Скорое такси

***

      Расправившись с шампанским, Лекса запрыгивает на капот автомобиля, поудобнее ложится на нем и лишь позже ее сознание озаряется просветлением, что жизнь продолжается — это небо, без единого облака, уже слегка припудренное розовыми тенями предзакатного солнца, этот зеленый лес, чье разнообразие ароматов дурманит голову. Все это дарит Лексе легкое чувство умиротворенности, безмятежности, и это вовсе не из-за флюидов шампанских испарений в ее организме. Ей удалось достичь основной цели поездки — душевное уединение. Единственное, от чего бы она сейчас не отказалась, достигнув душевного равновесия, так это увидеть Кларк, прикоснуться к ней. Осознание того, что эта девушка предначертана ей судьбой, все больше укореняется в ее подсознании.       Не долго думая, Лекса набирает номер Кларк. Гудки длятся около пятнадцати секунд и невольно сердце уходит в пятки от страха, что блондинка может проигнорировать ее звонок. Проходит еще около полминуты и это кажется вечностью для Лексы. — Все в порядке, Лекса? — встревоженный голос Кларк заставляет девушку ощутить приступ вины. — Здравствуй, Кларк... — Как можно более мягко старается говорить Лекса, но, присущая ее голосу некоторая хрипловатость, не позволяет звучать сентиментально. — Все хорошо, более-менее… — Где ты сейчас? Я переживаю за тебя. Еще эти сводки новостей каждые несколько часов назойливо лезут в уши и постоянно сообщают об очередных жертвах на дорогах, о разбившейся там-то и там-то девушке… И каждый раз мои мысли о том, что вдруг одна из ни ты... Просто не представляешь, насколько я измучилась, не находя себе места эти два дня…        Кларк действительно удается заставить Лексу почувствовать за собой огромную вину, но брюнетка не может обвинять за это свою девушку. В конце концов, она не очень деликатно решила отстраниться от Кларк, без поцелуев, прощаний и объятий. Она тогда просто выбежала, как ошпаренная, из автомобиля Лексы. Было больно Кларк. Было больно Лексе.       «Но ведь все будет хорошо?» — думает про себя Лекса, слушая нежный взволнованный голос Кларк, которая не может остановить свою тираду в ее адрес, но которую готова слушать до бесконечности долго. — Я тебя люблю, Лекса, — у брюнетки сжимается по миллиметрам сердце, потому что Кларк произнесла эти слова настолько чувственно. А еще Лекса слышит в этом голосе слезы. Блондинка, очевидно, с трудом пытается подавлять эмоции, но она одна из тех людей, которым не дано скрывать чувства, которым не удастся сыграть спектакль, основанный на лживости произносимых слов. — И я тебя люблю. — После этого Лекса вновь кидается к самоанализу, считая, что, возможно, ее слова не очень мягко прозвучали, но она надеется, Кларк прочувствует всю их искренность. Ведь Лекса и правда успела полюбить эту ранимую, нежную девушку, которая стала не просто новой главой в книге жизни брюнетки, а представляет абсолютно новую историю, в которой будет много глав.        Собравшись с мыслями после разговора с Кларк, Лекса решает встретить закат и устраивается спать в автомобиле. На утро она должна вернуться в Лос-Анджелес в более бодром состоянии. И вернется она не прежней Лексой, которой покидала город ангелов на эти два дня. Это будет совсем другая девушка... ________________________________________       Я просто на седьмом небе от счастья, когда слышу голос Лексы. Она звонить и это все, что нужно мне для душевного спокойствия. Она по-прежнему моя девушка, и сказала, что любит меня. Еще мы в ближайшее время с ней увидимся. Я наконец смогу ее обнять, поцеловать и позволить себе утонуть во взгляде ее глаз, цвета хвойного леса. Завтра Лекса уже будет в Лос-Анджелесе и два мучительных дня нашей разлуки забудутся как страшный сон.       Спускаюсь радостная на кухню, чтобы выпить сока, но меня выбивает из реальности картина: посреди холла на полу лежит Эбигейл. Подбегаю к матери и падаю на колени рядом с ней, пытаясь прощупать пульс, но его нет. Начинаю делать массаж сердца, никаких перемен.       Дрожащими пальцами набираю 911, мое сердце выпрыгивает из грудной клетки, глаза раздирает от соленых слез. Чувствую, как постепенно начиню терять остатки самообладания, но все же нахожу силы не сдаваться, достаю дефибриллятор из дежурного чемоданчика Эбби, но лишь позже начинаю осознавать жуткую реальность.       Скорая приезжает незамедлительно, но слова медиков звучат гулким эхом в моих ушах, это — «приговор». — У вашей матери произошел обширный инфаркт. — Для врачей, сколько бы не было у них ситуаций с летальным исходом, особенно трудно говорить это близким людям умершего. На меня с сочувствием смотрят три пары глаз, а я не могу понять, где нахожусь, просто сидя на полу, все еще держа в руках дефибриллятор и уставившись в одну точку на светлой стене.       В реальность меня возвращает врач, который слегка потряхивает меня за плечо, потому что я не реагирую на то, что он говорит. — Примите наши глубокие соболезнования, миссис Гриффин… Вы и мы сделали все, что могли. Против заболеваний сердца нет еще ни одной панацеи…       Тут я вспоминаю свой последний диалог с матерью, когда она обещала сообщить мне о своем диагнозе, который был лишь предположительным. — Мне она так и не сказала, что с ней... — Мой голос неживой, сама себя я едва могу слышать. Кровь прикипает к мозгу и уши заложило. — Не имея перед собой обследований из истории болезни, можно предположить, что у вашей матери была коронарная болезнь сердца. — Почему же тогда от меня это скрывалось? — Может, потому что очень часто путают популярную ишемическую болезнь с нечто более серьезным, — делает предположение один из врачей. — Либо ваша мать боялась признать в себе наследственную болезнь. В вашей семье были сердечники? — Насколько мне известно, у бабушки причиной смерти стала именно ишемическая болезнь сердца… — В таком случае, в целях профилактики рекомендуем и вам проверить состояние своего сердца. — У меня с ним все в порядке. У меня мать — врач, поэтому состояние моего здоровья всегда находилось под контролем. Да и я сама учусь на медицинском факультете. — А я и думаю, фамилия Гриффин на слуху. А имя вашей матери? — Эбигейл. У нее много медицинских трудов и ею разработано несколько методик медицинской практики. — Какая же странная все-таки жизнь у человека. Лечить других и умирать от болезней, от которых не найдено ни единого средства исцеления. «Мне не до философии, знаете ли…» — со злостью и болью одновременно, говорю я про себя. — Рекомендуем вам позвонить своим родственникам и коллегам вашей матери. Ну, сами понимаете… организация похорон не легкий процесс для несовершеннолетней девушки… — Спасибо за дельный совет, — с грубым сарказмом отвечаю я на высказывание врача, который теперь явно чувствует себя не в своей тарелке, нарвавшись на неожиданную грубость с моей стороны. Но я сломлена морально. Разве можно ожидать, что я буду предельна вежлива в такой ситуации?       Немного собравшись с духом, первый человек, с которым мне необходимо поделиться печальным известием, это Лекса. Когда я слышу ее полусонный голос в трубке, на душе становится чуточку легче… Однако, даже если бы брюнетка находилась в этот момент рядом со мной, я не смогла бы испытать спокойствия в такой мере, что поумерить хоть немного боль утраты. Здесь бессильно даже время. — Так-так, Кларк, пожалуйста спокойнее и помедленнее. Я не разбираю слов, что ты говоришь, — старается приостановить мой бесконечный поток слов Лекса. Я уже без конца и краю несу всякую околесицу, у меня паническая атака, воздуха не хватает, а я все говорю и говорю, надеясь, что хотя бы половина моих слов будет разобрана Лексой. — Пожалуйста, просто приезжай… — уже успокоившись под конец, говорю я, глубоко выдохнув, как после ныряния в воду.— Ты мне так сейчас нужна, Лекса… — Кларк, мы со всем справимся. Скоро буду. Только не делай никаких глупостей, хорошо? — командирским тоном говорит мне брюнетка. — Постой, Лекса. У тебя с голосом что-то не так. Ты спала или же пьяна? — Кла-а-арк, ну не переживай ты еще и за меня. Все хорошо, не накручивайся понапрасну, — старается меня успокоить Лекса, но я уже переживаю. А вдруг она правда пьяна? Вдруг она сядет за руль в нетрезвом состоянии? А зная еще страсть девушки полихачить на дорогах, так мои переживания возрастают в арифметической прогрессии. — Нет, Лекса. Ты сегодня не поедешь в Лос-Анджелес. Прошу тебя, поспи, а на утро тогда поедешь. Я не переживу просто, если мне придется заниматься организацией уже двух похорон. — Не придется, родная, — как же это слово сейчас меня согревает и успокаивает, — я обещаю добраться к тебе в целости и сохранности с минимумом приключений в дороге. — Приключения обычно сами тебя находят, так что твои обещания и гарантии не являются ничем иным, как простыми обещаниями, — строго разговариваю я с Лексой, не позволяя своим чувствам сейчас быть с ней осторожной. — Я выезжаю уже, Кларк, и это даже не обсуждается! Со мной бесполезно спорить и в чем-то убеждать. — Вот так ты со мной? Хочешь, чтобы моя сегодняшняя ночь обернулась еще дополнительными тревогами? Прошу тебя, оставайся на месте до утра. Все равно ничего не изменить за несколько часов, обожду.       Я чувствую, как на той стороне провода возникает молчание. Лекса над чем-то размышляет, а я нахожусь в ожидании, пока она хоть что-то ответит на мои реплики.

***

      Пока Кларк ожидает от Лексы, что та передумает и решит поехать под утро в Лос-Анджелес, брюнетка уже в дороге, выжимает акселератор до предела возможностей. Мысли ее лишь о том, как тяжело сейчас Кларк и почему жизнь так несправедлива и смерть забирает дорогих нам людей.       Шампанское играет в крови, но Лекса надеется лишь на то, что не попадутся докучливые копы и не придется обираться от них проблем, теряя свое драгоценное время на выяснение причин-следствий ее нетрезвого состояния за рулем. Зато набрав предельно допустимую скорость, километры между брюнеткой и Кларк интенсивно сокращаются, что значит, всего через несколько часов они будут рядом друг с другом. __________________________________        Так и не дождавшись определенного ответа от Лексы, я решаю больше не давить на нее. Если она все-таки решит поехать прямо сейчас в Лос-Анджелес, то я по крайней мере об этом не узнаю. Однако про себя я молюсь, чтобы только ей не взбрело этого делать.       Я пристраиваюсь на диване в гостиной, чтобы быть ближе к домашнему телефону, в случае, если вдруг кто-то позвонит. Почти уже погрузившись в полудрем, его нарушает звонок в парадную дверь.       Кого бы могло принести в столь «ранний» час? Посмотрев в монитор системы безопасности, установленный на боковой панели стены, я узнаю в человеке, стоящем на пороге моего дома, свою тетю — сестру мамы. — Здравствуй, Кларк, — тетя кидается на меня, захватывая в крепкие объятия, полные сострадания и горя. — Мне сообщила Луиза из клиники, что Эбби схватил инфаркт… Почему ты мне сразу не позвонила? — Простите, тетя Стелла, я даже не успела еще прийти в себя. Честно, даже не знаю, как коллеги матери по работе успели узнать так скоро про ее смерть… — Им сообщили врачи, что приезжали на твой вызов, — Сте лла присаживается на край софы, придерживая у глаз платочек. Надо признать, выглядит тетя гораздо более утомленной жизнью, нежели Эбби, хотя разница в возрасте у них всего в два года. — Ты, главное, не волнуйся. Я помогу тебе. Собственно, с этой целью я и прилетела из Нью-Джерси в Лос-Анджелес. Я возьмусь за организацию похорон, а ты только учебу не забрасывай. Наоборот, постарайся полностью погрузиться в нее, чтобы не впасть в депрессию. — Мне больно, но у меня нет депрессии... — перебиваю я женщину, зная, что она дико этого не приемлет. Чересчур она правильно воспитана и эта ее излишняя заботливость обо мне сейчас ни к чему. Я бы предпочла сама заняться похоронами, но поскольку я несовершеннолетняя, то мне и не позволят этого. — Отрицание наличия депрессии — полный факт ее признания, — делает выводы о моем эмоциональном состоянии эта суетливая женщина.       В детстве я не любила визиты Стеллы, так и сейчас, даже находясь в такой сложной жизненной ситуации, оставшись сиротой, я не желаю делить с ней личное пространство даже хоть какое-то малое время. Единственное, что меня отвлекает от мыслей прибывания в одном доме с родной теткой, так это то, что у меня есть Лекса. Моя любимая девушка, которая за несколько дней успела стать мне роднее любого родственника (который врывается в мой дом без всякого предупреждения).        Мы не спим до семи утра, пока тетка не засыпает прямо на софе. У меня же сна ни в одном глазу и, возможно, приезд Стеллы даже весьма кстати, потому что моя скорбь по матери нуждается хотя бы в некотором отвлечении внимания, пускай даже эмоцией, сменяющей на злость.       Ненавижу, когда люди начинают суетиться, ненавижу всю эту официальность. Мы сидели часов до 5 сначала составляли списки, кого нужно обзвонить, чтобы сообщить о нашей утрате и пригласить желающих попрощаться с Эбби. Составив списки, тётя Стелла попросила у меня ноутбук и начала активно выписывать ритуальные компании, которые имели положительные отзывы. А я же думала про себя, что Эбби, по сути, ведь уже все равно. Нет, это не проявление агрессии, а скорее моя внутренняя потерянность и безразличие на всё происходящее в данный момент вокруг меня. Я уверена, что мама бы сама была против всей помпезности и суетливости вокруг прощальной церемонии, посвященной ей же. Эббигейл никогда не любила пафосность, не любила шум толпы. Даже в молодости Эбби не особо стремилась на шумные вечеринки, поэтому похоронная процессия, я считаю, должна проходить также более спокойно и скромно. Моя мать не отличалась излишней эмоциональной чувствительностью, её даже можно было бы называть хладнокровной. У неё всегда всё было строго разложено по полочкам, минимализм в интерьере, максимализм в карьере, минимализм в обустройстве семейной жизни. Для Эбби главным всегда было не то, чтобы я росла среди своих сверстников и не замыкалась в отшельническом образе жизни, а получение мной высшего образования и следовательно, в будущем — перспективной карьеры. Хотя она и водила меня к психологу не раз, но это скорее касалось её пунктика по поводу какой должна быть мать, а в первую очередь-заботиться об эмоциональной составляющей ребенка. Даже тот факт, что я оставалась девственницей, не столь волновал Эбби. Почему-то я уверена, что узнай даже она о том, что я начала встречаться с девушкой, она лишь прочитала бы лекцию о том, что это не вполне адекватно с психологической точки зрения, а не то, что её дочь в этот момент была по-настоящему счастлива в этой самой «психологической неадекватности».       Я ни в коей мере не осуждаю Эбби как плохую мать. Да, она была всегда со мной предельно строга, в то время как для отца я была всегда маленькой принцессой. Я скучала по его заботе, по его слегка шершавым, работящим, но в то же время — нежным рукам. Сейчас я как маленький ребенок хотела думать, что отец встретит скоро совсем на небесах маму, что они там снова будут вместе. Я как наивная девочка успокаивала себя лишь этой мыслью, что встреча произойдет и отец снова будет счастлив оказаться рядом с любовью своей жизни.        Я так и не смогла заснуть в этот день, а от Лексы не было ни звонка, ни сообщения. Надеясь, что она все же решила дождаться утра для поездки домой, я пошла сделать себе кофе покрепче, потому что в ближайшие планы у меня уже не входил сон. Сегодня предстоит поехать с тётей Стеллой в нотариальную контору, чтобы записаться на прием дальнейшего приобретения наследства. Как выяснилось, Эбби успела составить завещание и от этой новости мне стало очень грустно, поскольку это лишь подтверждало то, что мама готовилась к худшему и предчувствовала такой дальнейший исход. На глаза навернулись слёзы при мысли о получении наследства, а тётя Стелла наоборот была чересчур оживленной по этому поводу. Наверное ожидание какого-то куска от наследства подогревало её энтузиазм в организации похорон. Признаюсь, никогда не понимала, насколько нужно быть эфемерно алчным человеком, чтобы забывать о своих чувствах и родственных связях ради получения части наследства. Мне же ничего не нужно было, но я понимала, что должна пройти всю эту юридическую процедуру, но только из-за того, чтобы наследство, оставленное с любовью родителями мне, не оказалось в руках алчных родственников. Этого я не могла допустить. На этом моменте мой телефон завибрировал и я увидела входящий от Лексы.       Лекса уже была на подъезде к Лос-Анджелесу и решила набрать Кларк, чтобы создать видимость, якобы только вырвалась в путь. Та по ходу дела поверила, но всё же на всякий случай Лекса решила ехать максимально быстро, чтобы не упустить Кларк, пока та будет дома. — Ты как, Кларк? — стараясь сохранять сдержанную интонацию, не выдающую того, что Лекса практически уже находилась у дома блондинки. — Еще несколько часов и я буду в Лос-Анджелесе. — Это хорошая новость, — как-то очень тихо говорила Кларк, что не очень понравилось брюнетке, — я не могу сейчас говорить. Ко мне приехала сестра Эбби и наводит тут свои порядки. Мы скоро поедем в нотариальную контору по поводу вопроса о завещании… -Постой, постой Кларк, — Лекса перебила грубо блондинку, — будь осторожнее в этом вопросе. Есть такие родственники, которые могут оставить тебя в чем мать родила. Прости за каламбур в связи с настоящим положением дел, но правда… Будь внимательнее, когда будешь подписывать документы. А лучше, давай я поеду вместе с тобой. — Нет, нет… Как я объясню тётке, кто ты такая и с чего решила увязаться со мной к нотариусу? — Так она тебя пугает? Ничего, мы её тоже сможем припугнуть в случае чего… — Лекса, подожди. О чем ты говоришь вообще? Никто, кроме Рейвен, не знает о том, что я с тобой встречаюсь и поверь, если тётка пронюхает это — не сдобровать нам обеим. Она до мозга костей прагматик, если можно отнести это определение к обыденной сфере. Тебе лучше даже не попадаться ей на глаза. Я не знаю сама как смогу вынести её общество в течение нескольких дней. Мне страшно, Лекса… — Не бойся. Я с тобой. Я смогу защитить тебя, — голос Лексы звучал чуть с надрывом, но лишь от того, что вести автомобиль на огромной скорости и разговаривать по телефону, пытаясь оказать моральную поддержку, было несколько проблематично, но девушка вполне справлялась с этой задачей. Однако, не заметив светофор, брюнетка пронеслась на красный свет и выезжающая на перекресток фура зацепила бампер автомобиля брюнетки, на что транспорт сделал несколько кругов вокруг своей оси, оказавшись в стороне от дороги, а руки Лексы вцепились мертвой хваткой в руль, пытаясь сманеврировать траекторию движения. Брюнетка отбросила телефон в сторону, забыв сбросить их разговор с Кларк, пока та что-то продолжала говорить.       Автомобиль Лексы вынесло на несколько сот метров и угодил в кювет. Брюнетку спасла вовремя сработавшая подушка безопасности, но лоб девушки все равно достаточно пострадал. Всё могло завершиться плачевно. На дороге образовался затор из машин, водители которых нервно сигналили фуре, преградившей движение и из-за которой Лекса попала в ДТП. Через несколько минут раздались сирены полицейских и скорой. Брюнетка избавилась от подушки безопасности и положила голову на приборную панель. Лобовое стекло было разбито, а машина впечаталась в древний дуб. На лбу были глубокие кровоточащие порезы, но в целом Лекса чувствовала себя более терпимо. Лишь легкая тошнота и головокружение выводили её из состояния понимания происходящего. Она видела, как в сторону её автомобиля направляются полицейские и с ними два врача, которые катили носилки. Открыв дверь девушка попыталась выйти из автомобиля, но почувствовав головокружение, присела, оставив дверь салона открытой. — Девушка пострадала, но жива, — сообщал один из полицейских по рации, — машину вынесло в кювет, лобовое разбито вдребезги…        Я тихо разговаривала с Лексой, пытаясь не быть застигнутой врасплох тёткой Стеллой, но через какое-то время я поняла, что меня не слушают, что моя девушка не сбросила вызов, но и не отвечает на мои вопросы. Я слышала лишь какие-то шумы, как мне показалось какой-то треск был в телефоне, будто тот упал и начал барахлить качеством связи. Я обращалась к Лексе, но та не отвечала. В этот момент моя душа уходила из тела, я предчувствовала, что там где-то что-то происходит с моей девушкой, а я даже не знаю, что именно.        Я не сбрасывала вызов, а продолжала попытки хоть что-то выслушать из этих шипений и множественных помех связи. Спустя еще несколько минут я услышала рой разных голосов. Кто-то громко разговаривал по телефону или обращался к кому-то. Единственное, что мне удалось вычленить из всей кокофонии, происходящей на том конце провода, так это всего несколько слов, после которых моё сердце учащенно забилось — «девушка пострадала»…