Принцесса?!

Время ползло так медленно, словно его подстрелили в грудь: распластавшись, оно будто выцарапывало каждым движением момент жизни, чем и оставляло кровавые следы на белом полу. Неделя была отвратительной. И во всём её течении крылись исключительно попытки не загнуться от этого выстрела. Небо тяжело висело над самой головой, нагоняя на мысли плотную дымку сомнений. Маша сомневалась в себе, сомневалась в своём здравом смысле, в поступках. В Антоне — тоже, а он теперь шёл рядом, держа её за руку. Хотя, по сути, его хватка вокруг её пальцев мало напоминала дружеское или любовное касание. В глазах парня плескался какой-то дикий, пугающий и отравляющий огонёк — и то, как он тащил за собой девушку, больше напоминало животный интерес. Он с азартом нёсся, расталкивая широкими плечами людей. И Машке казалось, что браслет из его отпечатков навсегда останется с ней, на её запястье. Ей хотелось знать, о чём он думает, ведь изредка ослабляющие, изредка — усиливающие нажим ладони не давали покоя. Навевали мысли с подозрениями и опасениями. Она не представляла и не могла представить, что такое ожило утром в его голове, раз он её даже с уроков сорвал. Сама она, стараясь отвлечься, думала о паре предыдущих вечеров. Воспоминания накатывали, как волны на берег. Но были они, в отличие от солёных вод, не мягкими, не тёплыми, они не слизывали бережно песок с кромки суши. Они не дарили душе успокоение или ощущение трепещущего счастья. Они, накрыв с головой, силой выбивали из лёгких воздух. И те два вечера она помнила смутно — словно из вакуума тянулась вверх, пыталась вынырнуть. Но крышка плотного безвоздушного пространства над макушкой только каждый раз увеличивалась. Углублялась. Вообще, Маша никогда не шла на сделки с совестью, поэтому любые авантюры обрубала на корню. Только Даша имела способность заставить подругу нырнуть в приключение, о котором обязательно нужно будет пожалеть в будущем. Метельской Маша доверяла. Она была знакома со всеми предполагаемыми подводными камнями, знала, где и что может быть зарыто, так что никогда особо не боялась. Ни Даши, ни её сумасшедших идей. Как глотки нехолодной воды, Кораблёва спешно выпивала историю за историей, пройденные с подругой. КОГДА всё поменялось — сказать было сложно. Почти невозможно. Маша не только изменила своим принципам — не соглашаться на неизвестное приключение, но и нашла, что между Дашей и Антоном в такой ситуации выбрала бы парня. И выбрала. Она действительно выбрала его, когда пару дней назад он, стараясь не позволять зрачкам расползаться во всю радужку, рассказал ей о вечеринке. О якобы скромном квартирнике у одного из его хороших приятелей. Как дурочка, Маша поплелась с ним, потому что в её голове это был отдых, расслабление, новые знакомые. На деле — духота и запах какой-то травки на руках. Она перебирала пальцами врученную Новиковым сигарету, которая таковой почти и не являлась. Кораблёва была готова затянуться, почувствовать лёгкими и разумом этот невыразимо прекрасный дурман, но лишь лениво скинула самокрутку в ближайший цветочный горшок. Ей показалось, что выпитого алкоголя для забытья вполне хватит. А сейчас, когда она снова встала лицом к перспективе оказаться в эпицентре алкогольно-наркотической вечеринки, ударили сомнения. Или тот самый здравый смысл, которому она уже давно завидовала у других людей. Или остатки совести, что она не успела пропить, а может даже — выветрить утром вместе с похмельем. В любом случае, взгляд, испытующий и боязливый, упирался парню в выступающие сквозь куртку лопатки. Маша безумно хотела ему верить. Хотела доверять так же, как когда-то доверяла всю себя Даше. И для каких-то глупых целей мироздания — но у неё ему в оправдание и защиту находилась тысяча и один аргумент. Она выбрала его потому, что он ныне был единственным из окружающих. Единственным, кто не выдвинул ей обвинения за неправильную последовательность действий. Кто не осудил и не пристыдил, чтобы у неё больше соблазна перечить не возникло. Кто поддержал, помог. Кто оказался и остался рядом в самый нужный из всех нужных моментов. Она ежедневно открывала новые грани, одну за одной, тех людей, которых любила. Которых считала родными. И — то ли в силу своего ещё детского возраста, то ли от обиды на весь мир, она стала всех ненавидеть. Была уверена, близко к периферии с равнодушием есть чувство, способное обрубить зависимость от тех, которые не заслуживают ни взгляда её. Антон затащил Кораблёву за угол, и только тогда она смогла очнуться, забывая, какая мысль была последней. Парень перехватил её руку, и уже не запястье, а предплечье оказалось в плену его пальцев. В воздухе плавали, раскачиваясь, капли, пропитанные потом, плесенью, отходами целого города, галлюцинациями, кровью. Машка терялась, угадывая, чего в этом воздухе не было. Казалось, все ужасы мира собрались, сконцентрировавшись в этом проулке, где каждый шаг преследовал выкрик из-за спины или тяжёлый удар откуда-то над головой. Липкие лапы страха упёрлись девушке в плечи и, едва заскользив вниз, оставили глубокие отметины. Словно однажды через это раны должны будут вырваться крылья: белые или чёрные — как повезёт. Хватка страха усилилась, и вот ей уже сдавило лёгкие. Про себя Маша заметила, что никогда ещё в жизни не пыталась так активно успокоить сердцебиение. А Антон, в свою очередь, не заметил ничего — он продолжал пересекать улицу, забывая о «тише едешь — дальше будешь». Кораблёва оценила бесконечно тянущуюся вперёд улицу и снова задумалась. А потом сквозь толщу воды голос Антона произнёс: «Сейчас, здесь уже недалеко», и она поняла, что далеко. Что ещё три дома, два проулка, та же пара перекрёстков... Чёрти что. - Меньше думай о плохом, — Новиков очень внезапно оказался за спиной, расположил широкие ладони на её плечах, и она подумала, будто человеческое тело — отличный проводник для электрических разрядов. — Мы на месте, — он подтолкнул её вперёд, упираясь грудью ей в лопатки. Его дыхание колыхнуло ей волосы, и Машка по инерции поправила их, пытаясь пригладить разбушевавшиеся пряди. Девушка подняла глаза: они стояли напротив маленького магазина, который то ли из американских сериалов перекочевал к ним, то ли с советских времён, в отличие от самого союза, не развалился. Было чуть за середину дня, а вывеска всё равно горела, хотя и количество работающих лампочек умещалось на пальцах одной руки. И запах алкоголя, смешивающийся с прелостью, затхлостью и чем-то ещё, абсолютно неприятным, так же стоял — точно приклеился к ним, а не к району, в который их занесло. Кораблёва нервно усмехнулась, прикидывая план побега, а ноги предательски подкосились — ей совсем не нравилось это место. Не нравилась эта ситуация. * Светлана Викторовна снова заснула над книгой по психологии. В решении проблем наука помогала мало, а в борьбе с бессонницей ей — определённо — не было равных. Уже с неделю женщина раз за разом начинала толстенный справочник, как и положено, с третьей страницы, но ещё ни единожды дальше двадцатой не дошла. В какой-то момент строки просто уплывали из-под её взора, и блондинке лишь оставалось, склонив голову на руки, забыться дремотой без образов и звуков. Дни превращались в сплошное серое полотно, держать кисть у неё не было сил, и спасаться приходилось исключительно в том состоянии, которое она не контролирует — сон. Того, что ей удалось выяснить из книги, не хватало для нормальной жизни. И оно, на самом деле, не было понятно — недостаток образования в области хотя бы возрастной психологии казался острым. Трёхтомник, от которого она почему-то откопала в своих коробках «к утилизации» только один, повествовал очень трудно, расплывчато, сплошными абзацами, растянутыми в главы. Те двадцать страниц, что женщина осилила, твердили: какой-то отдельно взятый человек проходит три стадии. Не по жизни, конечно, а в конкретной (опять — отдельно взятой) ситуации. Первая — нарушение, или даже полное уничтожение, всех бывших отношений, которые раньше занимали огромное место в душе. Светлана Викторовна согласно кивнула на это утверждение: Машка, например, послала ко всем чертям и Дашу, и Татьяну Александровну, и Лену. А уж про себя она вообще предпочла не вспоминать — так и стояло перед глазами разъярённое лицо ученицы с вздувающейся на виске венкой и белеющими от сжатия губами. Вторая стадия — попытки забыться в чём-либо, в любом деле, плохом или хорошем, что, тем не менее, на время отключает сознание. Блондинка не знала наверняка, а Кораблёва, загибая пальцы, назвала бы ей эти "дела" с лёгкостью: алкоголь, самообразование, бесконечные прогулки, музыка и чужие люди, больной, дурманящий запах. Почти стандартный джентльменский набор, собственно. Третья же — успокоение, понимание того, что всё неправильное если и не станет потом правильным, то всегда точно будет необходимым. В этом женщина вечно путалась. Не понимала, как внезапно, допустим, развившиеся вредные привычки переиграются в необходимость. Как разорванные в клочья отношения восстановят сгоревшую до тла душу из пепла. Машка не напоминала Феникса. Она была девчонкой, покалеченной всеми вокруг и решившей сбежать от этого. Девчонкой, которую давно не любили, но которая отчаянно тянулась ко всем со СВОЕЙ любовью. Наверное, это её и погубило. А книга была настолько занудной, что учительнице проще было ей не верить. Не полагаться на слова человека, фамилию которого ей даже гуглить пришлось, чтобы правильно произносить в своей голове. Она плохо разбиралась в психологии. Но хорошо — в Маше. Время, в которое она через дебри тревог и болезней пробиралась к девушке, помогло узнать и понять её настоящей. Ей-богу, женщине действительно чудилось, что однажды она кандидатскую по Машкиному внутреннему устройству защитит. Когда в очередной раз блондинка проснулась от того, что телефон надрывается и готовится совершить недолгий полёт со стола на пол, она прокляла психологов. Прокляла свои сонные ночи за кухонным столом в обнимку с калорийным печеньем, противным кофе и мыслями, что деваться больше некуда. Она, силясь разлепить глаза, поймала телефон уже на самом краю, смачно провезлась экраном по чему-то твёрдому — кажется, вазе для фруктов — и предельно невозмутимым тоном ответила: - В аду для тебя будет уготован отдельный котёл, — зевнув, она откинулась на спинку стула и переложила трубку телефона к другому уху. Пока та переезжала с места на место, тяжёлое сопение на линии слышно было так отчётливо, словно Лебедева (а это была именно она) стоит за спиной. Блондинка смерила взглядом чашку, поняла, что зрение вернулось, и самодовольно хмыкнула. Самое быстрое пробуждение за последнюю неделю — победа! - У меня новость...и. Новости, — Татьяна Александровна там, у себя в квартире, бахнула чашкой о раковину, и откуда-то из глубины послышался недовольный возглас Лены. Брюнетка зашипела сама на себя, потому что уже с утра пораньше всё летело из рук. А ладони теперь ещё и ранеными остались — по указательному пальцу пополз кровавый порез. — Нехорошие новости, — ещё более глубоким и заговорщическим голосом шикнула она в самый динамик телефона. — Мне Лена рассказала, — на подсознательном уровне математичка почувствовала, как её подруга воровато оглянулась на дверь, откуда послышались быстрые шаги. Светлана Викторовна готова бы была поклясться, что это по ЕЁ коридору к кухне кто-то идёт, если бы не знала точно — всё действо происходит в квартире брюнетки. - Что? — нетерпеливо выдохнула Дымова, пока Татьяна Александровна, возясь и фыркая, пыталась отбиться от настойчивых рук Лены. Похоже, Александрóвич хотела рассказать новости сама. - Всё очень плохо, — выделяя интонацией каждую следующую букву, женщина, однако, сделала акцент на преувеличенно эмоциональном «очень». Слово вмиг показалось Светлане Викторовне забором из кольев, и напороться на него стоило бы ей жизни. Острые, заточенные умелыми руками, блестящие при свете дня, они угрожающе выпирали в сторону блондинки. Она нахмурилась, заглушая гортанный стон, полный отчаяния: - Господи, — математичка обняла себя свободной рукой, будто бы ей было невыносимо холодно. За окном осень расщедрилась на почти летние дни, в квартире из-за напряжения перед неминуемыми новостями накалился воздух. И только кончики пальцев у женщины могли бы напугать своим ледяным прикосновением даже саму Снежную Королеву. Блондинка нервно прикрыла глаза, умоляя: — Ты можешь просто сказать? — единственным способом сдержать рвущиеся следом ругательства она нашла закушенную губу. Закусила её до боли, что едва не вскрикнула, но ощущение металлического привкуса во рту почему-то успокоило. Татьяна Александровна дёрнулась сама, и вместе с ней двинулась трубка телефона — всё захрипело, зашуршало, заёрзало, создавая слуху дискомфорт. Но уже через секунду помехи прошли, а дрожащая всем телом брюнетка, прикрывая трубку ладошкой, призналась: - Мне страшно произносить это вслух, — повисла настолько тихая пауза, что не оставалось сомнений — кто-то отключил звук во всём мире. Разом смолкли дороги под окном, разом пропали топот и крики с этажей выше или ниже, разом не стало сердцебиения математички, которая секунду назад только ругалась на клокотание в груди. В голову блондинки сразу полезли совсем нелепые мысли про беременность (почему именно это?) и рак. Пусть вероятность и того, и другого не составляла и половины от сотни процентов, блондинка напряглась. Дыхание участилось, и на лбу выступили капельки пота, как знак того, что чего-чего, а чувств она всё так же не лишена. Потом, с секунду собрав себя, она поняла— оба варианта себя сами исключали из списка догадок. Ведь что такое может происходить в организме Лебедевой, о чём ей сообщает Лена? И тогда предположения стали менее болезненные. Но список с ними был — и перебирать, перетряхивать его не хотелось. Женщина почему-то было решила, что сейчас подруга сообщит скверную весть о том, что придумала для неё Лена. Переезд, например — или что-нибудь такое, в этом духе. Не смертельно, но слышать об этом по телефону в семь утра, когда на щеке всё ещё свеж след от страниц справочника, было тошнотворно. Хотя, может, это уже просто переизбыток кофеина давал о себе знать. А за подругу, на самом деле, она в любом случае была бы рада. Только вот все догадки вдребезги рассыпались, стоило Татьяне Александровне произнести одно-единственное имя. - Маша, — Лебедева не представляла, какой эффект возымеют на блондинку два простых слога. Ма-ша. Всё — больше ничего сказано не было, а у той уже целая жизнь перед глазами пронеслась. - Что с ней случилось? Что? — сереющим голосом спросила Дымова, хотя, возможно, и не планировала узнавать подробностей. Не жаждала их и лишь намеревалась заткнуть уши, сбросить вызов. Оборвать ко всем чертям связь. Драма затянулась и зашла так далеко, что ничего более-менее разумного не приходило на ум. Картинки в сознании были броские, окрашенные в ярко-красный, и лишь этот цвет ассоциировался с бедой — с Машей что-то приключилось. Стряслось. Ей нужна помощь. Татьяна Александровна не знала, как правильно вывести этот полный трагизма диалог в более мирное русло. Всё не было так катастрофично, как разрисовала себе блондинка, но и хорошего наблюдалось с гулькин нос. Щёки Лебедевой моментально вспыхнули, стоило ей представить, какими словами в её адрес метит подруга. А сердце вновь бешено заметалось, когда Лена жестом показала, что рассказать — самое время. Но отчего-то та медлила. Она тянула время за ниточки, надеясь отсрочить огромный и неприятный шквал новостей. В масштабах города они были ничтожными, в масштабах понимания Дымовой — концом света. Поэтому брюнетка аккуратно, снова — издалека, залепетала: - Звонил Евгений... Лене звонил. Он был очень злой, в трубку не говорил, а рычал. У него уже руки опускаются, он не знает, куда себя деть. Вот и попросил Лену сделать хоть что-нибудь, — женщина слышала, как подруга закипает. Это не напоминало чайник, беснующийся на плите, но то рваное дыхание, перебиваемое то клацаньем зубов, то постукиванием ногтей по столу, само за себя говорило. Секунда-другая, капля-другая — и чаше терпения Светланы Викторовны тотальный... — Он вчера в полиции был — Машку на воровстве поймали. Мир раскололся, как в замедленной съёмке, на два огромных куска, и блондинка не удержалась ни на одном из них. * (СВ. Нулевая страница в дневнике) // Иногда борьба с собой значит очень многое. Это отнюдь не попытка принять одну из двух своих внутренних сторон, не желание приглушить одну, давая слово другой. Это умение переступить через обе, чтобы принять третье решение — пусть и болезненное, но самое верное. Я позвонила Жене в тот же вечер. Это, пожалуй, было последним, что бы мне хотелось делать в жизни. Но обойти, обогнуть в этой ситуации его просто не представлялось возможным. Руки тряслись, и номера наизусть я уже не помнила, поэтому пришлось нырнуть в записную книжку. Когда нужный набор цифр отыскался, голова и здравый смысл вместе с ней рассудили — не стоит. Оно того не стоит. Я могу ограничиться, при удаче, разговором с Машей. Любого рода беседой с ней, скандалом, промывкой мозгов. Чем угодно, но не этим тихим заговором с её отцом. Лицо пылало от стыда перед самой собой и девушкой. Я столько раз её подводила, что, казалось, очередного удара, если я его нанесу, она даже не заметит. Мне хотелось ей помочь, хотелось протянуть руку, которую она имела право отвергнуть. И этой помощью, когда всё уже висело на волоске, оказался Кораблёв. Мы не пересекались с того самого дня. То ли три недели, то ли месяц. Я не считала, и вспоминать особо про него и про ту... измену мне не приходилось. Наверное, просто случая не было. Машка разбередила все раны, и случай нашёлся. Я поднесла трубку к уху и стала прислушиваться к гудкам. Словно даже они были не такими, как обычно. Смеялись, надрывая голос, надо мной, тыкали пальцем в грудь, клеймя моё имя. Мне хотелось спрятаться: растянуться, как кошке, на кровати и с головой укрыться одеялом. Это, похоже, было единственным моим укрытием в целом мире. Но потом, когда нарочито растянутые гудки оборвались на самом пике, рыкнул голос Евгения. Мне нечего было ему сказать, а он знал, что звоню я, потому что у него стоял автоопределитель номера. Я на подсознательном уровне чуяла — он вряд ли скоро рискнёт удалить меня из списка контактов. В конце концов, брак у нас всё ещё официальнее некуда. Он фырчал заложенным носом в трубку, я молчала, надрывно выдыхая и кусая губы. Не думала, что такое вообще когда-нибудь со мной будет. Не представляла, как ТЯЖЕЛО это будет. Я вспоминала, сколько времени подарила ему. Складывалось — чуть меньше года. Мы познакомились ещё на первом родительском собрании, и уже тогда он словно украл какую-то часть меня, что я после и спать спокойно не могла. Позднее он перешёл на букеты, и через парочку таких подарков было первое свидание. Посему, да, выходило, что отношения, полные всех цветов радуги и не только, уложились примерно в одиннадцать месяцев. Почти целый год жизни, из которого я помню только отрывки. Чёртовы отрывки, где Машкино лицо крупным планом. Я зажмурилась, и из-под ресниц сорвалось несколько слезинок. - Знаешь, откупиться от начальника отделения было не так уж и легко, — заговорил Кораблёв, когда я уже перестала понимать, что происходит. Когда стала терять связь с реальностью. Я усмехнулась про себя, потому что этот глупый старт диалога относил меня к началу наших отношений. К началу того, что все вокруг презрительно нарекали «романчиком». Мне вдруг так легко стало. Так тепло, словно Евгений, тот, которого я когда-то впервые встретила, обнял меня. Как делал только он — размеренно скользя обеими ладонями по плечам, он доходил до самых запястий, а потом сводил мои руки крестом, заставляя тем самым оказаться в двух хватках — его и собственной. По спине прошла дрожь, я едва не подскочила на месте от того, как неудобно стало на подоконнике, а он добавил через паузу: — Даже мне. Я побоялась распахнуть глаза. Будто он мог просто взять и испариться из трубки, оставив меня в глухом одиночестве, но отныне уже — навсегда. Я, правда, теперь и не жалела, что переступила через себя. Разом больше, разом меньше. Он точно бы навёл мне порядок в голове. Рассказал, как ему позвонили из отделения полиции и доложили, что его дочь задержали за воровство где-то на другом конце города. Он сорвался за десять минут до совещания, Виктора, зама своего, об изменениях в рабочем графике предупредил уже из машины. Ему хватило порядка пятнадцати минут, чтобы добраться до места. Машка ему ни слова не сказала. Сидела, словно её все вокруг обидели. Словно она не закон нарушала, а просто игралась. Начальник отделения доложил, что Кораблёва была с молодым человеком, который, однако, успел улизнуть. Евгений тогда ещё, без Машкиных объяснений, догадался, что за таинственный спутник-подстрекатель сопровождал её. Руки у мужчины сжались в кулаки, и я даже через трубку прочувствовала всю ту ярость, которой его окутало тогда в участке. Потом он рассказал, что, вопреки ожиданиям, в кабинете начальника он провёл полчаса, чтобы выкупить ребёнка без болезненных последствий для неё. А Маша и банального «спасибо» не сказала. Я подумала, что это ведь так на неё похоже — пытаться быть независимой, даже когда земля под ногами трещит по швам. - Дома я ей сказал, что она совсем с ума сошла. Что потерялась для всех окончательно. Докатилась — попалась на воровстве. И ладно бы что-то мелкое! Они со своими аппетитами половину магазина хотели вынести, словно дочери не последнего в городе человека не хватает проклятых плиток шоколада и ещё какой дребедени. Я был готов отхлестать её. Она смотрела равнодушными глазами и улыбалась. Она даже в такой ситуации умудрялась улыбаться! Я, к ужасу своему, замахнулся, уже представил, как выбиваю из неё, будто пыль из ковра, всю дурь. А потом отлегло. Подумал и сказал ей, что она даже этого не достойна. Что опустилась в глазах всех, кто её когда-то любил, настолько, что ниже вряд ли возможно. Посоветовал ей найти себя, — он вздохнул, и, казалось, его могли услышать и за пределами страны. — И я рад, что ты позвонила. Я думала об этом разговоре, о Кораблёве и его «я рад», когда спустя пару дней Маша имела неосторожность пересечься со мной в коридоре. Мне тогда плевать было на эстетику, плевать, что она завопила, а все школьники разом обернулись и уставились на нас. Мне было плевать на всё. Я вцепилась в её руку и силой потащила в свой кабинет. Я надеялась встретить сопротивление, поэтому и была к этому готова. А вот она совсем не знала, что иногда я тоже могу брать ситуацию под свой контроль. Что могу так просто таскать её по коридорам, через всю школу, а нам никто и слова не скажет. Она рвалась, всеми фибрами души меня ненавидя. Мой затылок ловил все её испепеляющие взгляды, моя ровная спина встречала все её обидные слова. Я впервые, следом за Евгением, почувствовала жгучее желание отвесить ей затрещину. Мы все наломали дров, кто-то больше, кто-то — меньше, и во всей этой кутерьме упустили один важный момент: Маша не заслужила быть её эпицентром. Она никаким боком не вписывалась ни в один из существующих скандалов, но мы все, сами того не желая и не подозревая, втянули её. И она для того, чтобы раз и навсегда себя вычеркнуть с роли главной мишени, отомстила нам всем. Она выпустила колючки, она наломала дров больше, чем все мы могли бы за жизнь. Она перевернула себя с ног на голову. И теперь я просто хотела вернуть себе свою девочку обратно. Вернуть ту Машу, которая не писала контрольные, но писала стихи. Которая кулаками защищала меня перед одноклассниками. Которая гуляла со мной, делилась маленькими и, может, не очень-то и важными секретами. Которая находила слова поддержки в разных обстоятельствах. Которая всегда была моей, но я этого не замечала. Которую я так бессовестно потеряла, затуманив себе разум глупым миром рядом, хотя весь мой мир был в ней одной. С тех самых пор, когда летом я просто мельком взглянула на неё. Когда поймала это немое восхищение, пока её обнимала Таня. Я втолкнула её в кабинет и закрыла за нами дверь на ключ. Так у меня была гарантия, что никто не ворвётся в неподходящий момент и что она снова не испарится, сверкая пятками. - Вам вообще нормально? — она взмахнула руками, и правая ладонь пролетела в считанных миллиметрах от моего лица. Одному Богу было известно, как сильно я испугалась в тот момент. Сердце и так без остановки колотилось в самом горле, а тут ещё и едва не свершившийся удар, который я, впрочем, по всем канонам заслужила. — Вы что творите? Что Вам от меня надо? Я остановилась, думая, на какой вопрос ей ответить. Но ответа в словесной форме не было. Я подалась вперёд так резко, что напугала Машку, и она отшатнулась. Но я не позволила ей шагнуть дальше расстояния вытянутой руки, рванула её на себя за полы пиджака и прижалась всем телом. Сколько мы обе этого ждали? Я перестала думать, мыслить, анализировать, прикидывать бесполезные варианты — и поцеловала. Время замерло, замерла Маша, и я срывающимся шёпотом произнесла: - Пожалуйста, перестань от меня бегать. //