Принцесса?!

После той встречи с родителями Алины Маша почти не спала ночами. Ей всё казалось, что тени на потолке, разбегающиеся по разным углам, наблюдают за ней. Ложась, она быстро проваливалась в сон, но уже через час-полтора что-то её выдёргивало. Воздуха в комнате не хватало, а по шее вниз то и дело скользили капли пота. Периодически Машка вставала, бродила туда-сюда, чтобы успокоить нервы. Выглядывала в окно и чувствовала, как в неясных ощущениях по телу проходит дрожь. Фонари тускло освещали улицу: клочок тротуара перед подъездом, ошмётки жёлтого света в глубине двора, немые окна соседнего дома — вид отчего-то завораживал. Иногда Кораблёва принималась читать про себя стихи, повторяя их одними губами, дабы не нарушить спокойствие всего дома. Это не то чтобы было отличным способом заснуть, но хотя бы время за поэзией двигалось значительно быстрее. Ещё ей нравилось представлять и думать, что любимая блондинка, находясь через комнату, точно так же не спит. Точно так же смотрит в потолок и задаётся вопросом, какие сны видит девушка. А Машка ничего не видела, потому что за всю ночь набиралась лишь пара часов, когда она крепко закрывала глаза. Когда на изнанках век быстро-быстро мелькали картинки, похожие больше на бредни сошедшего с ума человека, нежели на прекрасные фантазии подсознания. Её даже музыка не спасала — только больше загоняла в отчаяние, заставляя бояться ещё и собственного отражения в зеркале. Маше деваться было некуда, поэтому ночи напролёт она просто металась по кровати в поисках позы, которая причиняет самое малое количество и физического, и морального дискомфорта. Металась по комнате, силясь найти тот самый угол, где ей есть место. А один раз она совсем не выдержала и вылила на бумагу всё, что, будто иней, тонким слоем накладывалось изнутри. И, на её удивление, получились не стихи, которыми она обычно выражала свою жизнь, а проза. Простая такая, без изысков, но искренняя, воздушная, как сладкая вата оттенков солнечного дня. Она написала письмо — для Алины, где пообещала быть лучшей под этим небом и обязательно встретиться как-нибудь в будущем. И первый же момент, когда появилась возможность наконец-таки выполнить данное подруге обещание, выпал на Машкин день рождения. В городе везде уже вовсю резвился май, с самого утра сыпались поздравления от родных, друзей и мимо пробегавших людей. А Кораблёвой было ни до чего. Она встала задолго даже до Полины — вечного механизма — и спешно, без особых попыток прихорошиться собралась, чтобы спустя ещё десять минут поймать на остановке нужный автобус. Он был полупустой. Машка, заплатив за проезд, устроилась на месте в отдалении от всех и, абстрагировавшись с помощью музыки в наушниках, проехала почти до конечной. Всё время она сидела, точно бы на иголках. Никогда прежде ей не приходилось ездить на кладбище и уже тем более — в одиночку. Чувство, которое поглощало её с головой, было похоже на волнение перед ответственным чем-то: замирание сердца в груди, подкатывающая к горлу тошнота, дрожащие и ноющие от боли ноги. Ей было немного боязно, немного не по себе. Сознание шло кругом, а у Кораблёвой с собой даже таблеток никаких не было. Маша покинула автобус на нужной остановке с мыслью, что хочется проехать дальше. Что куда угодно, только — не сюда. Но она не собиралась отступать, складывая оружие и выбрасывая белый флаг. Ей слишком надоело внутри своей зоны комфорта, нужно было вырваться. Нужно было взять и пойти против себя хотя бы потому, что Алина была ей неизмеримо дорога. Машка знала наверняка — случись всё это наоборот, Соболева бы дневала и ночевала с воспоминаниями о Кораблёвой и на кладбище бы ездила разве что через раз. Алина бы не бросила подругу так, как это сделала сама Маша — на полтора месяца стерев из жизни всё, что с ней связано. Вообще, было странно в день рождения рассуждать о том, как бы шло время здесь, в родном городе, решись Машка наложить на себя руки. Но мысли сами лезли в голову. Пускали корни, тонкие и длинные нити, прямо в здоровый рассудок. И ей почему-то казалось, что изменилось бы мало что. Тех, кто искренне бы проливал слёзы, можно было бы по пальцам одной руки сосчитать — по крайне мере, к такому выводу девушка пришла, проанализировав чужое отношение к себе. Ещё ей бы часто приносили живые цветы — лилии, например, которые она с таким трепетом любит. Дашка бы приходила, чтобы рассказать новое и, возможно, интересное, самое важное и не очень. Алина бы молчала — и плакала, потому что её чувствительность всегда брала бы верх над сознанием. Лена бы совершенно потерялась в пространстве и появлялась бы на могиле девушки единожды в год — лишь чтобы задаться вопросом «почему?». А отцу опять вечно было бы некогда. Он, наверное, даже разницы бы не заметил, хотя и представлял бы о дочери только лучшее, когда кто-нибудь посторонний напоминал бы о ней. Но Машка вообще-то не собиралась умирать. Она собиралась ЖИТЬ. Вот оно — сегодня пятое мая, её день рождения, ей только-только стукнуло семнадцать. И у неё есть ещё много времени, в которое она должна повернуть отношение окружающих к себе на сто восемьдесят градусов. По территории кладбища блуждала девушка долго. Ей всё мерещилось, что за ней следят. Что каждый её шаг эхом отдаётся в чьих-то ушах. Она крутила головой по сторонам. Имена, цифры, цветы — она выуживала информацию из всего. Представляла для себя, как жили люди, чем страдали, о чём думали. Каждая судьба была уникальна, каждый человек был вот такой — единственный, а теперь уже его нет. И, лишь только осознавая это, Кораблёва готова была захлебнуться даже воздухом. Жизнь — поток. Сегодня есть, завтра — ничего. И уловить, поймать её за хвост и дёрнуть к себе, чтобы вернуть лучшие годы, нельзя. Она меняется, сменяются поколения. А другим людям в этом сумасшедшем новом мире остаются лишь воспоминания о чём-то старом. О том, что не забывается. Могила Алины была на самом краю дальнего сектора. Заасфальтированная дорожка привела Машку точно до того места, и заблудиться, вопреки ожиданиям, оказалось нереально. Над макушкой шумели берёзы, которые ласково заглядывали в лицо и трепали волосы, а за спиной расстилалось огромное зелёное поле. Оно уходило вдаль на несколько километров и заканчивалось столетним лесом высоких сосен. Оттуда же тянулся чуть уловимый запах чего-то горелого, будто подожгли пару стогов сена, и хотелось дышать этим и дышать. Местность была поистине красивой, радующей глаз, если бы не кладбище — пристанище скорби, клочок земли, видевший самое большое количество слёз. Машка тоже не сдержалась. Прозрачные солёные капли, которые далеко не вода, прокатились по щекам. Девушка всхлипнула, доставая письмо. То самое, что она написала однажды ночью, когда не спалось совершенно. Изливала душу на бумагу, выплёскивала чернилами чувства, рассказывала пустое и мучающее. Она не была уверена, но изо всех сил убеждала себя — Алина всё видит. Всё знает, поэтому обязательно поддержит. Цветов у Соболевой было много — и живых, и искусственных. Что-то осталось с самих похорон, что-то принесли недавние посетители. Даже от одноклассников лежали мягкие игрушки, которыми они будто пытались загладить свою вину перед Алиной. Хотя вряд ли бы это им помогло. Даже то, что они присутствовали на похоронах, не сделало их чуть ближе к Соболевой. Не сделало их не то чтобы её друзьями — хорошими знакомыми. Машка, разгладив по краям конверт с письмом, устроила его под цветами, как можно укромнее, чтобы ничей взгляд не зацепился. Это было слишком личным. Похожим на то, что она не успела отправить через «Почту искренности». Конверт Маша подписала аккуратным почерком, чёрной гелевой ручкой, как она любила, — «Алине от...». Имя отправителя оказалось необязательным, ведь и так всё было понятно. Холод мраморного камня обжёг пальцы и без тесного касания к нему. Кораблёва одёрнула руку в тот момент, когда оставалось пару рывков до поверхности памятника. Ногти с силой впились в кожу ладоней, пробивая её почти до крови, и девушка зажмурилась. Невообразимо захотелось бежать. С фотографии на неё смотрели большие карие глаза, в которых уже давным-давно и — главное — вовремя она могла бы заметить боль. Но не заметила. Именно поэтому этот живой блеск пронзительного взгляда остался только на снимках, а бархатистый девичий смех — в мыслях. В тех, что убивают по ночам, полосуя душу. Кораблёва уходила, постоянно оборачиваясь. Она ощущала, словно её тянет назад. Тянут невидимые канаты, обвитые вокруг запястий и лодыжек. Тянет, будто магнитом. Казалось, что она просто обязана вернуться, ещё раз, вглядываясь в лицо на фото, обвинить в случившемся себя и понять — так больше нельзя. Невысказанные чувства, колебания от одного к другому рушат города. Если однажды не признаться в любви или ненависти, то по кусочкам разлетится половина жизни. Или совсем ничего не останется, как и сейчас. Машка, видевшая отныне в каждом втором человеке Алину и готовившаяся вот-вот кричать в спины незнакомцев, боялась как-нибудь сойти с ума. Боялась, что шагнёт следом, за Соболевой, и не посчитает это неправильным. И уж точно — не пожалеет. Но какие-то отдельные уголки сознания не давали даже допустить подобной мысли. Будто сама подруга стояла над ухом и твердила — «живи, живи». Хотела, чтобы Кораблёва, вопреки всем и вся, рассказала блондинке о своих чувствах. И пусть почти нет уверенности во взаимности, но хотя бы фундамент от этой жизни останется. Тогда Машка с чистого листа, обдуманно выбирая материал, возведёт себе новый замок. Алинка не смогла — значит, девушке придётся постараться за них двоих. Поднимая глаза к небу, Маша на мгновение остановилась. Какое-то необъяснимое спокойствие, вселившееся в неё на кладбище, чуть не заставило её истерически рассмеяться. Сдвиги по всем фазам — самое время закрываться в комнате и, сидя на полу в углу, раскачиваться, словно неваляшка. Она теперь искренне не понимала, почему раньше обходила подобные места стороной. Где ещё искать смысл жизни? Там, где этой самой жизни совсем-совсем мало. И когда очень плохо, когда кажется, что дальше — за единственным тупиком — ничего нет, стоит только нос к носу столкнуться со смертью. Тогда твёрдо убеждаешься, что что-то дороже глотка воздуха придумать сложно. Домой Маша решила не ехать. Отец планировал в честь её дня рождения собрать всю родню в ресторане Ирины Николаевны, чтобы в перерывах между фужерами крепкого спиртного торжественно восклицать, как сильно любит дочь. Сама же Маркова подарила бы внучке денег и с ехидной улыбкой весь вечер провожала каждое Машкино движение. А Светлана Викторовна опять бы из раза в раз безобидно строила глазки. Только Лена, которая бы определённо не приехала, была бы нужнее всех на этом празднике. Так что решение девушки избавляло всех причастных от необходимости применять нераскрытый актёрский потенциал. Из автобуса десятиклассница набрала Даше, и они договорились встретиться на их месте через — ориентировочно — полчаса. К этому времени Машка как раз успевала доехать до центра, а потом, срезая дворами, добежать до конечного пункта. Метельская подарила книги. Знала, конечно, что подруга вообще этого не любит и, скорее всего, пошлёт её вместе с красивым цветастым пакетиком куда подальше, но нет — на удивление, с лёгкостью приняла. Даша посчитала такие перемены хорошим знаком и даже вдвойне обрадовалась, что сборники стихотворений пришлись Кораблёвой по душе. Все периоды, все стили — Лермонтов, Есенин, Астахова. Маша визжала на всю улицу, обнимала Путешественницу, чуть ли не вешаясь на шею, и благодарила, благодарила. Бесконечно благодарила. Метельская аж позавидовала приливу восторга в крови Кораблёвой, но в ответ не сдержалась — тоже заобнимала её, заверив, что чуть позже и за уши, естественно, подёргает. Ровно семнадцать раз — чтоб не расслаблялась. Потом, закончив с поздравлениями/благодарностями, подруги выдвинулись в сторону кофейни, в которой любили проводить время за чашечкой чая с тортом. Вечер обещал пройти томно, в уютной атмосфере и под хорошую музыку — идеально, когда жизнь летит под откос. Когда сама эта жизнь далеко не идеальна. В паузах между сплетнями с подругой Машка успевала поболтать по телефону с родственниками и не очень, которые рьяно желали поздравить именинницу. Желали всего и побольше: счастья, здоровья, успехов в учёбе, мужа хорошего найти [а кто-то предлагал альтернативу — в университет хороший поступить], папу слушаться, оставаться такой же красивой и тэ. дэ и тэ. пэ. В общем, наслушалась девушка за день, что под вечер сил не было по сотому кругу одно и то же принимать, добродушно поддакивая старческому голосу жены брата матери отца по десятой объездной дороге. Она, на самом деле, всё это время ждала единственный звонок, от которого — она знала — сердце будет трепетать, как пташка в клетке. И один из крайних раздался как раз в тот момент, когда Маша с Дашей разошлись, и Кораблёва, довольная и нагруженная подарочными пакетами, отправилась домой. В надежде на чудо Машка торжественно извлекла из кармана смартфон, и чуда не произошло. Звонил Антон. Весёлый такой, будто уже принявший что-то высокоградусное. Он громогласно кричал в трубку поздравления и обещал, что при первой же встрече выполнит любые три желания девушки — пусть это будет его ей подарок. Машка покивала, хотя он и не мог это видеть, посоглашалась да и сбросила вызов. Надоели ей за день всякие сопливые вещи! А последний за пятое число звонок подкинул сознание до небес, когда десятиклассница уже была в подъезде. На экране высветился заветный номер, и она, не раздумывая, ответила собеседнику. Точнее, собеседнице — это была Лена. - Принцесса моя! С днём рождения тебя! — пропела женщина в трубку с широкой улыбкой, заразительность которой Машка почувствовала даже на расстоянии. Захотелось подпрыгнуть как можно выше. — Желаю тебе всего-всего и много-много... В общем, ты и сама всё знаешь — я не первая, — она прыснула без злобы в кулак. — Я тебя очень люблю! И очень скучаю. - Я тоже соскучилась, Лен, — жалобно протянула девушка, пока хлопала по карманам, где — предположительно — должны были лежать ключи. — Когда мы увидимся? Машка прижала трубку плотнее к уху и прислушалась, чтобы правильно понять ответ мачехи, но, вместо этого, уловила какие-то странные вибрации. На том конце провода среди обычных фоновых шумов: гудение телевизора, шелест бумаги, скрип старой мебели, она узнала посторонний звук. Новый, но посторонний. Это был смех. Простой такой, заливисто-заразительный, как у Лены, негромкий, кокетливый и ЖЕНСКИЙ смех. Знакомый женский смех, который ударил по слуху, как будто обухом по голове. Девушка встрепенулась, напрягая всю себя, чтобы ещё раз его расслышать. Ни одна из тех подруг, оставшихся с Леной после ухода её от Кораблёва, так не смеялась. Ни одна из них не была настолько хорошо Машей изучена. А здесь — нотки, интонации, переливы. Она готова была поклясться, что точно знает этот смех. И значит, самого человека тоже. В сознании Маши начались неправильные для этого времени суток процессы: она принялась перекапывать уголки памяти, чтобы найти нужное совпадение, но не получилось. Лена, будто почувствовав в недолгой паузе подвох, быстро и обнадёживающе проговорила в трубку: — Принцесса, как только — так сразу. Обещаю тебе самый желанный подарок и кучу незабываемых эмоций, — потом она глубоко вздохнула, приходя в себя. — Прости, мне срочно нужно бежать. Целую и бесконечно люблю. Пока, солнышко! - Пока, — куда-то в пустоту ответила Кораблёва, а ноги поволокли её на нужный этаж. Только мысли всё не хотели уходить в сторону от неуместных идей. В квартиру Маша вернулась, когда никого [ещё] не было дома. Она даже не попыталась предположить, куда смоталась вся тройка — отец, математичка и Полина. Ей просто очень нужно было безвольно упасть на кровать и, залипая на потолок, провалиться в долгожданный сон. Об этом она стала мечтать уже утром — с первым звонком будильника, и теперь от кровати её отделяла лишь одна дверь. А в комнате девушку ждали подарки — комод был заставлен празднично упакованными коробками и пакетами. Отдельно лежали открытки и конверты. Под потолком висели воздушные шарики, которые Машка бы обязательно нашла пустой тратой денег, если бы их не было так много и они бы не были красивого фиолетового цвета. А ещё пахло свежестью, молодостью и какими-то нескромными духами, показавшимися смутно знакомыми. Бросившись на поиски источника, среди всего она отыскала посылку из Москвы, от Дианы. Именно из этой подарочной упаковки раздавались сладкие ароматы мечты — парочка новеньких наборов косметики. Да, Диана знала, чем подкупить Машкину натуру. Но самой необычной вещью во всём поздравительном хаосе была красная роза, которую Кораблёва случайно приметила на подоконнике. Та одиноко заглядывалась на девушку через тонкую занавеску и ярко контрастировала с тканью, отодвигая спокойный бежевый на десятый план. Машка, просунув руку к подоконнику, взяла цветок и ловко открепила от него записку. Картинки перед глазами побежали. Она стала загадывать про себя, что бы хотела там увидеть. Чей бы почерк поверх белоснежной бумаги ей был нужен и какие слова бы она с нежностью вдохнула. А там было, по иронии судьбы, стихотворение — правда, авторское. Её любимой поэтессы.

~ ты не любишь свою кровать. говоришь, что тревожат мысли о стране, и о смысле жизни и никак не улечься спать. приходи, я тебя уложу - заварю чабреца и мяты, облака превратятся в вату и я солнце везде потушу. пожелаю хороших снов, расскажу тебе сказок детских о прекрасных годах советских, и о мире прочту стихов. _ я не стану тебя будить - ты проснешься через неделю на покрытой весной постели, и захочется снова жить. ~

И в голове мелькнула абсолютно не глупая догадка о том, кто может затеивать такие с ней игры. * Автобусом в Нижний Новгород уезжали рано утром прямо от школы. Светлана Викторовна всю неделю до поездки твердила, что сбор будет за полчаса, и строго-настрого запретила опаздывать. А в итоге — сама же и задержала всех и вся. Даже Машка, которая вышла из дома немногим раньше блондинки с Полиной, устала ждать классную в вестибюле. Потом была долгая перекличка. В ходе неё выяснилось, что все всё-таки на месте и про технику безопасности давным-давно знают. Оставалось только черкануть подписи напротив своих фамилий, якобы ребята проинформированы о «не отлучаться от группы», «не ходить в незнакомые места», «не портить чужое имущество», и можно было выдвигаться. Затем потянулась рассадка в автобусе, за которую, ей-богу, Светлану Викторовну хотелось пристрелить. Она раскидывала десятиклассников по местам так, чтобы ни у кого и шансов не возникло разнести всё на свете ещё до приезда в Нижний. Она контролировала, кто, где, как и с кем сидит, а то мало ли — сцепится какой-нибудь Громов с терпеливым, но сильным Барановым, тогда можно будет разворачиваться обратно. Ещё женщина строго следила, чтобы "проблемные" путешественники были у неё на виду. Таких, на самом деле, была одна Метельская. Она с детства не без труда переносила любого рода поездки, поэтому, как правило, дальше родного города — ни ногой. А в Нижний хотелось поехать с такой силой, что накануне она обезопасила себя и окружающих с помощью запросов в «Гугле». Она знала, как подавить тошноту, как снять головную боль, где лучше сидеть и — даже — о чём полезнее всего думать. В общем, им с Машей достались места прямиком за Татьяной Александровной и Светланой Викторовной. И если наличие под боком русички протестов не вызывало, то блондинка, да ещё и с Полей, сидящей по правую руку от Кораблёвой с Метельской, была моментом спорным. С одной стороны, Машке это только удовольствие доставляло — сидеть и постоянно наблюдать за любимой женщиной; изредка подслушивать их разговоры с Лебедевой, вставлять время от времени свои реплики. А с другой — рядом с Полиной сидела Алиса. Да-да, всё та же рыжая Алиса, которую хотелось испепелить взглядом. Иногда она словно специально своим приторно-сладким голоском лезла с какой-нибудь ерундой к математичке, и Маша едва сдерживала рвотные позывы, пока их диалог лился в сознание. Это Кораблёвой не нравилось от слова «совсем». Машка лупилась в окно, наблюдая проносящиеся мимо деревья и совершенно малое количество машин, когда Даша пихнула её локтем в бок. Повернувшись к подруге, девушка не без удивления отметила, что та, если можно было судить по внешним признакам, преспокойненько себе спит. Кораблёва подумала, что померещилось, и опять отвернулась, подперев подбородок кулаком. Второй удар пришёлся по руке, которая была к Метельской ближе. Машка негромко, но сильно недовольно ойкнула. Шлепок, казалось, разлетелся по всему автобусу и теперь будто каждый из одноклассников, приковав своё внимание к подругам, ждал, чем дело завершится. - Чего тебе? — шикнула Маша, потирая пострадавшую руку. Красное пятно было едва заметно, а саднило так, словно ей всё предплечье сунули в кипящее масло. Что-что — а удар у Путешественницы был поставленным. - Ты опять слишком громко думаешь, — сквозь зубы промычала Даша, так и не открывая глаза. Она будто просто во сне разговаривала. Но ироничные смешки выдавали её с головой — она даже не планировала спать. А возмущалась лишь для виду, потому что они ехали уже порядка пары часов и было дико скучно. — Мешаешь мне, — снова фыркнула Путешественница, но уже в кулак. - Метельская! Иди в баню! — Маша несильно треснула подругу по ноге, что та аж дёрнулась и открыла глаза. Скорее, больше от неожиданности, чем от боли. Ведь через джинсы она совсем и не почувствовала, насколько резко ладонь Маши попыталась обжечь ей кожу. - О ЧЁМ ты так громко думаешь? — не унималась Даша и теперь сидела, повернувшись к Машке полностью. Ей открылся тот же вид на бесконечные лесные массивы за окном, непрерывно тянущуюся разделительную белую полосу и машины, через раз проносящиеся мимо автобуса. Все вокруг спали, и лишь одна пара ушей после вопроса Метельской навострилась. Но подруги этого, конечно, не заметили. - Об Алине, — протянула Кораблёва, желая провалиться куда-нибудь ниже пола транспорта. Её снова загоняло. Загоняло чувство вины, чувство безответной любви. Её снова загоняла в обшарпанный серый угол она сама. Даша почувствовала передающееся от подруги волнами отчаяние. В секунду стало прохладно, и Путешественница сама себя обняла за плечи, точно пытаясь согреться. Она растирала кожу, проводя пальцами от плеч до запястий, а следом за прикосновениями всё равно бежали тысячи мурашек. Метельская бросила это дело и, приложившись головой к Машкиному креслу, едва слышно прошелестела: - Ей бы не понравилось то, что ты сейчас так себя ненавидишь. Она бы сказала — пора заканчивать самобичевание и подниматься навстречу жизни. Поджатые губы Даши с фальшью растянулись в улыбке, а Машка и глазом не повела. Она прекрасно знала, как относилась Метельская к Соболевой. Из всех чувств в их отношениях был лишь нездоровый дух соперничества за дружбу с Кораблёвой. И если Путешественница всегда вцеплялась в ту и руками, и ногами, потому что чересчур боялась потерять, то Алина часто в компании Маши не нуждалась. Ей хватало пары часов в неделю, когда она и послушать о проблемах подруги могла, и сама рассказывала что-то — но забавное, интересное, ведь секреты свои она прятала только под подушку. Метельская от этого злилась — непостоянство Соболевой мешало ей с чистой совестью пропускать школу. Алине друзья то были нужны, то не очень, а Кораблёва всегда находилась где-то рядом, и дилемма оставалась прежней — Даша в любой момент могла окончательно и бесповоротно потерять Машу. Сейчас всё вернулось на круги своя — они будто вновь попали в тот временной отрезок, когда между ними ещё не старались влезть чужие люди. Когда не наступила пора знакомства с большим миром, в котором каждый — потенциальный разлучник. Расстройщик их отношений. Они — не пианино, хотя и на них можно неловко сыграть, пустив под откос всё. Но такое положение событий Метельскую отнюдь не вдохновляло. Казалось бы, путь чист, ей больше не нужно все свободные мгновения бояться и ждать, что Маша найдёт себе подругу "получше". Можно было вздохнуть с облегчением. Но облегчение не наступало. По-прежнему на душе было гадко, ведь один из самых близких ей людей, сидя рядом, закапывался в своих проблемах с головой. А Путешественница поддержать не знала как. Хлопала глазами, пытаясь устроить взлохмаченную макушку у подруги на плече, и мурлыкала под нос одну из их любимых песен. - Я была у неё на кладбище. В свой день рождения. До того, как мы с тобой встретились. Отнесла письмо, которое написала за пару дней до этого. Сделаем вид, что «Почта» наша школьная со сроками подкачала, — через паузы, как будто вспоминая, в каком порядке расставлять слова, говорила Маша. С её этой усыпляющей интонацией она рассказывала сказку. Необычную, запутанно-трагическую, которой ни конца, ни края, зато — эмоциональный всплеск и острые углы реальности. Метельская слушала, и в какие-то секунды хотелось промычать Маше в тон невнятное «продолжай», а иногда еле задерживались на губах смешки. Сюжет, взятый из книги, был положен на жизнь. И если в одном из параллельных миров есть писатели, то они чертовски бездарны, потому что всё то, которое завертелось, закружилось, — бред чистой воды. Из всего нормальна только дружба Даши с Машей и красивая зеленоглазая математичка, которая, к тому же, ещё и совершенно бестактна. Когда Машка закончила повествовать для подруги и обеих сморило беспокойным дрёмом, Светлана Викторовна заметно расслабилась. Перестала вжиматься в кресло, чтобы девушки сзади не заприметили её метания, и вслушиваться в дрожащий шёпот, который отдавался щекочущим, словно капли пота слизывающим по позвоночнику, чувством жалости. Она бы на месте Метельской нашла способы хотя бы немного облегчить терзания Маши. Обнимала бы, успокаивающе поглаживала бы волосы, пыталась бы отдать ей всю себя... Математичка, поймав свой рассудок на запрещённых темах, впилась ногтями в подлокотник, издавая протяжный скрип на половину автобуса. Но никто на него не отвлёкся. Всё так же витала по воздуху гремучая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Светланы Викторовны, которая вдруг решила, что так больше нельзя.

говоришь «я так больше не могу», а потом опять почему-то можешь...