у меня пи-да-рас! - Между нами зазвенела тишина. - Не будешь оправдываться? - уже не смеется, глаза погасли, голос стал неживым, невыносимо видеть его таким, и мне плевать, что обо мне подумают другие, но нехорошее предчувствие переродилось в панический ужас, не дающий мне и слова сказать. - И не надо. Не в том дело. И не в твоей неосмотрительности, что не узнал моего старосту, и не в любви трахаться по подворотням. Чушь все это. Пустое. Дело в том, с КЕМ ты там был, - немая пауза кажется вечностью. - Мне в красках описали, как он выглядел, как вел себя и даже как стонал. Влад, Паш. Это-был-МОЙ-ВЛАД! - внутри все обрывается, звенит и бьется в осколки, кажется, это была душа. - Скажи мне, почему он? Почему именно он?! - Началась самая настоящая истерика, и я не мог ее остановить. Последним вопросом - прямое добивание: - Ты ненавидишь меня, да?..