Принцесса?!

Пока Маша ждала, когда бывший муж Светланы Викторовны выйдет из подъезда за руку с Полиной, сядет в автомобиль и они вместе укатят отсюда, она думала о парадоксах своей жизни. На самом деле, об одном-единственном. Он не давал ей покоя уже пару дней, но всё никак не было ни времени, ни возможности его разрешить. В общем-то, для неё было очень странно, что, находясь в отношениях /конфетно-букетный, ага/ с блондинкой, она всё так же вынуждена... обращаться к ней на «Вы». То есть никаких «дорогая», «солнце», «привет», а только «Светлана Викторовна» да «здравствуйте». И в противовес к этому — все те ласковые производные от Машкиного имени и тошнотворно милые словечки, которые женщина спокойно отпускает в её адрес. Получалось нечестно хотя бы потому, что Кораблёвой тоже хотелось. Хотелось этих киношных соплей, приторной романтики и пусть даже раз «я люблю ТЕБЯ [не ВАС]». А то периодически складывалось впечатление, будто у неё от капли нежности в её фразах язык отсохнуть может. Во всяком случае, она надеялась, что блондинка так не думает (в отличие от неё самой, конечно). Маша приняла решение действовать потому, что ждать не было сил, да и время работало против них. Оно шло, отношения крепли, но словно всё ещё висели в воздухе. Ожидая развязки. Ожидая хоть чего-нибудь. Услышав знакомые голоса и звук машинной сигнализации, девушка повернула голову в сторону подъезда. Из него уже выходили те двое. Полина точно впопыхах была собрана: рубашка, местами заправленная в брюки, местами — не отглаженная ни разу; ещё брюки полностью словно в шерсти пары десятков животных (а ведь у блондинки и намёка на зверьё в квартире нет); собранный на боку хвост, который пушился и прилипал к одежде. Но она была бодра и весела. Её отец же выглядел иначе — он был будто бы с картинки. Машка поняла, почему и зачем её женщина когда-то вышла за него замуж. Он красив, статен и производит впечатление надёжного человека. Выверенные движения, твёрдая походка, взгляд, пронзающий насквозь. С улыбкой и удивлением Кораблёва вспомнила, что Дымова когда-то говорила, якобы он сильно изменился с развода: постарел, пополнел, помрачнел. Впрочем, Машу это волновало в последнюю очередь. Без единой мысли спокойным взглядом она проводила до поворота, где заканчивался двор, нужное авто и двинулась к подъезду. К её счастью, у неё были ключи и не было надобности звонить и предупреждать математичку о своём визите. Пусть это будет сюрпризом. Пусть она не ждёт, а потом просто радуется. В конце концов, всю неделю они не могли даже нормально поговорить. Маша поднялась на этаж, вставила, провернула ключ, дёрнула дверь на себя — всё было как всегда. Но и что-то — не было. Поменялась с тех пор, когда она крайний раз переступала порог этой квартиры. Которая встретила её гробовой тишиной. Которая казалась серой, холодной, неприветливой. Которая пахла не лавандой или цитрусовыми, а... лекарствами? Кораблёва как можно тише положила ключи на тумбочку в коридоре, попутно разуваясь и стараясь прислушаться. Но не было слышно ничего — ни единого шага, отпечатавшегося эхом после отъезда Полины, ни единого смешка или улыбки, освещающей стены. Маша на цыпочках прошла до спальни Светланы Викторовны и заглянула в щель, которая кем-то была оставлена чуть раньше, чем она явилась /не запылилась/. Веки блондинки подрагивали в лихорадке, и она, как рыба, выброшенная на берег, глотала воздух. Бесшумно, но жадно, облизывая губы и нервно сглатывая. Её бил озноб, её бросало в жар, и она просто беспомощно разглаживала дрожащими ладонями складки на одеяле, даже не видя, но зная, что они там есть. Девушка поняла, что очень вовремя оказалась здесь. По-прежнему на цыпочках она прошла в комнату, ступая по мягкому ковру, и, приблизившись к кровати, склонилась над женщиной, чтобы поцеловать. И она поцеловала: легко коснулась губами виска учительницы, стараясь так передать ей хоть чуточку своего здоровья. Теперь всё вставало на свои места: Полина собиралась сама (или, например, с помощью отца), потому что чисто физически Светлана Викторовна не могла принять в этом участия. Именно поэтому хвост у девочки был кривым, рубашка мятой, а брюки невычищенными. От прикосновения к виску женщина дёрнулась, как от удара током, и распахнула глаза. Болезненные, но всё такие же прекрасные. Первые секунды она просто смотрела на девушку, не в силах узнать в ней свою ученицу. Потом удалось сфокусироваться, картинка перестала размываться, растекаться, и блондинка недовольно пробормотала: - Боже, когда ты уже начнёшь сообщать о своих приходах? Кораблёва усмехнулась настолько шумно, насколько позволяло бедственное положение и вся эта нестабильная ситуация, после чего аккуратно приземлилась на кровать. Матрац под ней прогнулся, и она, чтобы не свалиться на пол, перекинула одну руку через блондинку и устроила её по левую сторону от той. Теперь казалось, что, даже если очень захочется, женщине будет некуда деться — она попадёт прямиком в Машкину цепкую хватку. - Почему Вы не сказали, что заболели? — девушка нахмурилась, наклоняясь. Что-то внутри неё так и просило сорвать с губ Светланы Викторовны поцелуй. Но здравый-то смысл понимал, что аукнется это потом таким же состоянием — состоянием нестояния. Маша смотрела на свою любимую блондинку и с ехидством думала, что история повторяется. Но наоборот, конечно. Она вспомнила себя. Вспомнила свои мученические дни болезни, когда жизнь сливались в одно целое, потому что из-за температуры постоянно проваливалась в сон. И вспомнила, что тогда так удачно (хотя ещё в то время она этого до конца не осознавала) ухаживать за ней вызвалась Дымова. Кормила, поила, таблетки давала, и даже её холодная рука, остужающая на долю секунды горящую, пылающую, пышущую жаром кожу, вряд ли когда-нибудь вообще забудется. Теперь болела сама Светлана Викторовна, и Маша совершенно определённо знала, что это её звёздный час. - Потому что, — женщина прикрыла глаза, надрывно выдыхая. Ей мешал свет от окна: от него нестерпимо болела голова, будто топором стучали по затылку. Но больше — ей было до дрожи приятно, когда рука Машки прошлась по лицу. Ото лба, касаясь виска, скулы, проходя по щеке и оставляя след где-то в области шеи. Холодная дорожка от прикосновения будто отпечаталась этими точечными движениями на коже, и их хотелось удержать — хотя бы попытаться удержать через плотно сомкнутые веки. Светлана Викторовна вслепую нащупала ладонь девушки и, стискивая так крепко, словно та могла сбежать и нужно было пресечь любую попытку, потянула обратно к своему лицу. Она не знала, как лучше. Не соображала. Ей по мозгам било дикое желание окунуться в прорубь, просто чтобы больше не было жарко. Чтобы сбить температуру. Так что она без разбора положила руку Кораблёвой сначала на одну щёку, потом переместила на другую, про себя отмечая, что руки у девчонки холодные целую вечность. Маше нравилось, как интимно выглядели они со стороны. Каким близким, плотным, тесным был контакт. Сильнее, чем любой другой. Свободной рукой школьница убрала слипшиеся пряди блондинки, сбрасывая их на подушку: - Аргументный аргумент, — прокомментировала она ответ на свой вопрос и решила, что правильнее всего будет сдержать улыбку. И — перестать отвечать вопросом на вопрос. — Но я всё равно здесь. - Чтобы заражаться, — едва Машка успела закончить, отозвалась Светлана Викторовна. Тон у неё был... странным. Точно говорила из надобности, терпела Машкино присутствие из вежливости. И вся она, в принципе, проецировала минимум доброжелательности и максимум — раздражения. Кораблёва смотрела на неё и уже заранее жалела себя из-за того, насколько несладко придётся ей в будущем — каждый раз, когда женщина будет вот так простужаться. Если это испытывание её терпения, то лучше сразу гильотину. - Чтобы любить, — Маша склонила голову набок, рассматривая лицо блондинки под другим углом. При другом свете, других тенях. Теперь её глаза казались голубыми, а приоткрытые губы более тонкими, острыми, строгими что ли. Ещё больше выделялись скулы, собирая себе созвездия веснушек. Длинные ресницы пускали тени, делали взгляд томным, таким глубоким-глубоким, что можно было захлебнуться. А волосы на кончиках завивались: от влажности их скручивало совсем крошечными спиральками, разбросанными по подушке и покрывающими плечи. На лбу в свете дня блестели капельки пота, и на виске отчаянно пульсировала по вене кровь, будто бешеная. Кожа выглядела точно фарфор — самый дорогой, самый изысканный. Словно его начистили, натёрли, избавившись от всех пылинок, потому что банкет был не за горами. Или потому, что посуде положено быть более идеальной, чем людям. И на ключицах, предплечьях, запястьях едва заметно выделялись родинки — россыпи родинок, которые будто случайно уронил прохожий. Маша опомнилась, когда что-то в голове щёлкнуло, поднялась с кровати и быстро сказала, заполняя паузу: - И лечить! Она покинула комнату, даже не успев договорить. Без задней мысли двинулась на кухню. У неё не было плана, но у Светланы Викторовны определённо был чай. Чай — всегда хорошая идея. Поэтому Машка нацелилась сначала напоить им любимую блондинку, а потом — решить, как (и стоит ли вообще) лечить непонятное нечто, похожее на дурацкую простуду. * Комедия была откровенно глупой. Если бы Маша смотрела её в кинотеатре, она бы даже не стала бросать в экран попкорн — ещё чего, только переводить еду. Но на выходе обязательно потребовала бы деньги назад. Ибо нельзя так с людьми: обещать фильм от лучших мастеров, а показать подборку неудачных работ в фотошопе. Ведь, честно, не кинокартина, а будто несколько раз камеру уронили на землю, и про отснятый материал с уверенностью посчитали (понадеялись?), что «и так сойдёт». В любом случае, именно такого содержания аннотация подошла бы к сему /недо/произведению искусства. На самом деле, кино девушку волновало мало. Ведь изначально Маша пришла и не за чаем с грушевым (какая досада, что в холодильнике блондинки не нашлось малинового!) вареньем тоже. У неё намечался важный разговор. У неё намечался важный шаг, который без этого важного разговора не имел права на существование. Но она забыла об этом. Нет, не то чтобы совсем у неё из головы вылетело воспоминание об одном из ответственнейших моментов в жизни. Совсем нет. Она просто забыла, зачем нужно именно СЕЙЧАС говорить об этом со Светланой Викторовной. Маша всегда считала, что время — это то, чего много. Для неё — много. А Вселенная однажды сама подкинет знак, когда мол «всё, часики тикают, тик-так, поторопись, тик-так». Девушка вечно ждала этих знаков. И теперь ей ничто не мешало довериться своим привычным правилам. Она из-под полуопущенных век взглянула на учительницу. Что-то ещё надо? Вот если представить их в ресторане, то дополнительно Маша бы ничего не попросила. Абсолютно. Всего было достаточно теперь: ругань позади, недосказанности оставлены, чувства высказаны, вечер пахнет цитрусовыми и звучит хриплыми комментариями в адрес актёров. Это словно торт, который ты готовишь целую вечность, но который с каждым новым ярусом даётся всё легче. Сначала ты прощупываешь почву, пробуешь силы, закладывая фундамент. Потом начинаешь короткие набеги, чтобы привлечь к себе внимание. Затем появляются крики, слёзы, клятвы ненависти, чередующие друг друга и — только иногда! — смешивающиеся. И верхним ярусом становится вот такой вечер, когда гонки завершены в ничью и вы всё-таки до чёртиков любите друг друга. Не хватает лишь... - Вишенки! — Маша испугалась, что всё же сумела сказать это вслух. И голоса собственного испугалась. Он сверкнул в тишине, как молния, поделил комнату пополам, и девушка чуть сквозь землю не провалилась. Неудобно стало, как если бы она ругнулась при женщине матом. Хотя та и не дёрнулась — хороший признак, с ним оставался шанс, что кричала Кораблёва только у себя в голове. Вообще, этот процесс такой странный — внутренний моно/диа/лог, когда ты просто говоришь (и не только) сам с собой. В себе. В своей голове. Как оно происходит? Человек садится и начинает мысленно строить, возводить, точно дома, предложения, не позволяя им попадать на язык? А потом он ещё и спорит с собой же, швыряется оскорблениями и — наконец — приходит к миру внутри себя? Да так целую жизнь можно у себя в голове прожить, не зная, что с другими людьми общаться тоже можно! Очередную попытку перескочить с темы на тему испортил звук переключающегося канала. Заставив душу и тело вернуться в реальность, Маша заметила, как стремительно стали перепрыгивать каналы. Женщина отлично знала, что искать. - Мне всё равно не понравился этот фильм, — с налётом укора (ведь спросить ничто не мешало) полушёпотом промолвила школьница. Она нашла под пледом руку блондинки, и голова той, будто следуя за ладонью, соскользнула с подушки, чтобы аккуратненько устроиться на плече Машки. Это было «прости» со стороны Светланы Викторовны. Кораблёва хотела было ответить: «Я Вас прощаю», но то, как выстроилась фраза, заставило её притормозить. Припарковаться и снова завести диалог с самой собой. Ведь не просто так, пусть и от нечего делать, она сегодня задумалась о своих «Вы» к математичке и её «ты» к ней. Может быть, переход на «ты» в оба адреса и подразумевался как вишенка? Вишенка на торте их несовершенных, но вкусных отношений. - Светлана Викторовна! — лениво зевнула Маша, решив перевернуть свою теорию с ног на голову в сию же секунду. - Да? — мгновенно отозвалась Дымова, но пульт не выпустила из руки и продолжала настойчиво щёлкать от канала к каналу. - Светлана Викторовна! — едва поспевая за хвостом эхо от своих слов, повторила девушка. - Что? — настойчивее и громче, как если бы она находилась в классе перед толпой учеников, вопросила блондинка. - Светлана Викторовна! Кораблёва заранее приготовилась к тому, что это — фаталити. У неё самой терпение на хлипкую тройку, а у любимой учительницы — и того, наверное, нет. Девушка мысленно загнула пальцы, отсчитывая именно СЕКУНДЫ перед взрывом. И действительно — с последним пальцем раздался гром, от которого её чуть ли не в воздух подбросило, что она аж протрезвела в полёте: - Маш, НУ ЧТО?! Но Маша не знала «что». Ей хотелось просто сказать: «Эй, не ори на меня». Смешная Кораблёва как-то нашла время, чтобы посокрушаться, что всё ещё приходится «Выкать» Светлане Викторовне. Но вот о способах решения проблемы не помыслила, поэтому эта проблема повисла в воздухе. От неё ни туда, ни сюда было не деться. И если бы вдруг Дымова с Машкой стали жить вместе долго и счастливо, уже далеко не школьница продолжала бы обращение на «Вы», потому что не знала бы — а как начать разговор? Но что хорошо было в Маше, так это её умение импровизировать. Её нечеловеческие возможности, помогающие выкрутиться практически из любой передряги. Даже когда с головой забросают камнями. Дай ей волю, она одним словом сходу подомнёт под себя толпу людей, которая ещё через пару минут будет готова нести её на руках. А когда она неожиданно не знает, что надо говорить, она выбирает самый болезненный способ — в лоб. Это мало кому нравится, но зато завоёвывает города. - Почему я к Вам на «Вы»? Кто-то где-то очень громко хлопнул ладонью по лицу. Внутренние голоса засмеялись истерически-прекрасно, как бы вопрошая, серьёзно ли она сейчас. Девушка отлично осознавала, что если и не закапывает себя своим вопросом, то топит — сто пудов. Разбегается, отталкивается от самого края и летит с обрыва вниз. Приземление обещает быть где-нибудь далеко. Светлана Викторовна поперхнулась несуществующим чаем (ведь его они допили ещё на кухне): - Наверное, это не ко мне вопрос. Я не контролирую то, что ты говоришь, — женщине пришлось, преодолевая слабость и нежелание отрываться от нагретого места, приподняться, чтобы увидеть глаза девушки. - Нет, просто мы хоть раз об этом говорили? Вот Вы ко мне всяко ласково обращаетесь, Вам можно. А я боюсь спугнуть Вас, если вдруг однажды перестану называть Вас по имени-отчеству. Хотя, в теории, мне можно так делать — наши отношения давно пересекли ту черту, где мы вроде как в официально-деловом стиле погрязли... - Подожди, ты хочешь этого? — блондинка поймала вопросительный взгляд и, снисходительно улыбнувшись, чуть поправилась: — Ты хочешь обращаться ко мне на «ты»? Если хочешь, то можешь. Ты имеешь полное право на это. Маша поджала губы. Почему-то ход своей импровизации /которую ОБЫЧНО не продумывают наперёд/ она представляла иначе. Как-то по-другому. Но результат ей всё равно понравился. Она потянула Светлану Викторовну в свои объятия. * Маша вернулась домой, когда за окном безнадёжно стемнело. Этот жутко длинный и жутко жуткий день — наконец-то! — закончился. Она чувствовала себя выжатым лимоном, который потом, ни капли не пощадив, ещё и в стиральной машине прокрутили. Но зато — какое блаженство было знать, что она сделала это! Сделала то, к чему стремилась так долго и упорно. Она выложила всю себя, вывернулась наизнанку. Поэтому теперь мечтала просто упасть на кровать. Ноги не держали совсем, ещё и мозг кипел адски — казалось, максимум своей работы он выполнил именно за сегодня. Она прошла на кухню, где столкнулась с отцом. Он сидел над чашкой остывшего кофе, решая все свои важные дела по телефону. Услышав дочь, он, не поворачиваясь, безучастно спросил: - Написала? - Написала, — подтвердила Маша, зная, что на этом диалог закончен. Она выложила на тарелку несколько блинчиков, оставшихся с утра, и отправила их в микроволновку. Пока она заваривала чай и искала в недрах холодильника остатки кленового сиропа, отец снова заговорил: - Принцесса, хотел тебя предупредить — в этот Новый год меня [опять] не будет дома. Маша привычно угукнула, не отрываясь от своего занятия. А мысленно ликовала, огромным усилием заставляя себя не заулыбаться во все тридцать два — потому что она ещё раньше, чем отец, решила на Новый год дома не появляться.