Принцесса?!

(ТА. Утро доброе) // В половину седьмого утра только-только собирался восход. Оранжевым пламенем на горизонте стремительно и беспощадно разгорался день. Небо было вырисовано размашистыми, ляпистыми мазками, словно осень ни разу в жизни не держала в руке кисть. Блики от чуть улыбающегося солнца опутывали дома и крыши, создавая неповторимую гармонию света и тени в близлежащих квартирах. Ветер примерял роль непослушного ребёнка: иногда разыгрывался так, что едва ли не обгонял время и сдирал с прохожих пуговицы, а иногда прятался за углом, сжимая в своих тисках опавшую листву. Столбик термометра, болтаясь где-то между отметками в ноль и минус один, не щадил никого. Под раздачу попали все: автомобилисты, школьники, бездомные животные, клумбы цветов у подъезда. Уголки губ держали снисходительную ухмылку. Я молча считала приземляющихся на провода птиц, себе отмечая, что математические навыки оставляют желать лучшего. Каждая вторая была каждой третьей. Вспомнился Пушкин. Настроение появилось какое-то поэтически-меланхоличное. И я очень сильно пожалела, что нашу осень, в нашем городе, ни одним стихотворением не украсишь. Захотелось забиться под одеяло и перенестись за пределы Вселенной. Или хотя бы — разумного. Зазвенел будильник. Через минуту он сам же и отключился и больше не пискнул. Я оторвала от подоконника пальцы и вернулась за стол. Кофе стыл. Это утро было очередным из многих, от которых чаще мутило, реже — прорезалось желание жить. Опять я планировала в голове уроки и что можно приготовить к ужину. Сын вернётся с тренировки поздно и безбожно уставшим. Бросит сумку в коридоре, включит свою модную музыку на половину квартиры, не забудет отчитать меня, что я не ем. Только готовлю. Поэтому, как минимум, полторы порции на стол поставить будет нужно. И ту жалкую половину проглотить, иначе его любопытные карие глаза так и будут смотреть, пока не просверлят во мне дырку. Я подумала о пасте, рецепт которой идеально вписывался в концепт любого (недо)семейного ужина, и мне моментально захотелось в Италию. В пёструю, непредсказуемую, в меру распущенную и развязную, которая купает в солнечных лучах и дурманит ароматами, приносимыми с виноградников. Вкус упругих, налитых жаром ягод появился на языке, прокатился по горлу, и я едва сглотнула предательскую слюну. Единственного брошенного на часы взгляда хватило, чтобы понять, что для вина ещё очень и очень рано. Допив одним глотком остатки кофе, я вдруг заинтересовалась тем, что осталось на дне. Помнится, бабушка ещё давным-давно учила читать судьбу по тем крупинкам, которые забиваются в трещины керамики. Чашка была новой, ни одного скола. А та жижа, плескавшаяся от стенки к стенке, напомнила.. остатки кофе. Вот и вся романтика. Я ополоснула чашку холодной водой и поставила в шкафчик. В свете восходящего солнца на секунду показалось, что отпечаток губ въелся в кромку посуды. Подумала и поняла, что нужно сократить количество утренних философствований. Выбирая между брюками и платьем, я порадовалась расписанию. В этом году оно позволяло появляться в школе ко второму, третьему или — даже — четвёртому уроку. Ни одного дня недели с восьми-ноль-ноль не было. Это значило, что никто из школьников не будет судорожно учить наизусть двадцать стихотворных строк за завтраком. А я успею найти себе, по крайней мере, тысячу и одну причину, чтобы не прогулять работу. Чтобы выйти из дома и действительно дойти до школы. Урок от урока я всё настойчивее заставляла себя работать. Заставляла себя думать, что, работая, я приношу пользу. На самом деле, больше пользы я приношу, не существуя. Однажды мне сказали, что если что-то приедается, то это нужно тут же вынести на помойку. Я посмеялась. Потому что вынести жизнь на помойку крайне сложно. Я и сейчас смеюсь. От того, что устала от себя. Пресытилась собой. Словно меня слишком много везде и всюду — в каждой песчинке, каждой капле, каждой молекуле. Но себя я тоже не выкину. Внимание зацепилось за чёрную юбку в пол, которую я, казалось, сотни лет не доставала из шкафа. Прикинула, когда последний раз эта вещь выходила в свет, и поняла — таких цифр не существует. Хотя она, вообще, была привлекательной. И удобной. И так же хорошо скрывала эмоции, как ноги. Этот вариант стал идеальным, чтобы начать день. День недели — вторник. Пока я расправляла складки на юбке и не давала покоя воротнику блузки, моё отражение бросило мне испепеляющий взгляд. Убийственный просто. И я замерла, ожидая того, что это повторится. Это была любовь. Это была ненависть. Я изучала свою точнейшую копию через зеркало в прихожей, очерчивая ладонями линии тела. От подбородка к плечам, от плеч к талии, от талии к бёдрам — и в обратном порядке. Руки чувствовали эти контуры, но не могли их исправить. А я не понимала. Вся извелась — чего же Лене было во мне достаточно. Чем она смотивировала себя связаться со мной. Лицо не то, тело не то, характер не тот. А что — то? Во всяком случае, точно не деньги. Я улыбнулась, вспоминая Лену. Она была особенной. В ней через край плескалась жизнь, и на этом можно было строить будущее. Правда, иногда я смотрела на него сквозь пальцы. Будто они помогали избавиться от ретуши. От этих сладких, приторных картин, что я спокойно получаю развод от бывшего. Что сын сдержанно, но с внутренней радостью принимает мои новые отношения. Что жизнь идёт так же легко, как нагретый нож по маслу. В реальности же мой максимум — редкие встречи с Леной, всё ещё штамп в паспорте и «Мам, я дома». От мысли, так отчаянно кружившейся по голове, меня отвлёк раскатистый звук стука в дверь. Я сначала было подумала, что мне послышалось. Но через долю секунды он повторился. Прозвучал чуть увереннее, в нём прибавилось смелости, настойчивости. И я всерьёз засомневалась о намерениях человека, который, судя по всему, разницы не видел: что восемь утра, что полдень, что десять вечера. Про себя отшутилась, мол, а вдруг по мою душу приходить лучшего времени просто не найти. Только в восемь и только утра я более всего беззащитна. Только в такое время я согласна обменять жизнь на пачку жевательной резинки. Я одёрнула хвост, чтобы он упал на лопатки, и вылетела в коридор. После тех двух раз других стуков уже не было, точно гость прислушивался. Точно был уверен, что ему, в принципе, нельзя не открыть. За одно-второе мгновение я успела не единожды предположить, кем же окажется некто за дверью. И вариант, на котором остановилась, поразил. Сбил с ног и толку. Он был очень логичным, хоть и, откровенно говоря, диким. Каким-то необъяснимым инстинктом, шестым чувством, третьим глазом я знала, что ждёт меня на подъездной площадке. Я словно видела сквозь время и все предметы вокруг. И стоило распахнуть дверь, всё рухнуло и тут же снова собралось. Там спиной к стене прислонилась Маша. Я видела, как дрожат её руки. Пусть она и пыталась скрыть это, сложив их на груди плотно и безжалостно. Я следила, как, прочерчивая на её бледном лице мокрые дорожки, текут слёзы. А ведь она однажды зареклась не проливать лишнюю влагу. Она была крошечной. Она была брошенной всеми. Забытой, как котёнок-бездомыш где-то в подворотне. Минуло несколько минут с момента, когда начался полноценный учебный день. А Маша, разбитая, стояла на пороге моей квартиры. У неё первым уроком была математика, и я знала — в этом и таилась вся соль вопроса. Она не смотрела на меня. Так и стояла, прилипнув спиной к одной стене и выискивая что-то взглядом на противоположной. И я не представляла, как к ней подступиться. - Мне не с кем поговорить, — голос оказался слабым, бесцветным, пропитанным болью и страхом. Страхом за свой рассудок, который от всего происходящего может покинуть её быстрее, чем она вздохнёт. Я от неожиданности перед тем, каким не её был этот голос, вздрогнула всем телом. — У меня есть только Вы, — она закрыла глаза, судорожно выдохнула, и ресницы промокли. Почти сразу я зачем-то стала перебирать Машиных родственников: отец, бабушка, Лена, кажется, даже биологическая мать. Она могла бы обратиться к любому с мольбой или просьбой о помощи. Но пришла ко мне. Приплелась рано утром, произнесла одну фразу, не намереваясь меня ею убивать, и всё равно подстрелила. Догадки, почему я, были, и были они вернее всего на свете. То единственное, о чём она хотела бы поговорить именно со мной и не могла бы ни с кем другим, имело отвратительный характер. Плюсом — светлые волосы и зелёные глаза, которые, чисто по логике, оказались в пределах вкусов моей любимой ученицы. Ещё: гордо именовалось моей лучшей подругой, её — классной руководительницей. Я знала, что Машке нужно выговориться, отпуская оскорбления и восхищения в адрес нашей блондинки. Я пропустила девушку в квартиру. Каких-то десять минут назад я планировала прилететь в школу не к третьему, по моему расписанию, уроку, а ко второму — разобрать ведомости и выставить оценки за диктант в девятых классах. Но за меня уже всё было решено. Похоже, ведомости и диктанты сдали позиции в списке важного. Необходимого. Машка вышла на первый план. Мы устроились на кухне за столом и чашечкой чая. Я не пила, только бездумно болтала в кружке ложечкой, надеясь не травмировать Машу глухой тишиной ещё сильнее. - Она меня поцеловала. Я подалась вперёд, как будто собираясь откашляться, и если бы я что-то на самом деле ела или пила, то обязательно бы этим поперхнулась. Подавилась, заставив кусок встать где-то посередине. Но это был только условный рефлекс на разного рода неожиданности. Мне просто нужно было хотя бы толику мгновения отхватить, чтобы оправиться от услышанного. Чтобы выйти из себя, а затем вернуться обратно. Чуяло моё сердце, что рано или поздно вся эта ситуация перестанет напоминать добрую сказку. Что она примет такие обороты, на которых подташнивать начнёт даже самых стойких. Я была не из таких — меня мутило практически с самого начала, где-то с новогодних праздников, когда все мы забыли о контроле. А сейчас я едва сдерживалась, чтобы не сбежать трусливо с поля боя, зажимая ладонью рвущиеся изо рта неприятные позывы. Глаза у Маши были пустые. Её раскачивало на волнах беспокойства, и она уже, кажется, не старалась прибиться к берегу. И страшнее всего было именно то, что она потеряла всякую надежду. Я потёрла переносицу, боясь вставить комментарий. Слов почти не было. - А ты... — я не поняла, что с голосом. Он будто в последний момент меня предал, и со связок сорвалось лишь угрожающее шипение, — ты сбежала? Маша никак не отреагировала на мои слова. Она медленно прокрутила пальцем по кромке чашки и философски изрекла, запрокидывая голову назад, когда позвоночник встретился с жёсткой спинкой стула: - Наговорила гадостей, — она сделала драматическую паузу, затем согласно кивнула, ибо ведь спорить было не с чем, — и сбежала. Я ещё помолчала. Мне правда было нечего сказать. Я по-своему всегда любила Машу и, сколько её помнила, видела в ней только задор и радость. Когда другие учителя говорили о ней нелицеприятные вещи, что она неподконтрольная, что она заноза в одном месте, я хотела крутить пальцем у виска. Потому что она была полной противоположностью тому, что о ней несут вокруг все те, кому не лень. Лишь позже я осознала это, реализовала эту мысль в своей голове по полной программе — она просто доверилась мне. Она была со мной настоящей. Она не стеснялась при мне разрушать воссозданную иллюзию, ведь не видела во мне угрозы. Тогда-то я и решила быть за неё. Быть с ней, чего бы мне это ни стоило. Как бы сильно она ни ошибалась и какие бы шишки ни набивала. Я хотела — и я могла поддержать её в любой ситуации. Сейчас всё, что входило в мою компетенцию, — обнять. И я обняла её, подходя к ней со спины и обвивая руки вокруг её шеи. Она снова откинулась назад, прижимаясь ко мне. Мне не хватило кого-нибудь, кто запечатлит этот момент. Именно его, когда ещё не так страшно. Бывает, я уверена, что всё в своей жизни делаю неправильно. Но, обнимая Машу, ничего неправильного я не сделала — лишь так, как было нужно. - Помогите мне. Помогите разобраться — иначе без Вас я пропаду. Я пыталась не слышать её. Пыталась крепко-крепко зажмуриться и, прижимая её к себе, вытянуть всё то, что она чувствовала. Избавить её, ещё не такую взрослую, от по-настоящему взрослых проблем. Но не получалось. Я не могла принять всё это на себя — она не отдавала. Она цеплялась за это, как за последнее, что имела в жизни. Язык не слушался. Он заплетался, коверкая окончания и создавая лёгкий эффект картавости. Или шепелявости — я не разобралась. - Ты же знаешь, что в своих чувствах ты можешь разобраться только сама. Я не имею права тебе указывать, а дурацких советов на такие случаи у меня нет. Тебе придётся самостоятельно, — я шептала, не открывая глаз. Иллюзия порядка казалась такой зыбкой, что могла развалиться, стоило взглянуть на мир через поднятые веки. Я шептала, словно была душевно больна. Медленно, но с надрывом. Я вкладывала всю себя в слова, которые не могли спасти её. - Нет, — она тряхнула волосами, чем заставила меня отстраниться. Но я не сдвинулась с места, потому что выходить из-за её спины значило смотреть ей в лицо. Смотреть на неё. — С ней. Помогите мне разобраться с ней. Я не знаю, что делать. Я больше не верю ей, потому что лимит доверия она исчерпала. А вечно бегать я не могу. Она запрокинула голову назад, и глаза, зеленее обычного, ударили мне в лоб. Я готова была свалиться с ног тут же, если бы не стена позади, в которой удалось найти опору. За которую в последний момент удалось зацепиться. - Пожалуйста. Вы же знаете её дольше, чем я. И, возможно, гораздо сильнее любите. // * Ничего ужаснее равнодушия нет. Это — постоянное молчание в ответ, взгляды вечно сквозь тебя, из раза в раз попытки сделать вид, что ты — пустое место. Люди от этого умирают. Поэтому ещё до разговора с Татьяной Александровной Маша для себя решила, что не будет пользоваться безразличием. Она не будет ходить мимо блондинки с каменным лицом. Она не будет здороваться с ней сквозь зубы, соблюдая субординацию. Она не будет закрывать глаза на всё, что между ними было и не было, лишь потому, что кому-то от этого якобы станет проще. Ей — точно не станет. Она не знала, каким порывом руководствовалась, приходя к Татьяне Александровне домой. Наверное, не хотела, чтобы то и дело появлялись потенциальные свидетели её исповеди, заваливающиеся в кабинет русички. А может, уже не могла сдержаться, не могла успокоить рвущиеся в бой чувства, с которыми и так всю ночь напролёт боролась. Татьяна Александровна обладала теми двумя особенностями, которые никогда не отталкивали, — отменная интуиция и тонкое умение слушать. И выслушивать до конца, не перебивая даже обескураженным взглядом или нахальной улыбкой. С ней всегда хотелось быть такой: говорливой, искренней, открытой. В её глазах Маша ясно прочла смятение, когда русичка услышала многозначительное «возможно, гораздо сильнее любите». Женщина пыталась вспомнить, давали ли подруга ей хотя бы полунамёк на то, что Машка целиком и полностью посвящена в подробности их прошлого. Не получилось. Затанцевали в голове только какие-то отдельные кадры — кажется, сама Маша не раз и не два выказывала свою осведомлённость. Сама Маша подчёркнуто уверенно говорила о своей вовлечённости во весь процесс, который, однако, давно уже был спущен на тормозах. Так и пришло осознание — у неё ничего простого нет. Не бывает. Если Кораблёва что-то говорит, значит, воздух без дела не сотрясает. Лебедева внимательно взглянула на Машу, как бы оценивая масштабы будущей катастрофы. А потом решила — сгорел сарай, гори и хата. Пусть катится вся эта жизнь по наклонной, она только скорости толчком придать может; пусть летит к чертям весь прошлый уклад, в котором было так удобно прятаться. Пора разрывать границы зоны, отведённой для мирного существования. - Ты хочешь услышать от меня, что она тебя любит? — Татьяна Александровна рухнула обратно на стул, на котором минуту-другую назад сидела и думала о том, какой бездарно нарисованной вышла в их городе осень. — Хорошо. Она тебя любит. Но я говорю это не потому, что тебе нужны эти слова. Чтобы вдохнуть их и не задохнуться. А потому, что это правда. Слова ударили, как молния в огромный дуб, разрывая плотную древесину на жалкие щепки. Кораблёва была готова впитать в себя какую угодно тираду, но не это. Не эти откровения, выглядящие в её глазах бутафорскими. - Она действительно тебя любит, — брюнетка отчаянно закивала, заставляя свой высокий хвост беспомощно метаться от плеча к плечу. Она не улыбалась. Она не хмурилась. Она была обезличенная — за десятью слоями маски беспристрастности невозможно было различить ни одну человеческую эмоцию. — Но боится. Она боится, что ты однажды оттолкнёшь её. Боится, что ни тебя, ни её не поймут. Боится, что она сама никогда не примирится с этим фактом — она любит свою ученицу. Не влюбилась, нет. Это пошло и неправильно. А именно любит — потому что это истинные чувства. Машка вскочила со стула, иначе просто невозможно было сидеть. Точно в него разом вбили сотню гвоздей. Или подвесили над ядовитыми языками пламени. Или ещё чего, что она почувствовала этот критический дискомфорт. А расхаживая по кухне туда-сюда, зажимая голову ладонями, она поняла — дело не в стуле. Дело в том, что она чисто физически не могла выпрыгнуть из кожи. Из себя, чтобы оставить позади чёртову неразбериху с любовью всей её недолгой жизни. - Почему Вы так уверены? — девушка болезненно рассмеялась, с яростью стирая с обеих щёк солёные полоски — истерика приближалась неминуемо. Как третья гроза в начале июня. — А если она врёт? Снова врёт. Безобразно, бессовестно. Будто бы каждое её лживое слово — это кирпич в фундаменте для грядущего дома. Особняка. Дворца! Потому что врать в таких количествах и закладывать сарай — антонимично. Лебедева поймала руку Маши, потом дёрнула на себя, потом подвинула ещё ближе к себе. И лишь когда их близость можно было назвать неприличной, брюнетка вкрадчиво заговорила: - Я знаю её. Ты права — я отлично её знаю. Иногда, наверное, даже лучше, чем себя. Поэтому я уверена в своих словах, я отвечаю за них головой. Кораблёва разревелась. В голос, с надрывом, словно проходила кастинг на самую плаксивую роль. Несомненно, ей бы досталась сама роль и — в довесок — главный приз в номинации как отметка исключительной игры. Она изо всех сил прижимала Татьяну Александровну, точно та в любую секунду могла раствориться в воздухе. Но та не могла. Она была слишком реальной, настоящей, поэтому позволяла цепляться за себя. Позволяла видеть в себе то луч маяка, то спасательный круг, то седовласого философа. - Я не хочу без неё жизнь, — проурчала Маша куда-то русичке в плечо, где ткань блузки насквозь промокла, и брюнетке подумалось, что платье тоже будет на сегодня недурным вариантом.