Принцесса?!

На колкость обычно отвечают колкостью. Да так, чтобы не просто под ребро ударить, а прямо в сердце — и насовсем. А на угрозы, естественно, отвечают попытками оборониться. Спрятаться в надежде переждать бурю, которая сносит всё на своём пути. Но как отвечать на колкость, приправленную угрозами? Или угрозу — колкостями? Стоит ли обороняться? Прятаться? Писать завещание? Этого Маша не знала. Но точно знала другое — когда она выяснит, кто вообще посмел сунуться в её личную жизнь, она живого места на нём/ней не оставит. Она отыграется [отольются кошке мышкины слёзы]. Оскорбит морально и физически просто из-за того, что у человека мысль возникла подкидывать ей записки с таким мерзким содержанием. Ей почему-то казалось, что аноним блефует. Что он и понятия не имеет, какие скелеты хранятся в её шкафу. Ведь за фразой «Я всё знаю» может стоять что угодно. Например, тот факт, что она всё ещё — в одиннадцатом-то классе! — спит с плюшевым медведем. Или что буквально на прошлой неделе они с Дашей опрокинули на двоих бутылку мартини из запасов Машкиного отца. Это — секреты; это — «Я всё знаю». По крайней мере, ей хотелось в это верить. Конечно, она боялась. Боялась того, как сильно ударит об землю обрушившаяся вновь правда. И она понимала, КАКАЯ ИМЕННО правда должна обрушиться. Последнее, что ей хотелось делать в этой ситуации, — спасать свою шкуру. Страшно было не за себя, а за Светлану Викторовну. При малейшем дуновении ветра, при малейших изменениях погоды она готова была сгрести блондинку в охапку и вывести за границы разумного. В то же время, ей самой сладко не станет. Ведь только вскроется их секрет — она станет центром всех разговоров. Каждая группка шакалов будет её обсуждать, шипя и брызгаясь слюной, когда она будет проходить мимо. Будь то на улице или в коридорах школы. Маша прямо почувствовала, как тыкаются в спину их пальцы. Им обеим в спины — и Светлане Викторовне в десяток раз больше. Сгоняя морок встряхиванием головы, девушка не сразу заметила, что Татьяна Александровна отлучилась. Наверное, секретарь принесла бумаги на подпись, или, может, муж-объелся-груш опять занимает телефонную линию. В любом случае, своё внимание девушка остановила на виде из окна кабинета. Всё, что сейчас приносило успокоение, ограничивалось стенами этого помещения. Цветы в старых (со времён постройки школы, наверное) горшках, книги на полках, запах духов и апельсинов, шумная дорога под окнами. Этот кабинет Татьяна Александровна получила вместе с должностью завуча. Он был небольшим, иногда очень душным, с одним окном, железной дверью и шкафом с кучей барахла во всю стену. Но он был прекрасен уже хотя бы тем, что в нём в свободное время обитала любимая учительница. Тем, что она заваривала здесь ароматный яблочный чай, просила Машу помочь проверить тетради и смеялась. У него имелся свой характер, своё лицо, так что ругать смысла не было. И Кораблёва любила здесь, что окно выходит на дорогу. Широкую, громкую, собирающую машины чуть ли не со всего города. По вечерам — особенно волшебно, потому что всё это превращается в просто бесконечный поток огней. А в дневное время даже с высоты второго этажа можно, точно на ладони, увидеть добрую половину района, где — без преувеличения — вся школа живёт. Маша долго так могла стоять, уперевшись ладонями в подоконник, и смотреть. Туда-сюда и ученики, и обычные люди снуют, ездят машины, в листве деревьев балуется, играется ветер. Живёт целый город и даже не подозревает, что где-то такая маленькая, но жадная до всего девочка внимательно за ним наблюдает. В моменты, когда удавалось увлечься чем-нибудь снаружи, по другую сторону окна, мысли обычно не шли. Машка бездумно пялилась через стекло, цепляясь взглядом то за одну, то за другую фигуру. И это, на самом деле, помогало. Потому что в остальных ситуациях мысли не глушились: они не давали спать ночами; рядом со Светланой Викторовной словно с двойной силой приходилось думать с опасением о будущем; за едой, в транспорте, на любых уроках чёртовы громкие мысли, казалось, отвлекали и всех людей вокруг девушки. А с русичкой они успокаивались. Затихали. Так что Кораблёва вечно стремилась в это убежище, наслаждаясь и — вместе с тем — боясь, что и это перестанет спасать. Дверь не хлопнула, но её особенный звук заставил Машу повернуть в ту сторону голову. Чтобы найти на пороге Татьяну Александровну, полностью увлёкшуюся чтением нечто в огромной папке на кольцах. С минуту девушка просто смотрела, пока учительница без движения стояла от неё на расстоянии трёх или четырёх вытянутых рук. Потом Лебедева взглянув, улыбнулась. И это была та самая улыбка, которую Маша боготворила. - Машунь, уберёшь тетради обратно на полку, ладно? Боюсь, я не успею их сегодня допроверить — мне очень надо к директору, — брюнетка бегло окинула взглядом стол, будто бы искала что-то, что непременно нужно захватить с собой на эту "встречу". Но, казалось, даже в голове не смогла представить, как эта вещь может выглядеть. Поэтому, лишь незаметно поджав губы, быстро развернулась и ушла, прикрывая дверь. Маша ничего не сказала. Да и не собиралась, в принципе. Просьбы русички в уточнениях не нуждались: одиннадцатиклассница была в её кабинете, как дома. Знала, что, где и почему стоит или лежит. Хозяйничала наравне с Татьяной Александровной, время от времени забывая, что почти не имеет на это права. Она сложила сначала тетради девятого класса брюнетки: домашние и контрольные — отдельно, но рядом. На нижнюю полку как раз, чтобы заполнить, залатать дыру, влезла стопка тетрадей шестиклассников. И на столе оставалась единственная, где половина была проверена, половина — ещё ждала своего звёздного часа, и одна тетрадь лежала раскрытой, распахнувшей перед Машкой свои объятия. Маша знала, что эти тетради — их. Её класса. С сочинениями по литературе, которые они только сегодня сдали. Девушка про себя даже приятно удивилась, как скоро женщина проверила половину того бреда, что постоянно пишут её одноклассники. Хотя, возможно, кому-то она уже по инерции ставила заслуженные трояки и пары. Просто она назубок знала писательские навыки каждого из своих учеников. И выучила наизусть все сетевые сочинения, конечно. Но что-то другое, кроме оценок и сочинений, в ту секунду забеспокоило Кораблёву. Что-то другое завладело её рассудком и взглядом. Она и думать перестала, что вообще забыла в школе под конец второй смены. Она просто уставилась в раскрытую перед ней, как чью-то грудную клетку, тетрадь и не могла вдохнуть. Или выдохнуть. Её точно парализовало, и в висках застучало, заколотилось. То ли сердце, то ли трезвое сознание, рвущееся, зовущееся, просящееся из тела вон. Она смотрела и умоляла глаза перестать ей врать. Машке стоило огромных усилий похлопать влажными ладонями по карманам платья, найти в нужном листок и, расправив его, приземлить рядом с тетрадью. А после её глаза нервно забегали, бросаясь от строчек на записке к строчкам в сочинении и наоборот. Зрачки перекрыли своей чернотой природную зелень, и не было понятно — от злости это у Маши или уже от бессилия. Всё сходилось: всезнающий аноним учится с ней в одном классе. * Писать тайком записки — прошлый век. В двадцать первом столетии можно и нужно оставаться инкогнито и в смс, и в социальных сетях. Достаточно только с ними подружиться. И Маша давно пыталась это сделать, но рука словно сама каждый раз тянулась к бумаге и ручке. Просто ей казалось, что даже эмоции через записку передать проще, чем через экран. Здесь и от нажима, и от наклона, и от остроты букв зависит всё. Абсолютно всё. Поэтому, когда встал выбор, как ответить (не)доброжелателю, выбора-то, по сути, у неё, и не было вовсе. Посему она склонилась к тактике такого же анонимного письма. Теперь, когда Кораблёва обладала информацией о том, какой лик скрывается за кривыми буквами во фразах «Я всё знаю» и «Я расскажу о вас», не хотелось идти в бой, атаковать. Не хотелось вгрызаться в человека, трепать его из стороны в сторону. Не хотелось посыпать его голову проклятиями, оскорблениями, орать на него, чтобы заставить извиниться. Нет. Хотелось просто писать такие же записки, понимая, что эта хрень может свести с ума. У девушки был план, потому что без него она не была бы собой. Ещё накануне она составила текст, вызывающе прекрасный, в котором просила о встрече. И, зная методы незаметного манипулирования людьми, она составила его так, что, в отличие от неё самой, у грёбаного анонима НИКАКОГО выбора не будет от «совсем». Он придёт и будет верно, как собачка, ждать её до потери пульса, если вдруг ей вздумается припоздниться. Будет топтаться на месте, волноваться, хватаясь то за рукава куртки, то за голову. Ну, а после Маша подкинула эту бумагу нужному адресату. Бесценно было наблюдать, как кривится лицо этого /недо/шантажиста. Просто оттого, что ему нельзя было не знать, кто именно играет с ним таким образом. Машка торжествовала, мысленно убирая оружие. И даже на кулаках она биться не будет. В назначенном месте, но в чуть более рано назначенного времени Маша сидела на скамейке, наслаждаясь погодой. Зима наступала на пятки, дышала в спину, стоя над душой — и, признаться, это был Машкин самый любимый период из всех трёхсот шестидесяти пяти дней года. Ей доставляло удовольствие любование голой землёй, одинокими деревьями и безуспешными попытками людей спрятаться от холода. Машка выбрала парк специально. Не потому, что так сошлись звёзды или кто-то подсказал. А потому, что это было одно из немногих в этом городе место её силы. В нём она по-настоящему жила и дышала. Когда совсем не было вдохновения, настроения, возможности терпеть, она приходила сюда и просто сидела. Всегда на одной и той же аллее, на одной и той же скамейке. От реки приносило немного прохлады и шуршание воды о пирс и отдыхающие там, уже давно безнадёжно старые лодки, покоящиеся под слоями ржавчины. Сегодня не было шума воды, поскольку реку понемногу сковывала предстоящая зима и всё чаще она предпочитала отмалчиваться. Приходилось слушать только деревья и карусели, которые скрипели, впрочем, не хуже лодок. В ожидании своего собеседника девушка решила немного посочинять и открыла заметки на телефоне. Вдохновения у неё не было, но было такое неистовое, дикое, остервенелое желание — желание рассказать всем, как она счастлива. Хотя, конечно, рассказывать было нельзя: ни вслух, ни шёпотом. Ей были подвластны лишь мысли, поэтому она ухватилась за поэзию. Но строки получались кривыми, словно за время без стихов она растеряла все более-менее рифмы. Маша подумала, что если не сложилось тогда, на поэтическом вечере, то, может, она САМА зарифмует «опять» и «двадцать пять». К тому же, ничего более оригинального она не имела. Попробовала — не получилось. И тут она вернулась в тот самый день. В голове было много от Светланы Викторовны — то, как она чеканила «Эй, бесчувственный и безжалостный...». То, как театрально, по-актёрски профессионально она выдерживала паузы между абзацами. То, как она сверкала глазами, полными детского, наивного восторга. И счастья, конечно. Маша не могла позволить кому-то разрушить эту идиллию. Стоило в конце аллеи показаться тому, кого Кораблёва так ожидала, она подорвалась с места. Так резко, неожиданно, что птицы за её спиной тревожно взмыли в воздух. Они перекрикивались и, наверное, даже ругались на неё. А она просто молча смотрела туда, где удавалось полным презрения взглядом отслеживать каждый шаг Алисы. Рыжая Позднякова была, возможно, в списке кандидатов, на кого можно подумать, одной из первых. И Кораблёва не испытала такого смятения, негодования, волнения, когда увидела это имя на тетради с уже знакомым почерком, нежели когда вообще узнала, что шантажист-шпион учится с ней в одном классе. Ей бы хотелось в тот момент прокрутить в голове варианты. Но кого из всех она могла бы назвать? Диму Громова? Старосту Соню? Матвея? Арину с Полиной? Кого ещё, кроме грёбаной Поздняковой, которую вся школа терпеть не могла? Но теперь она знала, как мстить. Позднякова подлетела к Маше ураганом, размахивая своими кудрявыми рыжими волосами, которые, ко всему прочему, ещё и спутывались в один огромный комок. Она была красная, запыхавшаяся и на ходу распахивала полы чёрного пальто. Кораблёвой было сильно противно уже от простой мысли, что придётся с ЭТОЙ разговаривать. Придётся стоять с ней рядом и производить для окружающих впечатление, будто у них всё в порядке. - Как ты узнала, что это я? — Алиса выдохнула Машке в лицо, обдавая ту горячим дыханием и запахом кофе. Его она, скорее всего, перехватила по дороге, и, честно говоря, Кораблёва непременно отказала бы себе в "удовольствии" пробовать тот ужас, что предпочитала пить её одноклассница. Маша отшатнулась, кривясь от того, насколько дурацкой теперь казалась ей эта ситуация. Она ведь заранее продумала всё до мельчайших подробностей. А сейчас была готова идти на попятную лишь потому, что не учла того факта, что с Поздняковой без отвращения — банально — находиться рядом нельзя. Алиса же сморщила свой веснушчатый нос и попыталась представить всё так, словно отношение Машки её ничуть не обижает. - Не у одной тебя с учителями есть хороший контакт, — Маша плюхнулась обратно на скамейку и про себя громко, с надрывом пожалела — нагретое место успело остыть. — Но совершенно нет навыка написания анонимок. Запоминай первое и последнее правило — или пиши печатными буквами, или вырезай из газет, — она усмехнулась в привычной манере, закинула ногу на ногу и выставила перед собой руку, демонстрируя намерение беззаботно попялиться на свой маникюр. - Учту, — Позднякова закатила глаза. И Машке почему-то так не понравился этот выпад. Словно она одна во всём мире так может делать! — Ты для этого меня позвала? Кораблёва хлёстко подняла голову, сталкиваясь взглядом со взглядом рыжей. Ей-богу, если бы она была катком, то от Поздняковой в эту же секунду и места мокрого не осталось. Или, если бы она умела метать молнии взглядом... Впрочем, от Алисы всё так же не осталось бы ни единого упоминания на этой планете. - Что ты знаешь? - Я же тебе написала — всё. Совершенно всё, — ухмылка зазмеилась на губах главной подлизы школы, и её одноклассницу вдруг прошиб холодный пот. Точно что-то дьявольское снизошло на них в данный момент. — Я много раз видела вас, гуляющими, держащимися за ручки, целу... Ну, впрочем, ты и сама помнишь, чем вы там занимались. Кораблёва побледнела. Побледнела так, что, лежи сейчас здесь снег, она бы слилась с ним. - Как тебе это знание поможет? - Мне — никак. И вам — никак. Я просто хочу рассказать, — Алиса покрутила на пальце прядь, а потом неожиданно сощурилась, хищно наклонилась ближе к Машиному лицу и ядовито брызнула: — Я хочу получить моральное удовлетворение просто от того, что чей-то секретик перестал быть секретиком! Позднякова поковыряла носком сапога грязь около скамейки и, решив, что ответа не дождётся, сунула руки в карманы, чтобы крайне красиво, как в кино, развернуться и уйти в закат. Маша понимала, что теряет. Упускает прямо из рук что-то очень важное. У неё есть план! Но он рушится на глазах, потому что Позднякова уходит из-под носа, а здравый смысл не работает. Всё её нутро рвалось: съязвить, рассмеяться раскатом грома, ткнуть пальцем в неё и дать понять, что секретики есть у ВСЕХ. И мало кто хочет, чтобы они становились достоянием общественности. Она едва не задохнулась в эмоциях, когда вскакивала и, злобно сжимая кулаки, кричала: - Эх, ты, безгрешная, как продвигается твой бизнес? Ты уже рассказала родителям? Или учителям? Кораблёва видела, насколько глубоко под кожу Алисе вошёл этот дротик. Он был отравленный. Позднякова безжалостно выпрямила спину, когда Машкины вопросы стали обрастать для неё смыслом. Она поняла, что та знает больше, чем должна, и — уж точно — молчать не станет. Но не поняла, что Кораблёва чертовски идеально блефует. Эта история началась ещё пару-тройку лет назад. Не просто так приклеилась к Поздняковой её «Подлиза». Она без разбора — на самом деле — подлизывалась ко всем, кто мог принести ей мало-мальски выгоду. Она устанавливала доверительные отношения с учителями, работниками школы, старшими и младшими, чтобы потом беспрепятственно попадать во все кабинеты и получать доступ к важному. К бумагам, которые обычно находятся под чутким надзором взрослых. Она могла достать ответы на любые самостоятельные, контрольные, могла достать сами тесты. Могла исправить ошибки в прорешанных вариантах и оценки в журналах. И всё это она делала, конечно, не за «спасибо» или шоколадку. Алиса вздрогнула, не на шутку испугавшись Машиных слов. - Ты не докажешь! — фыркнула Позднякова через плечо, не утруждая себя тем, чтобы повернуться к собеседнице. А в действительности, ей просто было до жути страшно смотреть Кораблёвой в глаза. - Думаю, девятиклассник Андрей окажется поразговорчивее тебя. Алису снова бросило в дрожь. А Машка заметила, что задела. Задела что-то больное, вечно ноющее, не утихающее даже под действием препаратов. Поэтому девушка мысленно себя похвалила — ведь доказательств у неё было на ноль целых ноль десятых, лишь сплошные догадки. Но как удачно! Как ей повезло! - И что ты хочешь? — рыжая вздёрнула бровь. Её взгляд был по-прежнему через плечо, и если поначалу так было вполне комфортно, то теперь стало напрягать. Было неудобно. Будто бы Маша могла ударить ножом в спину, а она собиралась из-за идиотской позы пропустить эту атаку. Позднякова развернулась, когда Кораблёва подошла и вкрадчивым шёпотом усмехнулась: - Того же, чего и ты.