You’re dripping like a saturated sunrise
Ты растекаешься, как глубокие краски восходящего солнца,
You’re spilling like an overflowing sink
Ты разливаешься через край, как переполненная раковина,
You’re ripped at every edge but you’re a masterpiece
На тебе нет ни одного живого места, но ты — шедевр,
And now I’m tearing through the pages and the ink
И теперь я разрываю страницы и чернила.
Hasley — Colors
У меня всегда был выбор, когда я был мелким, послушным засранцем мамы. Ну, как послушным — стоило ей исчезнуть из виду, как я затевал новую шалость, превращающую жизнь моих родителей в некую катастрофу. Как ни странно, мама не ругала меня — я просто получал меньше еды на завтрак, обед или ужин. Мама хотела, чтобы я осознавал свою вину сам, и знаете…
Это работало, правда не сразу, поскольку я был малышом и не всегда понимал, почему в тот день, или неделю, когда я уже совершал шалость, мне доставалось меньше еды. А если это случалось накануне нашего с братом дня рождения, то мне могли подарить то, что я вовсе не хотел — какую-нибудь машинку вместо комикса, который мне нравился.
Поэтому, я разучился шалить перед первым числом марта — комиксы и астрология были важнее всяких роботов для меня.
Когда мне исполнилось тринадцать, я впервые задумался о девчонках, как о предмете любви. Не подумайте, я думал об этом и раньше, но… Я столь увлекался звёздами и всякой прочей лабудой, связанной с этим, что мне не было дела до отношений.
Хотя, популярность у нас некая была — ещё бы, прошлое папы сказывалось на нашем настоящем, и я не думаю, что девочки, приходящие к нам якобы сделать с нами домашку, действительно были там ради учёбы. И в этом я твёрдо уверился в свои тринадцать, когда Астер пропадал в Ватерфолле, а к нам в дом пришла популярная девчонка класса — Стеф.
Помню, тогда одноклассники поговаривали, что она лишилась девственности, когда ей еле-еле исполнилось одиннадцать. Верил ли я в это?
Не знаю. Мои воспоминания мутные временами, порою даже расплывчатые, и я не могу сказать точно, верил ли я…?
Но я точно помню, что тогда все будто исчезли из дома — Стеф и я были единственными живыми душами тогда там. Я этому тогда порадовался, ибо я обожал делать уроки в абсолютно пустой комнате или с братом, потому что в такие моменты я легче мог сосредоточиться.
Стеф тогда отчего-то покраснела, смотря на меня, но я не придал этому значения.
Наверное, и зря, и, может быть, нет.
Когда мы начали делать уроки, всё и пошло наперекосяк. Стеф вела себя странно и непривычно для меня, а когда я отошёл только затем, чтобы сделать чаю, и вернулся…
Чашки едва не разбились, а чай — не разлился; моему удивлению и смущению не было предела, ведь Стеф лежала на моём нижнем этаже кровати — тогда он всё ещё принадлежал мне, а не Астеру.
Я был неопытным девственником, а Стеф — львицей в постели, которая могла заставить любого парня трахнуть её. Будто она являлась невинной овечкой, а не ты, который никогда даже не целовался с девчонками.
И знаете что?
Она это сделала. Лишила меня чести — ловко и непринужденно, а я не мог сопротивляться её напору и опыту. И после этого я долго не называл её Стеф в мыслях — она была Волчицей, властной хищницей, умевшей заставить меня дрожать только от одного её взгляда.
И не от страха, нет — от невозможного возбуждения и желания, бурлящими во мне, словно огонь.
Мы «встречались» ровно год, пока она не решила соединить наши души. Чисто из-за похотливого желания, страсти, бурлящей в нас, тринадцатилетних детях. Я в те времена пропускал мимо ушей слова отца насчёт этого процесса, отмахиваясь тем, что и так всё знаю и меня не нужно наставлять.
Папа в какой-то момент просто махнул рукой и не стал возражать, наверняка зная, что я до всего докопаюсь сам.
Однако, даже после перерождения я чётко помню его слова о соулмейтах:
«Кай, помни — если найдёшь своего соулмейта, ты должен быть уверен, что вы не попытаетесь прикончить друг друга. Ты должен оберегать свою половинку от напастей и невзгод, ведь это не просто твой соулмейт — это часть твоей души и самого тебя. Два соулмейта вместе — это нечто невообразимое, единое. Вы — одна душа в разных телах, с разными судьбами. Мы — монстры, полностью состоящие из магии, а люди отличаются от монстров лишь видом и оболочкой, но в их душах тоже есть своя особая магия.
Но, когда соединяешь душу со своим соулмейтом, это и есть настоящее волшебство. И в этот момент неважно, кто ты — человек или монстр.»
И, как ожидалось, мы не оказались соулмейтами, поскольку наши души даже не соединились. Стеф разочаровалась во мне и сразу ушла от меня.
Поначалу, я действительно страдал — мне казалось, что я был влюблён в неё. Как дурак, я добивался Стеф какое-то время, ревновал ко всем её ухажёрам… но, вскоре, я свыкся с тем, что она меня кинула, и моя вся привязанность ушла куда подальше. Я смог дышать свободно ещё полгода, а после того, как мне уже месяц было четырнадцать лет, я встретил Пелани — мою первую, настоящую любовь.
И, честно говоря, это было восхитительно — чувствовать и знать, что ты счастливый соулмейт, любящий и одновременно любимый. Я и не знал, как могло быть иначе, и хотел прожить с Пелани всю свою жизнь.
Два года — счастливых, радостных и невероятных — казались одним, невероятным днём, идеальным сном, и прошли точно так же.
Что ж, думаю, не надо объяснять, что случилось дальше, поскольку порубленный в салат чёрный тюльпан на моём плече говорит о многом. Например, о том, что Пели — прах, а я с непонятной душой, которая вроде и монстра, а вроде и человека, хах… Но сейчас не об этом.
Когда Пели освободила всех, взяв все шесть душ, в том числе и мою, я почувствовал, что исчезаю, растворяюсь в пространстве. Кажется, на какую-то минуту я даже увидел, как мой соулмейт превращается в прах.
Мой вскрик.
Резкая, тягучая боль… и пустота.
Ничего.
Я не помню, как очнулся посреди абсолютной темноты; или что произошло после этого. Лишь голос — тёплый, похожий на голос отца, но чуть ниже; и лицо, смутно размытое лицо какого-то монстра.
«Не бойся меня, Кай. Я лишь хочу помочь тебе обрести ту судьбу, которой ты был с рождения лишён.»
А затем я очнулся, сидя в какой-то яме и закопанный по пояс. Рядом был какой-то горшочек, где я обнаружил белый прах, и тут же отключился снова, но на этот раз — от невыносимой боли, исходящей изнутри.
Так как узнал, чей это прах — моего соулмейта, моей Пели.
Когда я пришёл в себя, я со стоном выбрался из этой ямы, отряхнулся… и заорал.
Я стал скелетом. Конечно, для моей семьи это обычное дело, но чёрт, в тот момент я был напуган, не судите меня, окей?
А потом, мне стало понятно, насколько всё хреново.
Мой соулмейт умер, я тоже, но чёрт дери, я как-то воскрес, а значит… Я «сломанный».
А «сломанные» соулмейты, между прочим, долго не живут. Конечно, мой дядя, Папайрус, являлся каким-то просто невероятно везучим исключением — мало того, что он нашёл такого же соулмейта, Чару, так и ещё она оказалась в нужное время и в нужном месте.
А мне с этим, блядь, жить! Ибо я на Поверхности — очнулся я на восходе солнца, когда птицы только начали просыпаться — и хрен среди всех монстров я найду такую же отбитую, как и я. Да и ещё, судя по тому, что дядя рассказал о их случае с Чарой…
Мне полный капец, ибо людей, по рассказам мамы, гораздо больше, чем монстров. И если тот самый/самая среди них…
Что ж, поживу я недолго.
Вскоре, появилась моя маленькая «шизофрения», ибо, мать его, воскресивший меня монстр отдал свою душу, чтобы моя Решимость и воспоминания не растворились в пространстве, и я остался жить. Всё бы ничего, но к моей «восстановившейся» душе добавился его голос в голове.
Сначала, это сводило меня с ума, и поэтому невероятно выбешивало. А потом, пару раз прислушавшись к его советам, я понемногу привык к тому, что в моей голове кроме меня находится ещё кто-то.
Он попросил называть себя каким-то заковыристым именем, но я его не запомнил и просто начал звать его «Док».
Док был не очень разговорчив, но мог давать ценные советы в нужную минуту, а так же часто помогал мне, в особенности, когда я тренировался.
Одна душа на двоих являлась чем-то невероятным. К тому же, это позволяло мне не чувствовать себя одиноким, и я действительно поверил, что могу найти такого же «поломанного», как и я.
Первая ночь и первый день на Поверхности были тяжёлыми. Мои вещи превратились в какое-то тряпье, но я не жаловался, ведь на свалке в Ватерфолле и похуже находилось, и ничего, но…
Всё равно неприятно было.
Поэтому, я на свой грех стащил у какого-то парня, пред этим проникнув в первую попавшуюся квартиру, темный плащ. К тому моменту, почти рассвело, но мне повезло, и этот пацан не собирался просыпаться.
Я сам не знал, почему именно плащ, но, немного подумав и посмотрев на себя в зеркало на помойке, я решил, что так будет лучше. Тем более, я очень хотел вернуться домой, к семье. Однако, в городе, в который я забрел, легко было заблудится — он не походил на Новый Дом, где я любил бегать в детстве вместе с братом и сестрой, играя в догонялки. Родители оставляли меня за старшего с семи лет, и я всегда чувствовал себя ответственным за Бельчонка и Морти…
но мы более никогда не произнесём этих прозвищ.
Так вот, этот город казался мне огромным; больше столицы в Подземелье, где жила когда-то Пелани. Сейчас я понимаю, что где-то есть города и больше, судя по новостям из телевизора, часто шумящим в некоторых квартирах под крышами, где я и засыпаю.
Конечно, на крышах спать не очень-то и тепло, но меня всё устраивает. В плаще спать теплее, но не намного, к сожалению.
Но в то время я только воскрес, впервые оказавшись на Поверхности. Это было чем-то новым, необычным и неизведанным для меня. У меня из моего прошлого остались лишь старая, начинающая гнить одежда, браслет Пели…
И смутные, неясные воспоминания, каждое из которых — как трещина в душе. Больно. Невыносимо и до хрипоты.
Иногда казалось, что умру, когда у меня случался очередной приступ; поэтому, стоя тогда в подворотне, в том самом плаще, я нечаянно вспомнил о том, как мы впервые с бро оказались у Азгора.
И тут же упал на колени, чувствуя, как рассыпаюсь в пыль.
Ирония заключалась в том, что я
не рассыпался, а просто стоял на коленях, схватившись за голову.
Помню, как вчера тот день.
Мы играли с Морти в городе у дверей в замок, пока отец о чём-то разговаривал с королём. Королева Ториэль вышла к нам, и я впервые тогда увидел её; тогда я не знал, что она наша бабушка с Астером, да и не хотелось. Мне хватало и родителей с братом, которых я очень любил.
И тут вышел Азгор, встав рядом с Ториэль. Я застыл, как и Астер, с раскрытым ртом таращась на короля монстров. Он совсем не походил на тот образ, что рассказывали нам взрослые: на вид он казался добродушным и очень хорошим, но никак не тираном, которого мы себе воображали.
Отец вышел, и король спросил его:
— Это ваши дети, Санс?
— Да, — он серьёзно смотрел на короля, ожидая его ответа.
— Имейте в виду, Санс, — Азгор строго посмотрел на отца. — Если я увижу, что этот человеческий ребёнок что-то натворит или ранит хоть одного монстра…
Я сглотнул, когда Азгор перевёл на меня взгляд:
— То я убью его, а так же его брата.
— Азгор! — Ториэль была возмущена, но король монстров заставил её замолчать.
— Это будет ради блага монстров.
— Я не позволю вам этого сделать, вы ведь понимаете это? — Отец стиснул зубы, и я готов был тогда поклясться, что ощущал, как давила его магия.
— Да, потому что они ваши дети. Но это не отменяет того, что вы нарушили закон. Даже если я и позволил это сделать, он всё равно в действии до их совершеннолетия.
Плащ.
Он напоминал о законе, принятом против соулмейтов. И я ненавидел этот закон, и ненавижу до сих пор.
У Азгора был фиолетовый плащ с золотыми наплечниками, похожих на крылья. Мой же — чёрный, непроницаемый и с капюшоном.
Ха, а я ведь должен был умереть при рождении. Как и Бельчонок, Морти…
Твою мать.
Помню, после того, как очнулся в подворотне, солнце было уже в зените. Палило нещадно — видимо, день на дворе, хах.
Собственно, очнулся я тогда от того, что мои закрытые глаз… глазницы (черт, до сих пор к этому не привык), лизал своим языком какой-то бездомный кошак. Я лежал совершенно без сил, и это было неприятно. Откашлявшись, я открыл глазницы, и кошак, испугавшись, сбежал. Я его хорошо понимал — даже прожив всю жизнь с монстрами, я никогда не мог представить себя таковым. Тем более, скелетом.
жизнь, знаешь, я тебя иногда ненавижу.
Впрочем, когда я более-менее пришёл в себя, я смог кое-как встать, опираясь на стенку. Ноги подкашивались, руки казались веревками, но я твёрдо решил идти дальше и найти чего-нибудь поесть, чтобы восстановить силы. Накинув дрожащей рукой капюшон, я выдохнул, а затем пошёл дальше, опираясь об стену.
Я не знал, для чего тогда «одолжил» плащ, но сейчас он стал для меня незаменимым.
нужным, чтобы скрыть.
дабы никто не видел боли на лице, вырывающейся наружу
В тот день мне чудом удавалось избегать людей и монстров. Я не хотел, чтобы меня увидели, услышали, и прятался. Как-то нашёл еды и попить, а затем просто набрёл на укромное местечко в ближайшем парке и устроился там.
…Я помню, как пытался убить себя в тот день. Но Док мне этого не позволил. И я снова скорчился от боли, настолько невыносимой, что я решил расколоть душу с помощью ножа.
Я думал от том, что моя смерть — единственный выход из ситуации. И когда я достал душу, я увидел её белой и перевернутой — точно такой же, как и у монстров. Но кое-что всё же отличалось.
И это была моя Решимость, алеющая посередине перевёрнутой души.
То качество, казалось бы, потерянное мной навсегда.
И знаете, сидя сейчас на крыше одного из пригородных домов, я думаю обо всём произошедшем в моей жизни. Думаю, и ничего не приходит в голову, лишь пустота в моей голове. И всё то, что я рассказал вам сейчас.
В детстве у меня всегда была свобода выбора. Я знал, чего я хочу, куда пойду и что сделаю дальше. И я понимал, что будет завтра, помнил о своих обязанностях и творил беспредел вместе с братом, которого до сих пор люблю.
Когда я стал подростком, я нашёл свою первую любовь и успел погибнуть. А когда воскрес, моё безумное и безответственное юношество закончилось.
Мне слишком рано пришлось повзрослеть, чтобы выжить.
Теперь, я не знаю, что произойдет завтра; смогу ли я вернуться к семье, зажить спокойной жизнью обычного монстра и, возможно, найти ту или того, кого полюблю?
Не знаю.
Мне хочется иногда стать прахом, рассыпаться рядом с горшочком, где прах Пели; но так же я понимаю, что в такие моменты я эгоист. Безумный эгоист.
Так как Брия и Астер вместе с папой и мамой не справятся одни. Мама сломается, и тогда папа тоже не выдержит. Я знаю это, потому что сам ощутил на своей шкуре, что значит быть соулмейтом.
Это не просто слово — это связь, нерушимая и непоколебимая. И если оба соулмейта любят друг друга, то потеря одного — вечные муки другого. Хах…
Что ж, я такой сейчас — погруженный в вечные страдания.
И теперь, когда мне двадцать один, а той девушке, Элле, пятнадцать, я жалею, что повзрослел или не встретил её раньше. Да чёрт возьми, я бы согласился встретиться с ней даже в Подземелье; потому что я впервые там, у Эл дома, почувствовал себя свободным.
От всей той хрени, происходящей со мной сейчас.
Я закрываю глазницы, и глотаю залпом чёрный кофе из ближайшей уличной забегаловки. Он совершенно без сахара, горький и противный, но для меня этот кофе сейчас — такой сладкий и приятный, что хочется ещё. Честно, если я добавил бы туда соли, он стал бы ещё слаще.
Полная дрянь, на самом деле. Растворимый, горький и без молока — настоящий мазохизм, но мне нравится.
Чем-то напоминает мою жизнь сейчас — такая же горькая, полная разочарований и страданий. С привкусом боли и иногда крови, если всё же натыкаюсь на того, кто сильнее меня.
Или сам попадаю под удар. И знаете что?
Я готов сейчас бросить всё это — и защиту монстров и людей от революции, и постоянно убегать…
Потому что я устал до мозга костей, хах.
А затем, просто спрятаться вместе с этой брюнеткой где-нибудь в Подземелье, где нас никто не найдёт. Глупые мечты.
Я не знаю, зачем мне похищать Эллу — я, ведь, чёрт подери, знаю её совсем мало — но почему-то… Руки чешутся.
Кажется, если оставлю её здесь, в этом доме, где она живёт, я опять упущу кого-то важного мне.
просто она похожа на Пели
признай, давай же
Так что… Похоже, я опять становлюсь безумен. Ибо мне кажется, что боли в душе становится меньше, когда я вижу тёмные, как горький кофе без молока, глаза. А дыхание просто перехватывает.
Кажется, будто она похожа на звезду, которая упала на землю.
твою мать, я схожу с ума.
ты полный придурок, Кай
Я не знаю, зачем я здесь сейчас; почему телепортировался именно к дверям её дома и стою здесь. Но отлично знаю, что я устал быть героем, спасающим всех, и в итоге получающего заявление, что ты — преступник.
Элла открывает двери, и я просто хватаю её в свои объятья как чертов сумасшедший. И вдыхаю её запах, зарываюсь пальцами в волосы, чувствуя, как моя Решимость во мне снова загорается.
Я знаю, что она стоит в полнейшем шоке; однако, мне сейчас плевать.
Плевать даже на то, что мой капюшон спал с головы, и сейчас любой может увидеть, что «Ангел мести» — монстр, скелет. Скелет, так похожий на принца Астера.
Я так хочу стать подростком сейчас, чёрт подери…
Я чувствую её объятья, и сжимаю ткань рубашки на её спине сильнее, чувствуя, как на душе становится спокойней.
Знаете… Я никогда не чувствовал себя таким счастливым.
