как одну из своих французских девушек

Одной фразой можно идеально описать нынешнее состояние Виктора Никифорова — «беспрецедентный бардак». Сейчас Виктор Никифоров в самом разгаре творческого кризиса. Такого сокрушительного кризиса, что любимый блокнот открывается лишь для того, чтобы пару минут спустя быть захлопнутым и раздраженно отброшенным в сторону в попытке его владельца визуализировать конечный продукт воображения. Единственный плюс в досадном ментальном блоке состоит в том, что Маккачин с радостью гоняет по квартире скомканные листы бумаги, резко отброшенные Виктором в порыве отчаяния. В углу однокомнатный квартиры художника неуклонно растет непоколебимая гора неудачных попыток воссоздать актуальное искусство, переваливаясь через край мусорки. Виктор мысленно твердит себе, что давно бы пора уже прибраться в холостяцком логове, но стоит взгляду коснуться переполненной мусорной корзины, как у него резко появляется прилив ненависти к самому себе и желание утопиться в алкоголе. Виктор перекатывается на живот и тяжело вздыхает. Он лежит на полу в надежде, что, может быть, он просто закроет глаза и каким-то чудесным образом пробудит свой мозг наполниться идеями на новые свершения. Пока что ему удалось вызвать только ноющую боль, пульсирующую в нижней части спины, и спровоцировать Маккачина облизать его лицо, чтобы проверить, не умер ли там его хозяин от отсутствия творческого духа. Он отталкивается руками от пола, чтобы пересесть на колени, и щурится на часы. Уже поздно… А он даже не выгулял Маккачина и не взялся за приготовление ужина. Мужчина вздыхает и сокрушено трет лицо ладонями, оттягивая щеки пальцами, и складывает руки на коленях. Верный пес ставит переднюю лапу на верхнюю часть руки Виктора, тяжело дыша и весело виляя хвостом. Виктор улыбается: — Готов прогуляться? — спрашивает он. Маккачин радостно гавкает и восторженно лижет лицо хозяина, передавая немое «да!». Мужчина встает на ноги и идет за курткой, которая висит на крючке в прихожей. Он скользит в ботинки и прихватывает небольшой блокнот и угольный карандаш на случай, если что-то все же привлечет его внимание. Он также тянется за кошельком, потому что, по правде говоря, не в настроении что-либо готовить, и потому лучше возьмет что-нибудь на вынос, чтобы сократить расходное на потребности время, поесть и вернуться к своему «я потерял вдохновение и страсть к искусству» кризису. Подкинув связку ключей в руке, Виктор свистит прибежавшему на его зов Маккачину и покидает грязную студию, выходя навстречу ночному воздуху.

***

Городской пейзаж и яркие огни магазинов ни капли не зажигают в Викторе прилив вдохновения. Ни намека на искру, ни срочного желания распахнуть блокнот и предаться рисованию, пока его пальцы жалобно не заноют, отказываясь выдерживать вес карандаша. Мужчина берет какую-то еду в тележке на колесиках, что стояла в парке, и делает небольшие зарисовки бегунов, которые наматывают круги по тропинке, в перерывах между укусами. Эскизы на бумаге относительно простые и больше направлены на жесты, чем на настоящие чертежи. Они только показывают художнику, что, слава богу, он не заржавел во время долгой засухи вдохновения, но от этого мужчина не чувствует себя лучше. Когда Виктор полностью заполняет первую страницу рисунками разных жестов и небольшими фрагментами окружающей его обстановки, он прячет блокнот обратно в карман и поднимается со скамейки, на которой сидел. — Еще одна унылая ночь, — вслух жалуется Виктор, ни к кому, собственно, не обращаясь. Он чувствует, как Маккачин легонько трется о его штанину влажным носом, и проводит пальцами по вьющейся шерсти собаки. — Ладно, пошли уж, — предлагает мужчина, и Маккачин согласно подгавкивает. Они идут вниз по дорожке, спускаясь по наклонному холму с видом на открытый каток. На улице позднее время, поэтому не удивительно, что во время их прогулки они встретили мало людей. Отсутствие мешающего фактора в виде жужжащих разговоров должно было дать Виктору столь необходимую тишину, чтобы сосредоточиться на создании нового шедевра, но вместо этого оно лишь служит напоминанием художнику, что реальность безжалостно мрачная и скучная, как и его нынешний стиль рисования. Кристоф не заплатит и гроша за ту хрень, что сейчас вылетает из-под карандаша Виктора. Но мужчина не знает, что делать, чтобы заставить хоть что-то достойное явиться ему на бумагу. Идеи закончились еще до того, как Виктор смог облечь их в слова, и он беспомощно смотрит на пустые холсты чаще, чем ему хотелось бы. Виктор и его преданный компаньон спускаются по склону, пока мужчина поглядывает на каток. В дневное время ледовая арена до краев заполнена маленькими сорванцами, которые желают учиться кататься на коньках со своими семьями. Когда на город накатывает вечернее время суток, влюбленные парочки отправляются на каток с целью провести романтическое свидание и группы подростков приходят из близлежащего колледжа, чтобы весело провести время. Сегодня, однако, на лед вышел всего один человек. С такого расстояния Виктор не может четко разглядеть его лицо. Но есть что-то завораживающее в том, как движется незнакомец, подчиняя ледовую арену себе. Он движется томно и медленно, теряясь в своих мыслях и воспроизведении музыки в наушниках на голове. Виктор приближается к катку, слегка очарованный зрелищем. Он идет вдоль стены, касаясь рукой южного бортика, пока фигура — теперь он видит, что это молодой мужчина, — скользит назад, а затем резко поворачивается, отталкиваясь внутренним краем конька. Юноша плавно проводит руками по своему телу, и у Виктора прерывает дыхание при медленном и чувственном движении. Незнакомец заводит руки над головой и оборачивает их вокруг себя, оттолкнувшись правым коньком от твердой поверхности, чтобы придать себе некое ускорение. Он выбрасывает одну руку вверх и уходит в правый поворот, затем возвращается обратно на внутреннем лезвии, придерживая одной рукой наушник, чтобы предотвратить его от падения. Тройной поворот, переход на левый край лезвия, еще один тройной поворот и моухок на задней внутренней стороне конька. Маккачин опирается передними лапами на бортик, пытаясь понять, на что же это там такое смотрит Виктор, перегнувшись всем телом через стенку и восхищаясь изящными движениями фигуриста. Мужчина по ту сторону катка, кажется, не замечает, что незваный гость не отводит от него глаз, потерявшись в движениях на льду, каждом последовательным шагом, резком повороте и плавных маневрах. Он перекладывает весь вес на правую сторону и делает комбо из тройного риттебргера и тройного тулупа, прежде чем широко раскрыть ноги в кораблике и, боже ты мой, сексуально выгнуться в спине! Виктор выхватывает блокнот из кармана и, путаясь в руках, открывает чистую страницу. Он вертит в пальцах карандаш, пытаясь отыскать нужную сторону, и быстро начинает рисовать позу, пока она все еще свежа в его памяти. Размашистые линии, чтобы удлинить ноги, и неровные полосы, чтобы нанести изгибы бедер и рук, которые складываются в манящем подзывающем движении. Стоит окончить один набросок, художник сразу же берется за следующий, еле поспевая переворачивать на новую страницу. Он опирается на бортик свободной рукой, когда чувствует, что ноги устают стоять на одном месте столько времени и начинают дрожать. Оглядываясь назад, он понимает, что должен был одеться теплее, а не просто набросить эту тонкую куртку. Губы засыхают от прохладного воздуха, а серые линии становятся слишком кривыми из-за дрожащих пальцев. Но он не может просто остановиться! Не тогда, когда вдохновение требует свежую плоть, приказывает Виктору запечатлеть каждое движение, каждый прыжок, каждое вращение, пока прекрасный незнакомец скользит и пересекает ледовой каток от края до края. Виктор игнорирует стучащие друг о друга зубы и обжигающее ощущение в закоченевших от холода костяшках, продолжая перекидывать страницы с исписанной на чистую и рисовать, мысленно умаливая свое тело не подвести его и не дать вдохновению снова выскользнуть прямо из пальцев. К сожалению, когда ничего не подозревающий фигурист переходит в летающую либелу, Виктор понимает, что его руки затекли. Маккачин осторожно скребется лапой о его голень. Мужчина отводит взгляд от блокнота, чтобы посмотреть на своего спутника, который скулит и дрожит так же сильно, как его хозяин. Глаза Виктора виновато смягчаются: он может заставить себя стоять в такой холод, но другое дело мучить ради своих желаний Маккачина. Виктор пересаживается на одно колено и проводит рукой по меху пуделя, временно грея ладони в теплой шерсти, поглаживая того по спине и ушам. — Точно, нам нужно вернуться домой. Мы одеты не по погоде, да? — спрашивает мужчина, улыбаясь сквозь дрожащую челюсть. Он поднимается на ноги и убирает блокнот с карандашом в карман. Растерев одеревеневшие руки о бесполезную куртку, он уходит с головой, полной жужжащих мыслей. Когда они возвращаются домой, Виктор включает обогреватель для Маккачина и греет над ним заледеневшие ладони. Почувствовав, что циркуляция крови пришла в норму и жалящее тепло разливается по пальцам, мужчина вытаскивает из-под дивана несколько скетчбуков и пару наборов карандашей. Свежие идеи кружат у него в голове и только процветают, когда он движет кончиком карандаша по девственной бумаге с небывалой легкостью. Художник даже не утруждает себя следить за движением стрелок на настенных часах — он полностью погружен в процесс создания фигуры, купающейся в лунном свете, словно она плывет по воздуху. Виктор соврал бы, если бы сказал, что он не заинтересовался этим мужчиной. С того расстояния, где он стоял, он не мог в деталях рассмотреть лицо незнакомца. Он запомнил лишь изгибы его тела, которые теперь цеплялись за полотно бумаги. Художнику было интересно, как выглядит тело юноши под одеждой и так же мягки его бедра, как кажутся на холсте, насколько подтягиваются его мышцы, когда он задирает ногу при прыжке или повороте. Он всегда катается здесь? Он катается в одиночку или предпочитает скользить в толпе? Он делает это ради удовольствия или готовится к соревнованиям? Это одноразовое развлечение? Или он придет туда завтра? Веки Виктора тяжело слипаются, отчего трудно держать их открытыми и продолжать наносить штрихи к созданию прекрасного на его коленях. Мужчина засыпает, а утром солнце оттенками розового и оранжевого вливается в оконное стекло, окрашивая сны художника о молодом фигуристе яркими красками акварели.

***

Виктор врывается в магазин, где продают фруктовые коктейли, и объявляет всем троим присутствующим в помещении: — Я нашел вдохновение! Он видит, что Юрий игнорирует его — или искусно продолжает делать вид, что не замечает высокого русского мужчину, у которого на голове ужасный кавардак, в дверном проеме, — и отсчитывает покупателю сдачу. Виктор подходит к кассе и хлопает руками по зеленой стойке, глядя на кассира налитыми кровью от недосыпа глазами. — Я нашел, — медленно проговаривает мужчина, — вдохновение. — Ну и что мне сделать? Дать тебе печеньку? — ехидно спрашивает Юрий, и Виктор улыбается: — Нет, но ты можешь приготовить своему старшему брату смузи из клубники и киви, — отвечает он. Юрий хмурит брови и недовольно выпячивает нижнюю губу. — Я ненавижу готовить этот напиток. — Но ты приготовишь его для своего старшего брата, который очень тебя любит, да? — лебезит Виктор, и светловолосый парень закатывает глаза. Мужчина достает необходимую сумму денег из кармана брюк и протягивает купюры Юрию, который принимает наличные и неохотно разворачивает и распрямляет каждую банкноту, прежде чем выбить чек и положить его на стойку. Юрий отворачивается и достает все необходимые продукты, чтобы в быстром темпе начать работу над напитком. Чем быстрее он его закончит, тем быстрее Виктор покатится отсюда к чертям собачьим. В то же время мужчина с пепельными волосами ложится спиной на стойку и скрещивает руки на груди. — Он фигурист, — мечтательно выдыхает Виктор, когда становится ясно, что младший брат не собирается спрашивать, где он нашел утерянное вдохновение. — Я видел его прошлой ночью на открытом катке в парке, когда выгуливал Маккачина. Он очень хорош. Очень хорош. Юрий что-то бормочет себе под нос, и Виктор не знает, слушает ли его подросток, или это реакция на раздражающий блендер. Поскольку парень с кулака бьет машину по боку, Виктор догадывается, что дело все же, наверное, во втором. Он продолжает в любом случае: — Я так много нарисовал его прошлой ночью. У меня еще остались идеи, что я хочу создать из грубых набросков, но мне нужно заскочить в магазин, чтобы запастись необходимым. Он двигался так красиво, Юрий. Ты должен был это видеть. А его кораблик… Его кораблик… — Почему бы тебе не завести взрослых друзей, чтобы поговорить с ними об этом, вместо того чтобы доставать меня на работе? Я и так ненавижу это место, а тут еще ты со своими разговорами о каком-то случайном парне, пока я готовлю твой тупой напиток из тупых… — кулак Юрия с размаху встречается с жужжащей махиной, когда он замечает, что лед по-прежнему целыми глыбами плавает на поверхности. — Боже! Да никто уже не пользуется этим блендером! Почему бы этому магазину не смириться с этим дерьмом! — И он двигался так сексуально. Он был в наушниках, поэтому я не слышал музыку, которую он слушал, но это точно было что-то вроде танго. Что-то с огромной страстью, чтобы двигаться с большей силой. Он катался так, будто пытался соблазнить невидимого любовника и удержать его внимание на себе всю ночь. Я бы, наверное, задержался и рисовал его, пока он не ушел… Напиток с грохотом опускается перед его лицом. — Смузи из клубники и киви. Спасибо, что зашли, хорошего вам дня, — невозмутимым голосом отчеканивает Юрий, глядя на Виктора с таким выражением, которое умоляет оставить его в покое. Мужчина моргает, а затем берет свой напиток и пару сухих салфеток, чтобы вытереть фруктовые дорожки, бегущие по пластмассовым бокам. — Передавай маме привет, — говорит Виктор, и Юрий закатывает глаза. — Да, да, — ворчит он. Виктор подмечает подвернувшуюся возможность и быстро перегибается через стойку, чтобы коротко поцеловать младшего брата в лоб, спрятанный под стандартный желто-зеленый головной убор. Юрий истошно вопит и с покрасневшими щеками бьет Виктора по рукам: — Вон отсюда! Ты позоришь меня! — кричит он, и мужчина, смеясь, выскакивает за дверь, прежде чем парень попробует обернуть руки вокруг горла старшего брата. Остановившись в магазине ремесел, чтобы купить недостающие канцтовары, и неспешно прогулявшись по парку, чтобы посмотреть, нет ли небезызвестного фигуриста среди детей, двадцать минут спустя Виктор возвращается в студию. Стоит ему перешагнуть порог дома, то Маккачин тут как тут возбужденно поднимается на задние лапы и прыгает вокруг его ног, тонко намекая Виктору, что он не прочь прогуляться на улице. Мужчина качает головой и роняет приобретенные предметы в рабочей области. — Пойдем гулять чуть позже, — говорит он пуделю и достает пищащую игрушку из коробки на полке над мольбертом. Он несколько раз сжимает резиновый мячик, и тот пронзительно хрипит, отчего уши Маккачина сразу же навостряются. Виктор отправляет небольшой мячик в полет на близкое расстояние, и собака ныряет следом за ним, когда игрушка катится под небольшим обеденным столом, который Виктор использует скорее для хранения нежелательной почты нежели для прямого на то назначения, и выкатывается на кухню. Мужчина усмехается, садится на диван и хватает альбом, чтобы продолжить работу, начатую прошлым вечером. Он добавляет всплеск цветов и контуры на летающую и кружащую в воздухе фигуру. Он использует горячие цвета: красный, желтый и оранжевый, чтобы создать теплый эффект мужской фигуре, чувственно позирующей во взрыве огненных цветов. Он наносит еще больше деталей и пытается передать то же чувство, что вызвал у него фигурист на арене, но испытывает трудности, потому как отсутствует важный элемент — лицо. Формы и линии фигуриста наполняются сексуальностью, свидетелем которой он стал, но художник находит композицию отчасти неполной без лица, которое идеально вписывалось бы в общую картину. Он делает глоток смузи — в котором меньше клубники и киви, а больше чего-то странного, неясной смеси, лишь похожей на сладкие плоды, — и поглядывает на часы, висящие на дальней стене в стороне спальни. Сейчас даже не близко к тому времени, когда вчера он покинул дом. Но интересно, сможет ли он застать фигуриста пораньше и спросить его о возможности попозировать для пары-тройки рисунков? Художник работает над отдельным частями картины, заполняя левую часть пастелью, и допивает тот отвратительный эликсир, который с любовью намешал ему младший братец. Затем мужчина откладывает блокнот и идет разогреть пасту двухдневной давности, чтобы перекусить на скорую руку. Виктор снимает тяжелое пальто с вешалки, обматывает шарфом шею, натягивает перчатки и пихает художественный набор в сумку через плечо. — Давай, пойдем, Маккачин, — зовет мужчина, прислушиваясь к звукам пищащего мячика, когда в прихожую вбегает собака. Он нежно улыбается лучшему другу, хватает ключи с подставки и выходит за дверь. Виктор скорее бежит, чем гуляет с Маккачином, который рьяно следует за ним. Они спешат вниз по тропинке, и мужчина рассеянно бросает извинения вслед гуляющим этим тихим вечером людям, в которых он случайно врезается на своем пути. Виктор чуть было не падает, пока несется по склону, и вот он. Тот же фигурист, который мечтательно скользит по пустынному льду в такт льющейся в наушниках песне. На этот раз Виктор садится на скамейку прямо напротив катка под светом изогнутого фонаря, который придает ему столь необходимый источник света. Маккачин запрыгивает на деревянное сиденье рядом с мужчиной и разваливается на всем оставшемся пространстве. Виктор не брезгуя ставит сумку между ног и достает альбом для рисования, графитовые карандаши и ластики, которыми неуклюже балансирует на коленях. Фигурист все еще не замечает его, а Виктор сидит не так близко, как хотелось бы, но теперь он может различить больше черт незнакомца. Художник молча берется за дело. Он то поднимает, то опускает голову, наблюдая за ничего не подозревающей моделью и его телодвижениями. Он переносит его жесты на бумагу и добавляет больше деталей, некая часть которых создана воображением Виктора. Фигурист закручивается в бесподобном тройном акселе, делает уверенный тройной тулуп и раскручивается обратно, высоко поднимая свободную ногу для спирали Шарлотты, скользя по другую сторону бортика от Виктора. Мужчина задумчиво мычит, черкая ногу немного прямее, чем выполнил это фигурист, и возвращается к наблюдению. Он обнаруживает, что чем дольше сидит здесь, то тем больше просто зачаровано следит за фигуристом. Молодой человек, конечно, двигается с изяществом и обладает воздушной чувственностью, которые притягивают взгляд, но есть в нем что-то еще, какая-то наивность, что скрывается в его жестах, когда он вращается и переходит на внутреннюю часть конька, отступая все дальше и дальше от посторонних глаз. Виктор переворачивает блокнот на новую страницу и продолжает рисовать, пока идеи реактивно проносятся в голове. Рука с зажатым карандашом движется уверенно, заполняя чистое пространство, пока грифель не стирается до конца. Художник достает новый карандаш и продолжает рисовать, отбрасывая короткую тень на асфальт, пока яркая луна на небе освещает фигуру незнакомца. Фигурист движется спиной к центру катка, и его нога немного скашивается вовнутрь, когда он готовится для прыжка. Юноша оглядывается через плечо — и Виктор встречается с большими, шоколадного цвета глазами. Ох. Фигурист закручивается в прыжке Сальхова, чрезмерно наклоняется, перекладывает слишком много веса на правую ногу и тяжело падает на лед. Он скользит на коленях в сторону Виктора, наушники с тихим стуком выпадают на толстую корку замерзшей воды. Виктор тут же вскакивает на ноги, роняя принадлежности на пол, и несется к ближнему бортику. — Ты в порядке? — кричит мужчина, и юноша быстро вскарабкивается на ноги, подхватывает отлетевшие наушники и встречается с взглядом Виктора, чье лицо в нескольких сантиметрах от его собственного. Ох. Он очень милый. Хотя кровоточащий нос портит очарование картины. Лицо молодого парня округлое и мягкое, темно-карие глаза распахнуты от шока и смятения. Его волосы черны так же, как ночь, и заброшены назад, что Виктор находит весьма привлекательным. Он выглядит молодо: не настолько, как Юрий, но определенно младше Виктора. Может быть, всего на несколько лет. Черт побери, он милый. Они просто стоят и смотрят друг другу в глаза, пока кровь тонким ручейком хлещет из носа незнакомца, никто не движется с места ни на дюйм. После пяти минут неловкого молчания, Виктор поднимает руку и машет, подумывая, что если он может сделать эту встречу менее странной и неудобной, то он должен представить себя. — Я Виктор Никифоров, — сообщает он и улыбается, хотя внутренне ежится от того, как это прозвучало, — будто он какой-то уличный продавец, в жалкой попытке пытающийся сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться. Мужчина протягивает руку фигуристу, который вздрагивает от неожиданного жеста. Ладно, это плохая реакция. Сердце Виктора почему-то начинает биться истошнее. — Я наблюдал, как ты катаешься, и видел тебя здесь прошлой ночью. Мне стало интересно… — Виктор обрывает свою речь, когда глаза юноши разрастаются до неприличных размеров блюдец. Незнакомец резко разворачивается и бежит в сторону выхода, одной рукой держась за окровавленный нос, а в другой — крепко сжимая наушники. Виктор удивленно отталкивается от бортика. — П-подожди! Подожди! — кричит он вслед и срывается вдоль стены, чтобы добежать к выходу, наблюдая, как фигурист поспешно сдирает коньки с ног и бросает их в спортивную сумку. Выход настолько далеко, дальше, чем то место, на котором сидел Виктор. Маккачин вскакивает со скамейки и бежит впереди мужчины, который, согнувшись пополам, пытается дотянуться до своей собаки. — Маккачин, подожди! Ты спугнешь его! — кричит он. Фигурист перебрасывает сумку через плечо и быстро снимает с цепи велосипед, перекидывает через него ногу и крутит педали, как сумасшедший. Незнакомец растворяется в ночи, уезжая вдаль на велосипеде до того, как Виктору удастся его поймать. Мужчина стонет и опирается руками в колени, пытаясь перевести дыхание. Все прошло ужасно неправильно.

***

Виктор прибывает на открытый каток раньше, чем предыдущими вечерами, удерживая в руках два стакана горячего шоколада и коробку сладких пончиков в знак примирения фигуристу, потому что он знает, что вчера все испортил, и ничего не говорит «прости, что напугал тебя, я просто был вдохновлен твоей красотой» лучше, чем жидкий шоколад и вкусное жареное тесто. Виктор сидит и ждет на той же скамейке, которую занимал прошлым вечером, наблюдая за пустым ледовым пространством, на котором никто не катается. Он пьет свой горячий шоколад очень медленными глотками, чтобы продлить тепло, разливающееся по телу, и ест пончик, когда слышит урчание желудка под слоями термобелья и трикотажа. Он ждет, и ждет, и ждет. Люди, вышедшие на вечернюю пробежку, пробегают мимо него, и не спеша снуют владельцы собак, выгуливающие любимых питомцев. Маккачин проводит несчастным взглядом каждого, кто проходит мимо, будто он предпочел бы делать все что угодно, нежели сидеть здесь в ожидании незнакомца, как его глупый хозяин. Они продолжают ждать. Чтобы то и дело не проверять время на телефоне, Виктор делает несколько быстрых зарисовок своего пуделя, но Маккачин только и делает, что лежит на животе и смотрит на Виктора взглядом, в котором можно увидеть немой укор: «Если мы собираемся сидеть здесь так долго, то ты должен был взять мою пищалку». Когда художник бесцельно заполняет две страницы, он переключается на зарисовку оставшихся пончиков, предназначенных на то, чтобы фигурист утолил свой голод. После трех часов обжигающий шоколад в чужом стакане остыл и покрылся тонкой неприятной пленочкой, а вкусное прожаренное тесто стало слишком жестким и совершенно безвкусным. Несмотря на попытки допить свой напиток, тело мужчины дрожало и вздрагивало от холодного воздуха. Спустя еще один час огни, освещающие каток, погасли, и Виктор с Маккачином погрузились в окружающую парк темноту. — Ах… Может, он придет сюда завтра, — слабо рассмеявшись, говорит Виктор. Мужчина выбрасывает засохшие пончики и стакан холодного убожества в мусорное ведро, стоявшее неподалеку. Он проводит руками по шерсти Маккачина, чтобы подбодрить домашнего любимца или, может быть, утешить самого себя счастливой улыбкой пуделя, когда он погладил его за ушами. — Завтра вечером будет тепло. Он обязательно придет сюда! — с улыбкой уверяет он Маккачина.

***

Вот только фигурист не появляется завтра вечером. И вечером после. И даже после него. Виктор говорит Маккачину, что он уверен, что незнакомец придет завтра вечером и им нужно просто проявить немного терпения. А еще он практикуется рисовать пейзажи и ночное небо, так что это не так уж и бесполезно. Маккачин всегда лижет хозяина в щеку, когда он говорит ему все это с натянутой улыбкой, возможно, из жалости к самообману Виктора. С того злосчастного случая проходит целая неделя. И все, чем может похвастаться Виктор после семи дней ожидания его музы на минусовой температуре, — это заложенный нос, боль в горле, мигрень и зарождающийся ужас от того, что, возможно, он совершил ошибку гораздо большую, чем предполагал сначала.

***

— Это потому что ты следил за ним и вел себя как маньяк. Любой бы сбежал в этой ситуации, — просто отвечает Юрий на тираду Виктора, который развалился на маленьком столике в Макдональдсе. — Я не вел себя как маньяк. Я наблюдал за ним и рисовал его, как нормальный, законопослушный гражданин, — говорит в свою защиту мужчина, поправляя медицинскую маску на лице. Он стонет и трет глаза: дневной свет ему сейчас не на пользу. — Ты говоришь «законопослушный гражданин», я говорю «жуткий сталкер». Ты двадцати семилетний мужчина, и так ты знакомишься с людьми? — спрашивает Юрий, хитро улыбаясь, и Виктор выпрямляется, выхватывая пирог из подноса младшего брата. — Вот и все, я аннулирую твой десерт, — говорит он, и парень разевает рот. Он тянется за украденным куском, но Виктор держит его вне зоны досягаемости, насмешливо тряся пирогом над головой Юрия. — У тебя есть работа, да? Этот «жуткий сталкер» не должен ничего покупать своему милому братику, но он покупает по доброте душевной, — говорит Виктор, хватаясь свободной рукой за грудь, и жалобно всхлипывает. Юрий решает, что очередная выходка родственника не стоит затраченной на него энергии и уж тем более здравого рассудка, поэтому он снова садится и скрещивает руки на груди. — Да плевать. Не я виноват, что ты глупый. Но все равно, почему ты не поговорил с ним до того, как начать рисовать? — Он выглядел таким увлеченным, что я не хотел его беспокоить. К тому же, его выступление было так хорошо, мне нужно было зарисовать его, пока идеи были все еще свежи в моей памяти. Ты ведь знаешь, как я работаю, — отвечает Виктор, и Юрий закатывает глаза: — Знаю. Как только тебя поражает «вдохновение», ты зацикливаешься на нем на несколько недель, пока тебе не надоест создавать одно и то же снова и снова в разных стилях. Мне жаль этого фигуриста. Ты уже разбил ему нос, а теперь, вероятно, будешь преследовать его, пока не «отремонтируешь вдохновение». Виктору кажется, что вот тут-то он должен защищаться, но Юрий, скорее всего, прав и может доказать свою точку зрения историями, взятыми из прошлого, о которых мужчина уже давно позабыл. Виктор смиряется с небольшим проигрышем. — Во всяком случае, если он придет сегодня… — Если, — фыркает Юрий, и Виктор щурит глаза: — Когда он придет сегодня, я извинюсь за то, что потревожил его, и спрошу, не хочет ли он официально позировать для меня, поскольку ты говоришь, что я веду себя как жуткий сталкер, который наблюдает за ним в его естественной обстановке. — Ты говоришь о нем как о диком вымирающем животном, — говорит Юрий, закатывая глаза. — Что, если он откажется? Виктор задумчиво потирает подбородок и хмурит брови. Он не задумывал так наперед. Честно говоря, для начала он хотел бы просто узнать имя мужчины. — Я… пересеку этот мост, когда достигну его, — наконец смеется Виктор, отмахиваясь рукой. К чему так усердно думать? Виктор знает, что все просто встанет на свои места, если он не будет торопить события. Ему только и нужно, что держать эту мысль в глубине его сознания. Нужно лишь немного потерпеть.

***

День двенадцатый: никаких признаков фигуриста. Виктор неплохо продвинулся в рисовании пейзажей и фонов, рисуя макет катка и ландшафт за ним снова и снова, но, честно говоря, он начинает уставать от того, что просто сидит в парке с Маккачином в надежде на то, что незнакомый парень придет туда. Он жалок. А еще жуткий сталкер, как верно подметил Юрий. Жуткий, жуткий сталкер, у которого начинает течь из носа из-за долгого воздействия холодного воздуха. Виктор зевает и встает на ноги, пряча разномастные художественные принадлежности и альбом, который сегодня едва пополнился новыми рисунками. — Давай, Маккачин. Пойдем быстренько выпьем кофе и домой, — мямлит Виктор, слишком усталый, чтобы формулировать целые предложение из связных слов. Или ходить. Ноги устают и немеют, а в носу противно хлюпает. Если он не хочет простыть еще больше, то завтра он никуда не пойдет. Они стоят на светофоре в ожидании зеленого света, нужная кофейня располагается всего в нескольких метрах — стоит только перейти черно-белую зебру. Магазин с горячими напитками открыт допоздна для студентов из колледжа, но ничего страшного в том, что Виктор быстро заскочит, возьмет напиток и уйдет, не будет. Светофор с красного меняется на желтый цвет, а тот — на соответствующий, — и вот уже Маккачин, всего на несколько сантиметров обгоняя Виктора, пересекает дорогу и ждет хозяина на противоположной улице. Виктор чувствует легкий аромат согревающего горького кофе в ночном небе, и удовлетворенно вдыхает запах меленных зерен, а затем медленно выпускает его из легких и огибает угол. Виктор незамедлительно врезается в клиента, вышедшего из кофейни, и высокий стакан с горячим чаем латте знакомится с передней частью его пальто. Маккачин отпрыгивает назад, чтобы избежать обжигающих капель. Виктор мысленно благодарит всех Богов за то, что под тяжелым пальто у него несколько слоев одежды, потому что горячее облако пара тут же льнет к его лицу. Мужчина может только догадываться, что температура этого напитка, должно быть, примерно такая же, как кипящая лава из вулканов на Гавайях. Он не чувствует горячего ожога, но, конечно, одежда пропитывается неприятным, хлюпающим, теплым пятном на животе. Единственный человек, который кричит, после внепланового столкновения, — молодой человек, который бросает свою сумку на землю, чтобы быстро выхватить салфетки из коричневого бумажника, который он по-прежнему крепко сжимает в правой руке. — О боже, о боже, о боже, — тараторит незнакомец, по чьему голосу становится ясно, что он на грани нервного срыва. Он сразу же начинает похлопывать пальто Виктора, пытаясь впитать в тонкую ткань чай латте, насколько это возможно, и попутно извергает извинения, хотя в этой ситуации должен извиняться исключительно Виктор. Мужчина же просто стоит: он ничего не понимает и слишком устал, чтобы делать хоть какие-то выводы из случившегося. Он опускает взгляд в то же время, когда юноша поднимает голову, чтобы предложить оплатить химчистку Виктора, и оба застывают на месте. Виктор узнает эти большие глаза. Даже если сейчас они скрыты за парой очков. Конечно же, младший мужчина пытается отступить. Но на этот раз Виктор готов к такому повороту событий, и он знает, как правильно произвести первое впечатление. Он широко открывает руки и затаскивает чужое тело в сокрушительные объятия, чтобы юноша, попав в ловушку, не смог сбежать, даже если бы попытался. Незнакомец шокировано распахивает глаза, не в силах оторвать взгляд от глаз Виктора. Он дрожит в объятиях старшего мужчины, вплотную прижимаясь животом к пролитому кофе на пальто Виктора. Он определенно мягче, мимолетно думает Виктор. Сразу после того, как в его голове промелькнули мысли гораздо громче: «Какого черта я делаю?!». — Пожалуйста, — тихо говорит Виктор, и молодой человек сглатывает, — позволь мне рисовать тебя. Тот смотрит на него округленными глазами. Виктор смотрит на него в ответ. Голова Маккачина поворачивается от одного мужчины к другому, пока пудель непонимающе машет хвостом. И, конечно же, раскрасневшийся нос Виктора выбирает этот момент, чтобы пустить соплю.

***

После пары отданных в чужие руки салфеток, купленного горячего чая латте, кофе со сливками и четырьмя ложками сахара в высоком стакане, и на скорую руку приведенную в норму одежду, Виктор и фигурист сидят за небольшим столиком в кафе под лампами для обогрева. Маккачин разваливается над ногами Виктора, а сам мужчина продолжает бросать быстрые взгляды на незнакомца, который неловко ерзает напротив него на мягком сидении. Он очень хочет поговорить с этим юношей, но тот, кажется, очень нервничает, просто находясь на расстоянии вытянутой руки от мужчины. Полная противоположность тому, свидетелем чего довелось стать Виктору на льду. Это вообще один и тот же человек? Нет, но Виктор узнает эти глаза. Он думал об этих глазах с тех пор, как они виделись в последний раз, и тщетно пытался воссоздать палитру, что включает в себя все цвета, необходимые для создания этого красивого манящего оттенка. Так почему сейчас молодой человек так нервничает, втягивает голову в плечи и краснеет до самых ушей? Виктор отпивает слащавый кофе и вздыхает: — Я хочу извиниться за то, что потревожил тебя на катке, — говорит он, отчаявшись завести хоть какую-нибудь беседу. — А также за то, что наткнулся на тебя и разлил твой напиток… — Но это я врезался в вас! — протестует фигурист, сиротливо поглядывая в сторону пятна на пальто Виктора. — Пожалуйста, позвольте мне хотя бы предложить оплатить химчистку. Это такое хорошее пальто, а я просто… — Нет-нет. Все прекрасно! — со смехом говорит Виктор, размахивая рукой. — Я все равно не ношу его. Не скажу, что это мое любимое пальто. Фигурист виновато отводит глаза. — И все же… — Но что более важно, — перебивает Виктор и наклоняется к юноше, который инстинктивно откланяется назад от неожиданности, — я хочу знать, согласишься ли ты позировать для моей картины. Мы даже можем обсудить оплату, если ты хочешь, и я не буду просить тебя делать то, что тебя не устроит. Просто, — глаза Виктора зажигаются, когда он хватает фигуриста за руку, как будто тот сразу же почувствует на себе всю энергию и страстные эмоции, прожигающие грудь Виктора, — когда я увидел тебя на катке в первый раз, меня озарило такое вдохновение, которое не находило на меня уже очень давно. Я смотрел, как ты двигаешься, и мое сердце словно зажигалось огнем. Я ходил на каток каждый вечер в надежде увидеть тебя, чтобы продолжать создавать все больше и больше картин. Ах! Кажется, я взял с собой свой блокнот! Виктор отпускает руку фигуриста и, поставив свой кофе на стол, торопливо копается в сумке, чтобы выудить этюдник. Он пролистывает пару страниц, пока не останавливается на особенно любимом рисунке и протягивает раскрытую книгу, чтобы фигурист взял ее в руки. Юноша несколько минут разглядывает картинку, на которой Виктор зарисовал последовательность его шагов. Карие глаза двигаются по странице, исследуя изогнутые линии, которыми Виктор передал чувственные движения. — …Это я, — наконец огорошенно констатирует он. Виктор кивает головой, ухмыляясь. — Да, это ты. Фигурист переворачивает страницу и смотрит на очередной рисунок, где изображен он, а затем снова перелистывает страницу, чтобы посмотреть на свой портрет. Чем больше он переворачивает страницы, тем краснее становятся его круглые щеки. Он смотрит на Виктора, дрожащими руками удерживая книгу. — В-вы нарисовали все это? Меня? — Да, да! То есть, дома у меня еще больше, и в настоящее время я работаю над новой картиной. — Но почему? Виктор останавливается, не понимая, что подразумевает под этим молодой человек. — Разве это не очевидно? Ты был так красив там, я хотел нарисовать тебя. Вот почему я хочу, чтобы ты позировал для меня — чтобы я смог нарисовать тебя вблизи, — говорит Виктор твердым голосом. Юноша переводит внимание на зарисовки и переворачивает страницу. — …Вы серьезно. Виктор хмурится. — А зачем мне шутить? — он бы не сидел на морозе четыре часа кряду последние полторы недели, если бы он не был серьезным. Молодой мужчина толкает очки на переносицу, когда те соскальзывают на кончик носа. — Я просто… Вы уверены, что для позирования вам нужен кто-то вроде меня? Я не… Я не модель или кто-то вроде того… — Да. Я хочу именно тебя, — быстро отвечает Виктор, но потом неловко потирает затылок. — Но я хочу, чтобы ты согласился на собственных условиях. Я не хочу, чтобы ты думал, что я принуждаю тебя… — Н-нет, я хочу! Но я не думаю, что из этого выйдет что-то стоящее… — Ты согласен?! Виктор чуть не сбивает весь стол, когда вскакивает со стула и, схватив ладони фигуриста в свои, дергает его на себя. Виктор усмехается от уха до уха, целуя голые костяшки на холодных и дрожащих руках юноши. — Спасибо. Спасибо, — Виктор выдыхает на его кожу, горячо, тяжело и так благодарно. Фигурист тут же оттягивает руки прочь и складывает их на коленях, низко опустив голову. Ах, что ж, Виктор уверен, что в процессе они станут более близки в интимном плане, и вскоре юноша не будет так нервничать рядом с ним. Мужчина садится на свой стул и достает мобильный телефон из кармана пальто. — Давай посмотрим… Мы можем, вероятно, начать со следующей недели, если тебе будет удобно. И мы также можем разобраться с оплатой и решить, сколько ты хочешь… Мне нужно начать работать над темой для этого. Плюс, я должен позвонить моему другу и узнать, планирует ли он открывать выставку, в которой я могу поучаствовать… Эй, можно взять твой номер телефона? — Виктор выпускает монолог на одном дыхании. Фигурист открывает рот, чтобы хоть что-нибудь ответить, но низкий рык заставляет его замолчать, и он хватается руками за живот. — Ах, — Виктор делает паузу, — ты уже ужинал? — Нет, — признается молодой человек. — Хочешь, я куплю тебе что-нибудь? Я задержал тебя на дольше, чем ты планировал… — Нет, нет, нет! — быстро реагирует фигурист, размахивая руками. — Вы уже купили мне напиток, вы не должны покупать мне еще и ужин, — говорит он и робко улыбается. — Хм, если я дам вам свой номер телефона, то, как думаете, мы можем поговорить об этом завтра? — спрашивает он и опускает взгляд на пятно от кофе на своей рубашке, оставшееся после того, как Виктор прижимал его к себе. — Желательно, когда на нас двоих не будет кофе и нам не будет холодно? Виктор согласно усмехается. — Да, это хорошая идея! Он передает свой сотовый телефон фигуристу, и тот делает то же самое. Виктор вводит свою контактную информацию, а также парочку забавных смайликов после его имени, после чего протягивает телефон обратно и принимает свое устройство. Он смотрит на новый контакт и, прищурив глаза, читает имя своей нынешней музы. — Юри Кацуки? — спрашивает Виктор. Юноша кивает, поправляя очки привычным жестом. Юри Кацуки. Юри Кацуки. Виктор пару раз мысленно произносит это имя, наслаждаясь тем, как звучит вереница слогов на его языке. Он усмехается, возвращая взор к своим контактам. — Моего младшего брата зовут Юрий, — делится Виктор, нажимая на имя родственника и показывая новому знакомому фотографию. Мужчина помнит тот день, когда сделал этот снимок. То было раннее воскресное утро, и когда он пошел разбудить Юрия на завтрак, его брат выглядел таким мирным и уязвимым, что он просто не мог не сфотографировать его. К сожалению, Маккачин, который последовал за Виктором, предположил, что когда хозяин достал телефон и направил его в сторону Юрия, светловолосый парень обязательно должен быть в сознании и смотреть в объектив. Поэтому Маккачин, будучи добросердечным пуделем, набросился на Юрия, чтобы разбудить его с толчка. Подросток завопил, как будто кто-то пырнул его ножом, и Виктор быстро сделал фотографию. Это однозначно самый уродливый снимок Юрия, который есть у Виктора, но лицо его брата слишком смешное, чтобы просто удалить его. К тому же, Юрий все равно не знает о существовании этого компромата, поэтому Виктор не чувствует особой необходимости избавляться от него. Юри некоторое время смотрит на фотографию, пытаясь придумать слова, чтобы описать ее. — Он… милый, — в конце концов, говорит он с улыбкой, и Виктор улыбается в ответ. Да, он полюбит этого парня. Он милый и симпатичный, и из-за него Виктору хочется рисовать и рисовать, пока руки не отвалятся с запястьев. Виктор убирает телефон в карман, и, когда он поднимается на ноги, Маккачин вытягивается, чтобы размять лапы. — Ты случайно не живешь где-то поблизости? — спрашивает Виктор, и Юри закусает щеку изнутри. — Хм, не так уж далеко. А вы? — В паре кварталов отсюда. — Ах. Растягивается долгий момент тишины. Юри нервно перебирает большие пальцы, кусая нижнюю губу. — Хм, спасибо, что купили мне напиток. И я очень сожалею о вашем пальто… — Все хорошо, хорошо, — заверяет его Виктор в двадцатый раз. — И я надеюсь, что из того, что я буду позировать для вас, получится что-то хорошее, — говорит Юри, нежно царапая кирпичный тротуар кончиком ботинка. — Я-я буду стараться изо всех сил! Виктор улыбается. — Да, я тоже. И, как я уже сказал, я не буду просить тебя делать то, что тебе не нравится. Мы можем обсудить то, что тебя устраивает, а что — нет, завтра, если хочешь. Юри трет затылок. — Ну, пока вы не планируете делать что-то жуткое, как, например… убивать меня и использовать мою кровь, как краску или что-то вроде того, ха-ха… — с неловким смехом говорит юноша, и Виктор потирает подбородок. — Конечно, нет. Кровь будет ужасно смотреться на холсте. Однажды Юрий сказал ему, что для черного юмора есть время и место. Это явно не подходящие обстоятельства. Юри смотрит на Виктора с застывшей на лице нервной улыбкой, в то время как мужчина раздумывает, стоит ли быстро извиниться и предложить Юри купить ужин, чтобы убедить его, что он не какой-то серийный убийца. Но в итоге, кажется, Юри понимает шутку и искренне смеется. Напряжение, которое било током через позвоночник Виктора, растворяется, и в животе появляется теплое чувство, когда он подхватывает смех Юри. Да, он милый. Определенно милый. Они расходятся спустя несколько минут после того, как Юри обещает позвонить, когда он вернется с работы, чтобы договориться о начале процесса. Он также останавливается, чтобы погладить Маккачина перед уходом, потому что пудель напоминает Юри его щенка, который был у него в детстве. Виктор смотрит вслед удаляющемуся в противоположную сторону от его студии юношу, а затем разворачивается и идет домой пружинистой походкой, чувствуя пузырчатое, теплое чувство, поселившееся в своем желудке.

***

— Он согласился? — Да. — Он согласился добровольно? — снова спрашивает Юрий, будто даже не допускает такой возможности. — Да, он согласился. Парень откидывается на подушки дивана и прищуривает глаза. — Что ты с ним сделал? Он вышиб себе мозги, когда шмякнулся лицом о лед? — не отстает Юрий. — Он говорит, что хочет это. Я предлагаю ему заплатить, так что, возможно, он ищет лишние деньги, — говорит Виктор. Он проверяет свой телефон, скорее всего, в сороковой раз за день, чтобы проверить, не ответил ли ему Юри, но почтовый ящик разочаровывающе пуст. Виктор пообещал себе, что не будет вести себя слишком нетерпеливо в этом деле. Юри очень нежный и застенчивый, он не хочет спугнуть его, когда наконец целиком заполучил себе. Юрий встает с дивана и подходит взглянуть на текущую картину Виктора, где изображен Юри. Рисунок на холсте очень простой: лицо юноши на экстремально приближенном расстоянии из воспоминаний Виктора о прошлой ночи, видны только черты его лица и невероятно большие глаза. — И это он? — спрашивает Юрий. Виктор бодро кивает, и подросток всматривается в картину чуть дольше. — Парень, с которым, как ты сказал, у нас одинаковые имена? Твое «вдохновение»? — Да. Юрий неопределенно мычит, и мыслительный процесс на его лице проступает так же четко, как краски на холсте Виктора, потом он пожимает плечами. — Не вижу ничего особенного.

***

Юри Кацуки двадцать три года. Это одна из первых вещей, которые Виктор узнает о нем, когда молодой человек наконец-то пишет ему и предлагает встретиться в парке. За горячим шоколадом и выпечкой, которые Юри купил в кафе, Виктор узнает, что молодой человек недавно выпустился из вуза со специализацией в области органической химии. И этот факт, понятное дело, впечатляет в миллион раз больше, чем факультет искусств Виктора, и мужчина не верит, что Юри может быть еще более привлекательным. Мозги и красота — все включено. В настоящее время юноша живет с сожителем и работает в книжном магазине, иногда помогает в семейной гостинице, когда им нужны дополнительные руки. Юри рекомендует Виктору посетить их горячие источники, если ему когда-нибудь доведется оказаться в сельской местности. Он катается на коньках с самого детства, а также выиграл несколько юниорских чемпионатов, но никогда не выходил в профессиональные состязания, так как опасался, что его родители не смогут потянуть все расходы. Юри предпочитает кататься на открытом катке, а также в Ледовом Дворце, который расположен возле его дома, но здание не передает ту же атмосферу, как открытая ледовая арена. Они утрясли рабочее соглашение и время встречи, так что Виктор может рисовать Юри, когда тот катается на коньках. Они также заключили договоренность, что Юри будет приходить в квартиру Виктора и позировать для разных картин, пока художник будет пытаться связать их одной темой. После их встречи, они отправляются на открытый каток, на льду которого больше людей, чем обычно. Юри не взял с собой коньки, и Виктор не планировал ничего рисовать, так что они просто сидят на скамейке и смотрят на мимо проходящих людей и тех, что скользят на льду. Маккачин, верный спутник Виктора, уложил голову на колени Юри, и юноша мягко поглаживает вьющиеся мех на его макушке. Виктор не удивлен, что Маккачин так быстро пригрелся к Юри; его пудель всегда был очень дружелюбной собакой, а Юри буквально источает приятную ауру. Виктору была очень любопытна эта особенность, когда он рисовал фигуриста, и теперь ему интересно, как меняется личность Юри, когда тот скользит на льду. — Юри, ты с кем-нибудь встречаешься? — спрашивает Виктор. Молодой человек отрывает взгляд от руки, ласкающей шерсть Маккачина. — Что? — Ты с кем-нибудь встречаешься сейчас? — Ч-что? Нет, ни с кем, — говорит Юри, и Виктор стремглав подается ближе, передвигаясь на скамейке. — У тебя есть бывшие? — Нет. — Тайный любовник? — Чт… Нет! — заикается Юри. — Я на 100% один. Ни тайных любовников, ни бывших. Вообще, — сбивчиво заканчивает Юри, и Виктор задумчиво произносит: — Когда я увидел тебя на катке в первый раз, то мне показалось, что ты пытаешься соблазнить кого-то, кто наблюдает за тобой. Ты думал о ком-нибудь в частности, когда двигался? — спрашивает Виктор, и Юри пожимает плечами, косясь в сторону льда. — Нет. — …Ах, значит, ты сексуален от природы, — понимающе говорит мужчина, кивая головой. — Нет, нет, нет. Я и «сексуальность»… — Юри неопределенно машет руками и неловко смеется, как будто это должно что-то означать. Виктор не понимает. Юри отворачивается, чтобы продолжить ласкать Маккачина и почесывать его за ушами. — В любом случае, я не думал, что за мной кто-то наблюдает. Я бы двигался совсем по-другому, если бы знал, что ты там, — признается юноша, и Виктор склоняет голову набок. — Что бы ты сделал иначе? — уточняет он, наклоняясь ближе. Он обращает внимание Юри на себя, осторожно поворачивая голову младшего мужчины за подбородок. — Ты бы сосредоточился на своем внешнем виде и не совершал ошибок? — спрашивает Виктор. Большой палец аккуратно трется о нижнюю губу Юри. — Или ты бы полностью отпустил себя и самовыражался, несмотря на то, что за тобой следит незнакомец? Он чувствует, как нижняя губа Юри трепещет под его прикосновением, его теплое дыхание кружит над кончиком пальца. Юноша застыл, не отрывая взгляда от Виктора. Мужчина двигает рукой, чтобы взять лицо Юри в ладонь, и чувствует, как чужая кожа под его пальцами обжигающе нагревается. — Я хочу увидеть, как ты катаешься для меня. Спорю, я могу заполнить всю галерею программой, которую ты исполняешь только для моих глаз, — выдыхает Виктор. Оглушительный рингтон телефон, словно щелчок пальцами, пробуждающий человека из состоянии гипноза, резко выводит Юри из транса. Он отскакивает всем телом и машет рукам в поисках равновесия, дабы не упасть со скамейки. Его лицо наполняется ярко-красными красками, и он, нащупав в кармане телефон, берет трубку и подносит его к уху. — Д-Да?! Алло… А, да, н-ничего… Хм, я скоро вернусь… Да, конечно, — говорит Юри, проводя рукой по темным волосам и тяжело дыша. — Да, увидимся позже, — отвечает молодой человек, сбрасывая звонок. Он поворачивается к Виктору с такими же покрасневшими лицом, переносицей и щеками. — Эм, сосед звонил. Спросил меня, вернусь ли я на обед,  — объясняет Юри. — О… Ты находишь своего соседа привлекательным? — спрашивает Виктор. Юри вздыхает. — Нет. Он просто друг, — утверждает юноша, и мужчина смеется. — Извини, извини. Ты тоже можешь спрашивать меня о моих отношениях, если хочешь. Знаешь, чтобы построить доверительные отношения и связь между нами, — предлагает Виктор. — Эм, нет. Не думаю, что мне нужно знать это, — говорит Юри, и Виктор непонимающе кивает в другую сторону. — Ты уверен? Я не возражаю. — Да, я уверен.

***

Их первая неделя в роли художника и модели проходит экстремально быстро за попытками подстроиться под графики друг друга и время работы. Как правило, Виктор встречает Юри на улице после его работы, они быстро перекусывают в сэндвичной и идут к молодому человеку домой, чтобы он переоделся. Виктор знакомится с соседом Юри — Пхичитом, который просит подписаться на него в Инстаграме, поскольку Юри бросил ему #вызов и теперь ему нужно определенное количество подписчиков, и, когда фигурист берет свое снаряжение, они идут в Ледовой Дворец. Поначалу все проходит немного неловко: Юри выезжает из зоны, в которой наблюдает за ним Виктор, — и это видно по жестким спиралям и порывистым вращениям. Но Виктор терпелив, и он объясняет Юри, какие эмоции и сценарии он хочет изобразить, поэтому юноша волен выражать чувства, которые хочет. Юри с каждым днем раскрепощается все больше, катаясь под музыку, льющуюся из маленьких колонок, которые помогают Виктору прочувствовать ритм в последовательности шагов. Он поражен, насколько разносторонний Юри в стилях и темпе: фигурист легко переходит от шоумена, выступающего для публики, к кому-то, кто отпускает себя и теряется в музыке, игнорирует окружающих вокруг себя людей. Иногда Юри вообще забывает о присутствии Виктора, что только радует художника, поскольку он хочет, чтобы его модель двигалась естественно. А временами Юри ведет себя застенчиво, если у Виктора получается хорошая картина. Виктору очень нравится рисовать Юри. Ему нравится наблюдать, как медленные и ленивые покачивания рук юноши неожиданно наполняются всплеском энергии, когда он отправляется в заводной чинян или четверной прыжок. Виктору нравится, когда Юри бросает себе вызов и показывает динамичные позы, которые художник переносит на бумагу. У него уже есть с десятков рисунков, где изображен двойной аксель в исполнении Юри с разных ракурсов, и по крайней мере по одной картине на каждый штопор. За Юри чертовски приятно наблюдать. И каждый вечер, когда они прощаются и Виктор уходит домой, чтобы перенести зарисовки на более крупную бумагу и оживить ее красками, он чувствует электрическое покалывание в основании позвоночника после просмотра, как Юри катается, и волнение не уходит до тех пор, пока Виктор не засыпает, чтобы на утро начать процесс с начала.

***

— Так вы уже потрахались? — Юрий, он моя модель. Которому я плачу деньги, — очень четко возражает Виктор, откусывая мягкий крендель, когда они прогуливаются по торговому центру в поисках чего-то, на что Юрий сможет спустить свою зарплату. Подросток пожимает плечами: — Из-за того, что ты платишь ему, еще более вероятно, что вы с ним потрахаетесь. Я видел твои фотографии с ним в Инстаграме, и это невероятно отвратительно. Так чего ты тянешь? Прошел месяц. Виктор останавливается у фонтана, на дне которого поблескивают монетки, и, подняв брови, поворачивается к своему брату. Выражение, следом за которым обычно идет лекция. — Во-первых, это не какая-то развратная, сексуальная история, которую мама делает вид, что не читает. Это настоящая жизнь, и то, что ты только что сказал, считается сексуальным домогательством со стороны работодателя. Во-вторых, если ты следишь за моим Инстаграмом, то лайкай хотя бы фотографии. Я всегда оставляю лайки на твоих с Милой фотографиях, где вы гуляете. — Она оставляет мои теги только там, где я плохо получился! — возмущается Юрий. — Именно поэтому я их и лайкаю! Ты всегда выглядишь так мило, когда ожидаешь это меньше всего. Парень громко стонет и отворачивается на пятках сапог. Он уходит от Виктора, глубоко засунув руки в карманы куртки, и Виктор смеется. Он спешит за младшим братом и нежно толкает его в плечо. — Я думаю, что Юри милый. Но не в том смысле, что хочу с ним встречаться, — объясняет Виктор. — А в том смысле, что хочешь трахнуть его? — уточняет Юрий и получает в свою сторону несколько косых взглядов, на обладателей которых он смотрит с немым: «Пошли нахуй, сами виноваты, что подслушиваете». Виктор кратко задается вопросом, когда его младший братик стал таким грубым, вульгарным и громким. — Нет, и не так. В смысле… — Виктор потирает подбородок и задумывается на несколько секунд. — В смысле «я хочу смотреть на тебя, потому что ты пленяешь меня», вот так милый. Юрий морщит нос и высовывает язык: — Вау, это жутко. И по-гейски. Очень по-гейски. В отместку Виктор щипает младшего брата за щеку. — Юри просто моя муза. Ничего больше, — говорит Виктор, проходя вдоль стеклянных витрин магазинов. Да, Виктор знает, что Юри довольно привлекательный молодой человек, даже если фигурист так не думает. Ему нравится теплый румянец на щеках Юри, который вспыхивает, когда Виктор предлагает угостить его кофе после того, как они закончат. Возможно, ему нравится мирное, безмятежное выражение, которое образуется на лице Юри, когда он катается, то, как движется его тело и закручивается с каждым поворотом на льду. Пожалуй, ему нравится, когда они делают быструю остановку в художественном магазине по пути на каток. Юри всегда с восхищением взирает на модели самолетов и космических кораблей и вдается во все мелкие детали, объясняя марки и модели Виктору. На самом деле вся речь выплывает у мужчины через второе ухо, и, когда Юри успокаивается, он смущенно извиняется за то, что вошел во вкус. Но, черт побери, он такой милый, что Виктор может слушать часами напролет, как Юри взахлеб рассказывает о аэропланах и ракетах. Но только потому, что Виктор любит маленькие причуды Юри, и думает, что он красивый, умный, и Маккачин так же без ума от него (что тоже огромный плюс), не означает, что Виктор обязан приглашать его на свидание. Потому что это было бы непрофессионально и… Виктор уверен, что есть еще какие-то причины, но он просто не может ничего придумать. — Эй, Юрий, — начинает Виктор, поворачиваясь, чтобы кое-что спросить у брата, но обнаруживает, что парня больше нет рядом. Мужчина останавливается и, оглянувшись вокруг, находит Юрия в парах метрах от себя, дышащего в стекло витрины. Виктор возвращается к тому месту, где стоит его брат, и вглядывается туда, куда направлен взгляд подростка. Винтажная джинсовая куртка с серебристыми шипами, заклепками, кожаными накладками на плечах и манжетах, на обратной стороне которой изображен могучий тигр, разевающий пасть в безмолвном рыке. — О боже, — выдыхает Юрий дрожащим голосом. — Она чертовски крутая! Он забегает в магазин быстрее, чем Виктор успевает вставить свои пять копеек по поводу предмета одежды. Мужчина моргает, затем вздыхает и улыбается. Он засовывает руки в карманы блейзера и заходит следом в бутик, откладывая мысли о Юри в заднюю часть головы.

***

— Эм, я знаю, что сказал, что меня устроит все что угодно… — За исключением «убить тебя и использовать твою кровь вместо краски». Юри моргает и оторопело кивает, запутывая пальцы в подоле вязанного свитера. — Эм, но можно… я не буду раздеваться? Виктор из-за края мольберта смотрит на Юри, который сидит на стуле. — Я подумал, что лучше начать с лица, а потом мы бы полностью перешли на тело… Я не жду, что ты будешь позировать обнаженным или что-то вроде того. — А я думал… — Нет-нет, я… — Виктор задумчиво чешет затылок. — Я подумывал развить тему «страсть», но мне необязательно рисовать тебя обнаженным, чтобы достичь того же эффекта, — говорит мужчина и потирает подбородок. Хотя он бы соврал, если бы сказал, что никогда не думал о том, чтобы нарисовать картину оголенного Юри. В строго художественных целях. Потому что последнее, чего хочет Виктор, — накалять между ними странную обстановку, потому что он не умеет отделять свою похоть от работы. …Не то чтобы такое случалось. Юри опускает взгляд на свои ноги, которые босыми пальцами касаются прохладного пола, и втягивает нижнюю губу между зубами. — Ты не хочешь, потому что думаешь, что будешь выглядеть непривлекательным без рубашки? — спрашивает Виктор, и Юри качает головой. — Я… Я очень легко набираю вес. Я поддерживал его в норме, когда катался на коньках, но у меня остались уродливые растяжки, — Юри чешет шею и коротко смеется. — Ну, я не думал, что буду хорошо выглядеть, чтобы позировать для картины, так что… — Покажи мне. Юри моргает. — Что? — Покажи мне. Позволь мне решить, хочу я или нет рисовать тебя со всеми твоими несовершенствами, — серьезно повторяет Виктор. Юри округляет глаза и сглатывает большой ком в горле. Он встает на ноги, оборачивая пальцы вокруг нижней части своего свитера. Он медленно поднимает подол, и глазам Виктора с благословлением предстает кремовая кожа и мягкий живот. Но, когда глаза мужчины упиваются видом, Юри сразу же натягивает свитер обратно. — А-ах, просто, — юноша останавливается и, сняв очки, откладывает их на переполненный журнальный столик Виктора. Он делает глубокий вздох, думая об этом слишком напряженно. Виктор поглаживает подбородок, размышляя над тем, как снять с Юри напряжение, и идея щелкает у него в голове. — Подожди, — говорит мужчина, поднимаясь на ноги. Юри смотрит на него расширенным глазами, когда Виктор легко снимает свою рубашку и откидает ее в сторону. — Теперь ты не единственный человек без рубашки, поэтому не чувствуй себя так глупо! — говорит Виктор с радостью. Юри не бросается снимать свой свитер. По сути, он просто стоит и смотрит на Виктора. Его глаза, видимо, шныряют по телу мужчины, вверх и вниз, по изящным рукам и задерживаются на груди, прежде чем опуститься на пресс, и откровенно глазеет на его тазовые кости. Виктор стоит несколько минут, ожидая, когда Юри сдвинется или заговорит, или моргнет, а потом хлопает в ладоши. — Юри! — зовет Виктор, и юноша подскакивает. Его щеки сразу же становятся ярко-алыми. — Д-да? — От этого тебе более комфортно? — спрашивает мужчина, показывая пальцами на ничем не прикрытое тело. — Э… Я не знаю… — растерянно мямлит Юри, отрывая взгляд от груди Виктора, как будто смотреть на нее физически больно. Мужчина трет подбородок, а затем воодушевленно кладет руки на пряжку ремня. Он расстегивает пояс и принимается за пуговицу, пока не слышит крик Юри, который говорит ему остановиться. Виктор поднимает голову и смотрит на прикрывающего ладонями глаза Юри. — Что ты делаешь?! — визжит Юри, и Виктор улыбается. — Говорят, если ты нервничаешь, то нужно представить человека в нижнем белье, чтобы ты не выглядел так же глупо. Поэтому я подумал… — Нет, нет. Я сниму свитер. Просто, — Юри скользит руками по рту и делает глубокий вздох. Виктор убирает руки от пояса брюк и замечает, как плечи юноши тут же расслабляются от облегчения. Фигурист делает еще один глоток воздуха, затем стягивает свитер через голову и кладет его на диван Виктора. У Юри, определенно, подтянутое тело, но ему по-прежнему удается выглядеть очень мягким и гибким. Виктор замечает, что, когда Юри краснеет, красным становится не только его лицо, но и на груди расцветает небольшой алый цветок, корнями тянущийся к пупку и плечам. Юри неловко покачивает руками туда и обратно, глядя куда угодно, но не на Виктора. Он запускает обе руки в темные волосы и зачесывает их назад, и Виктор видит. — Не двигайся, — неожиданно говорит мужчина и, шагнув в сторону молодого человека, едва проводит кончиками пальцев по мышцам на руке Юри. Он чувствует, как юноша вздрагивает под его прикосновением, но послушно не меняет позу и глубоко путается пальцами в черные пряди. Виктор шагает вокруг Юри, оказываясь позади него, смотрит на изогнутую спину и проводит пальцами по задней части его шеи. Он осторожно выводит невидимую дорожку по позвоночнику Юри, огибает его плечи и движется вниз, пока не замирает у края нижнего белья, выглядывающего из-под штанов. Виктор чувствует… что-то. Это похоже на то желание, которое он чувствовал, когда впервые увидел Юри на льду, но теперь оно во множество раз интенсивнее, когда он ведет ладонью обратно по спине юноши. Он, определенно, хочет нарисовать Юри таким, но здесь кроется что-то еще. Он хочет продолжить касаться его тела и смотреть, как под его пальцами вспыхивают ярко-красные краски. Он хочет чувствовать каждый мягкий изгиб и жесткий мускул на спине Юри и его бедрах, где он видит блеклые следы растяжек. Он мимолетно пробегает влажным языком по пересохшей нижней губе и поднимает взгляд обратно. Он смотрит на заднюю часть шеи Юри, находя ее странно сексуальной. Может быть, потому что та всегда прикрыта воротом рубашки или шарфом, а возможно, все дело во внезапно повысившейся температуре, из-за которой он обнаруживает этот обнаженный участок кожи более эротичным, чем под тканью свитера. — Эм, Виктор? Мужчина только вопросительно мычит и, не задумываясь, ведет ладонью вдоль позвоночника Юри. — Мы… Мы собираемся начинать или… — голос юноши звучит неуверенно и противоречиво. Будто он сам не хочет, чтобы Виктор останавливался, но не знает, как попросить продолжить. Или, возможно, это воображение Виктора пририсовало такой тон тихому и мягкому голосу Юри. Он убирает руки с тела молодого человека и замечает, как тот внезапно вздрагивает. — Да. Можешь, пожалуйста, остаться в такой позе? — спрашивает Виктор и ведет Юри обратно к стулу. — Будто ты моешь волосы, но твоя голова отклонена назад, — объясняет он. Юри откидывается еще больше, выгибая спину и поднимая грудь выше. — Вот так? — спрашивает он, и Виктор кивает. Мужчина возвращается к мольберту, оглядываясь на Юри. — Скажи, если начнешь уставать, и мы сделаем перерыв, — говорит он, и Юри благодарно мычит. Виктор кивает и позволяет взгляду последний раз скользнуть по выгнутой спине Юри, прежде чем перевести внимание на чистый холст. Пять часов спустя Виктор откладывает краски на брезент, расстеленный по полу, и с тихим бульканьем опускает кисточку в небольшую банку с водой. — Ладно, — говорит он, и Юри сгибается пополам, вымученно выдыхая. Мужчина улыбается: — Позировать не так весело как кататься? — Я не знал, что так сложно сидеть в одной позе, — стонет юноша, вставая на ноги, чтобы размять их, и выпрямляет спину. Виктор небрежно вытирает руку о бедро, пачкая краской джинсы. Он все еще без рубашки, поскольку, кажется, предмет одежды попросту пропал с того места, где лежал на полу. Должно быть, Маккачин стащил ее, пока он не видел, и потащил к куче без вести пропавшей одежды, которую Виктору все еще предстоит найти. Видимо, это больше не смущает Юри так, как раньше, хотя мужчина знает, что брюнет поглядывал на него время от времени, пока Виктор рисовал, и его взгляд задерживался на левом бицепсе Виктора и его предплечье, на котором он балансировал палитрой. — Хочешь посмотреть? — спрашивает художник, когда Юри, натянув свитер, тянется за очками. Тот кивает и переходит к передней части мольберта. Туловище Юри занимает всю площадь холста, и создается впечатление, что с него капает акварель. Контуры его тела светятся оттенками красного, желтого и зеленого, в то время как фиолетовый, синий и все спектры цветов между ними тенью ложатся на его фигуру и создают иллюзию более прочных рук и грудной клетки. На рисунке у Юри безмятежное выражение лица: закрытые глаза и немного преувеличенно длинные ресницы. Из-за покрасневших щек и слегка приоткрытых вишневых губ кажется, что Юри тяжело дышит, а его тело плавится. Юри касается кончиками пальцев собственных губ, возможно, интересуясь, на самом ли деле он так выглядит. — Что думаешь? — спрашивает Виктор, прождав несколько минут, чтобы дать Юри время разглядеть картину как следует. Брюнет закусывает указательный палец и пожимает плечами. — Это потрясающе… Это… Я выгляжу… Это… — Юри взмахивает одной рукой в воздухе между ним и Виктором, как будто пытается подобрать невидимое слово, чтобы восполнить пробел. — … Сексуально? — подсказывает Виктор, и на лице Юри мгновенно всплывают пятна. Он кивает, и мужчина отворачивается обратно к холсту. -…Ну, ты сексуален. В милом смысле. Сексуально-милый гибрид… — Виктор трет подбородок. Сексилый? Миксуальный? Последний вариант звучит точно так же, но, возможно, если произносить «с» как «к»…* — Так твоя тема, — внезапный поезд в виде заговорившего Юри сбивает Виктора с хода мыслей, и художник поднимает голову. — Да? — Ты сказал «страсть»… но я вижу что-то другое, когда смотрю на это, — объясняет юноша, оглядываясь на картину. — Это не настолько… сильно, наверное? Оно притягивает взгляд, но в то же время кажется, что кто-то испытывает нечто новое… Будто человек открывает свое тело в первый раз. Виктор снова переводит взгляд на холст, затем — на Юри. — Значит, когда ты смотришь на это… ты видишь, как кто-то сексуально пробуждается? — А-ах, но я правда не знаю! То есть, я не искусствовед или кто-то вроде того! — заикается Юри, но Виктор тут же взмахивает руками: — Нет-нет! Мне это очень нравится! — говорит он и смотрит на рисунок. — Это все еще невинно, не запятнано. Но ты все равно чувствуешь, что здесь что-то происходит, как будто мы вторглись во что-то и втихаря наблюдаем, откуда нас не видно, — разъясняет мужчина, и молодой человек согласно кивает. Они смотрят на картину еще пару минут, даже Маккачин обошел мольберт, чтобы посмотреть на нее. — …Забавно. Мне кажется, что я должен отвести взгляд от него, но это же я, — бормочет Юри, и Виктор поднимается на ноги. — Что ж, скоро много людей посмотрят на это и сформируют собственное мнение, — говорит он, и брюнет шумно сглатывает. — Мне все еще нужно поговорить с моим другом насчет каких-нибудь выставок. Когда я узнаю, в какой буду участвовать и сколько картин могу представить, мы поработаем над тем, чтобы сложить все куски в одну главную тему… Может быть, я использую твою идею с трамплином, если ты не возражаешь. — О, нет. Нет, давай. Виктор останавливается, а затем складывает руки на обнаженной груди: — Юри, — начинает он, и тот смотрит ему в глаза. — Ты не против, если я отправлю это на выставку? — …Конечно нет. Для этого я и позировал, — бормочет Юри, и Виктор делает один шаг ближе. — Тебя устраивает, что незнакомцы увидят эту твою сторону? — спрашивает он, голос в его горле звучит тихо и глубоко. Юри снова теребит пальцами подол свитера, закусывая нижнюю губу. — Я… Они все равно не знают меня. Это была бы пустая трата времени и сил, если бы ты нарисовал эту картину и не смог показать ее, потому что ты беспокоишься о моих чувствах, — мямлит он. — Я позировал не для них… Я позировал для тебя… Когда Юри выдыхает последнее слово, что-то остро пронзает живот Виктора, горячо разрастается в его груди, покалывая под кожей. Забавно, он не помнит, чтобы в квартире было так жарко. Юри неловко проводит ладонью по волосам: — Поэтому, эм, я не против. Насчет… этого… — заканчивает он, бессмысленно жестикулируя. — Да, этого. — Да. Они несколько минут смотрят друг на друга в полнейшей тишине. Виктор понемногу начинает привыкать к этому. Юри вздыхает и хлопает в ладоши: — Ну, я лучше пойду! — с легким смехом говорит он и наклоняется, чтобы погладить Маккачина по голове. — Пока, Маккачин, — протягивает он, наклоняясь к шее пуделя и поглаживая его по всему меху, пока тот лижет Юри в щеку. Брюнет смеется и встает на ноги, вытирая лицо рукавом свитера, прежде чем поворачивается к Виктору. Мужчина выжидательно разводит руки в стороны. — Я получу такое же прощание? — спрашивает он, и Юри моргает. — Может, если ты наденешь рубашку? — предлагает он, и Виктор упирает руки в бока. — Или, знаешь, мы можем сделать дружеское рукопожатие, потому что это всего лишь бизнес и все такое, — говорит Юри и протягивает руку, словно важный бизнесмен, который не позировал с чувством больше четырех часов. Виктор мгновение медлит, но позже берет ладонь Юри в свою. Нет ничего плохого в пожимании рук. Это профессионально… Но Виктор также хочет притянуть Юри в объятия и сделать… что-то большее. Он точно не уверен, что именно это «большее», но он хочет сделать это. Они пожимают руки, и Юри разжимает хватку и, переступая через груды книг и сумок с художественными принадлежностями, пробирается к двери. Виктор и Маккачин следуют за ним, наблюдая за брюнетом, когда тот обувается. — Значит, завтра на открытом катке? Судя по прогнозу погоды, будет не холодно, — говорит Юри, и Виктор кивает: — На этот раз кофе покупаю я. — Ты покупал его в прошлый раз, теперь моя очередь, — настаивает юноша. — Я куплю нам кофе, — непоколебимо и уверенно отвечает Виктор. Спор заканчивается прежде, чем успевает зародиться. Юри вздыхает, но поражено кивает и открывает дверь. — Пока, — говорит он, и мужчина машет рукой: — Спокойной ночи, — отвечает он, и Маккачин лает на прощание. Виктор смотрит, как Юри идет по коридору к лифту, и снова машет, когда молодой человек заходит в тесную кабину, и створки за ним закрываются. Виктор закрывает входную дверь, защелкивает ее на замок и вздыхает, прежде чем возвращается к картине, чтобы снова взглянуть на нее. Сексуальное пробуждение… Может быть, он сможет развить тему, которая несет сексуальный характер, но в ней все-таки присутствуют следы невинности и наивности. Его глаза двигаются по фигуре Юри, увековеченной на холсте, пробегает по мышцам и изгибам. Эти аппетитные губы и длинные ресницы… …Вау, Юри великолепен. Виктор смотрит и смотрит на изображение фигуриста, дольше, чем нужно, чтобы просто оценить свою работу и тем более впитать в себя тело Юри и неровные линии. Он шевелится только тогда, когда чувствует, как Маккачин толкает его лапой в голень, и, подпрыгнув, смотрит на собаку, которая держит в пасти миску для еды и смотрит на него сияющими глазами. — А-ах, уже пора ужинать? — спрашивает он со смехом. Собственный желудок урчит в ответ, и он чешет заднюю часть шеи. Время и правда пролетает очень быстро, когда смотришь, как высыхает краска, особенно когда краска изображает кого-то настолько привлекательного, как Юри. Виктор наклоняется и, забрав из пасти Маккачина его миску, идет на кухню, чтобы открыть консервы и насыпать их в посудину. Он ставит миску на пол — и Маккачин тут же склоняется над ней, принимаясь жевать. Виктор проводит рукой по шерсти пуделя, не скупясь почесывая спину. Нет ничего ужасного в том, что Виктор ценит тело Юри в профессиональной и художественной манере. Он не переступил ни одной грани и не вышел за рамки дозволенного. Его устраивает любоваться телом Юри только на бумаге и холсте. Его устраивает смотреть только глазами, а не руками… Не чувствовать тепло его кожи под своими пальцами его совершенно устраивает. Виктор повторяет «меня все устраивает» снова и снова, пока откладывает картину в безопасное место, разогревает себе еду, чтобы поесть в одиночестве, совершенствует рисунок, где Юри катается на льду, и впадает в беспокойный сон.

***

Когда Юри говорит, что сегодня будет идеальный вечер, чтобы кататься на открытом катке, эта мысль, очевидно, приходит не только к нему. Виктор наблюдает, как люди постоянно ходят вокруг и около, входят и заходят на лед, когда их время начинается и заканчивается. По всему парку раскинулись торговые тележки с едой и люди, которые сидят на скамейке и наслаждаются ярким и веселым вечером. Юри стоит возле него, держа последние остатки шейка, который купил ему Виктор, в одной руке и спортивную сумку — в другой. — Прости, мы должны были прийти сюда раньше, — извиняется Юри, на что Виктор только отмахивается и улыбается: — Нет, все хорошо. Мы пропустили обед, поэтому нам нужно было хотя бы поужинать, — говорит он. На самом деле это даже ужином назвать сложно, веди они заказали жареную картошку из Макдональдса и молочные шейки, но им на это все равно. Они потратили столько времени, просто разговаривая: о фигурном катании, искусстве и этом глупом фильме ужасов, который должен выйти через неделю (Пхичит пытается уговорить Юри посмотреть его вместе с ним, и Виктор небрежно вызывается присоединиться к ним и подержать Юри за руку, если ему это нужно), что они чуть не забыли, что технически находятся на работе. Юри глядит на тяжелую из-за художественных принадлежностей сумку Виктора, перекинутую через плечо мужчины. — Но ты принес все свои вещи, и именно я предложил пойти на открытый каток, — говорит юноша, поглаживая подбородок. — Даже не знаю, открыт ли Ледовой Дворец в такое время. Обычно я заранее спрашиваю свою подругу, можно ли нам прийти, но не знаю, согласится ли она сейчас… — Юри, все хорошо, — успокаивает его Виктор, потирая руки одну о другую, чтобы немного согреть их. — Эй, этой ночи необязательно пропадать зря, — говорит он и смотрит на Юри светящимися от восторга глазами. — Хочешь просто, знаешь, покататься, как и все остальные? Юри моргает и опускает глаза к земле. — Я… Ты уверен? Виктор сияет: — Да! У меня, конечно, нет такой выносливости, как у тебя, когда ты выполняешь все эти прыжки и вращения, но я могу кататься по кругу как минимум час, — смеется он. Мужчина видит, как уголки рта Юри слегка приподнимаются, и он улыбается застенчиво, но все равно подразнивающе. — Да брось, не говори как старик, — упрекает его Юри и поправляет лямки от сумки на плече. — Но позволь мне заплатить за это, хорошо? — спрашивает он, и Виктор пожимает плечами: — Ладно. Юри кивает головой, его щеки теплые и красные. Он выбрасывает пустой стакан в мусорное ведро, и Виктор называет ему свой размер обуви, прежде чем фигурист исчезает в толпе людей, скопившихся у кассы. Виктор качается взад и вперед на пятках и вытаскивает телефон, чтобы полистать новостную ленту в Инстаграме. Он узнает, что Мила и Юрий гуляют в игровой аркаде, и девушка снова отметила его младшего брата на нелицеприятной фотографии, которую Виктор без колебаний лайкает. Кристоф наслаждается ужином при свечах со своей второй половинкой, а Пхичит выложил с десяток фотографий, где он и его друг веселятся на концерте. В обновлениях всплывает еще одна фотография тайца, где он вращает светящуюся палочку с флуоресцентной жидкостью между пальцев. Ах, эта уже одиннадцатая. Юри нет некоторое время, но в конце концов он возвращается с парой коньков, двумя браслетами и ключами. — Эм, я взял нам шкафчик, чтобы мы положили туда наши вещи. Там хватит места для моей спортивной сумки и твоих принадлежностей, — объясняет брюнет, передавая коньки Виктору, и начинает обувать собственные. Виктор кивает, расшнуровывая свои ботинки. — Я верну тебе деньги. — Нет, нет! Я угощаю, — прерывает его Юри и возвращается к расшнуровыванию обуви, слабый румянец распространяется по его лицу. — Э-эм, все хорошо. К тому же, билеты были очень дешевые, поэтому я потратил не так уж и много. — О, правда? — Да. Я показал им на тебя, и они дали скидку пенсионерам, — говорит Юри, нахально улыбаясь. Виктор хватается ладонью за грудь, чувствуя, как внутри что-то внезапно сжалось; будто что-то опустилось глубоко к внутренностям и сжало их в крепкий узел. Он узнает это чувство. То же самое он ощущал, когда проводил пальцами по телу Юри. Оно сильнее, чем никогда, и он чувствует, как нагревается грудь изнутри и теплеют щеки. Виктор, должно быть, молчал слишком долгое время, потому что яркая улыбка Юри резко стирается и меняется взглядом, наполненным ужасом и неловкостью. — П-Прости! Я просто пошутил! Ты совсем не старый! Ты очень молод! Двадцать семь — это самый расцвет сил! Я просто… Я не хотел… Я… — заикается юноша, и Виктор закрывает глаза, чувствуя, как кончики губ подрагивают от улыбки. Он драматично кладет руку на серебряные волосы и несчастно вздыхает. — Как же это грубо. Ты очень обидел меня, Юри. Я не думаю, что смогу оправиться от столь сурового удара, — мурлычет Виктор и падает на спину. Юри протягивает руки и ловит старшего мужчину в полете, удерживая его в объятиях. Виктор довольно мычит. Юри очень теплый… — В-Виктор! — кричит юноша, и Виктор поднимает на него взгляд, так близко, что он может разглядеть каждую крапинку в этих больших карих глазах, наполненных беспокойством и нервозностью. — Честное слово, это просто шутка. Я не… Ах, он ничего не понимает. Виктор улыбается и нежно пробегает костяшками по щеке Юри. — Ну, тогда тебе, видимо, придется держать меня за руку целый час, — говорит мужчина, будто такой поворот сюжета принесет столько неудобств, глядя на брюнета с огоньками в глазах. — Ну, знаешь, чтобы «старик» не упал и не сломал себе бедро или еще что. Юри моргает. — Что? — спрашивает он. — Или, может, я смогу взять одну из тех штук для баланса и кататься за тобой по всему льду, — говорит Виктор, широко ухмыляясь, и Юри наконец-то понимает, что его просто обвели вокруг пальца. Он закрывает глаза и тихо выдыхает от облегчения, прежде чем улыбнуться и коротко рассмеяться. Виктор подхватывает его смех, поднимая себя в вертикальное положение с помощью рук Юри, когда понимает, что нежился в теплых объятиях слишком долго. Они продолжают зашнуровывать коньки, обмениваясь взглядами каждые пару секунд и тихо смеясь над шуткой, которая все еще свежа в их памяти. Когда все шнурки затянуты и они показывают свои браслеты, чтобы войти, они выходят на лед и вливаются в поток катающихся людей. Виктор чувствует, как ладонь Юри оборачивается вокруг его, сначала неуверенно, но с каждым проделанным кругом цепляется все крепче и более уверенно. Они возвращаются к разговору, который вели за «ужином», о том, в каких позах Виктор хотел бы нарисовать Юри, скользя рядом с юношей, пока тот объезжает милых детей, которые учатся кататься на коньках и шатаются между ними. Юри говорит большую часть времени, что они проводят на льду, Виктор только слушает и кивает, когда это уместно. Мужчина обнаруживает, что ему нравится голос Юри: как тот повышается, когда молодой человек рассказывает о том, что его захватывает, и пытается говорить тише, но ничего не может поделать. Несмотря на шум на катке, уши Виктора улавливают только звук голоса Юри. Теплый звон, что эхом громко раздается у него в голове, пока юноша держит его за руку. Они смеются, и на них чуть не налетает парочка панков, разогнавшихся слишком сильно; падая на землю, неудавшиеся фигуристы все же хватаются за Юри в попытке удержаться на ногах. Они утягивают Юри и Виктора на лед и после поспешно извиняются, но мужчины только смеются и крепче сжимают руки друг друга. В конце концов, Виктор слышит, как по громкоговорителю работник катка сообщает, что катающимся на зеленой полосе осталось пять минут, прежде чем они уйдут, чтобы освободить место новым посетителям. — Что? Не мог пройти целый час! — восклицает Юри, и Виктор сжимает его ладонь в своей. — Хочешь, чтобы я купил еще один час? Юри проводит руками по волосам, откидывая их назад. — Нет. Мне, наверное, все равно пора домой. Уже довольно поздно, — бормочет он. Мимо них проезжает парочка: девушка хихикает, хватаясь за своего партнера, чтобы удержаться на ногах. Виктор опускает взгляд на их переплетенные с Юри руки. Он… немного хочет, чтобы Юри тоже за него так цеплялся… Но все хорошо. Все совершенно хорошо. — Пойдем на выход, пока все не начали толпиться, — предлагает Виктор, и Юри кивает, позволяя мужчине вести их к выходу с катка. Они занимают место на близстоящих скамейках и начинают расшнуровывать коньки, пока за их спинами снует толпа, чтобы зайти на лед. Виктор украдкой смотрит на руки Юри, его порозовевшие костяшки и пальцы, ловко расплетающие шнурки. — Эй. — М-м? — Ты всегда носишь перчатки без пальцев. Тебе совсем не холодно? — спрашивает Виктор. Юри моргает, отрываясь от обуви. — А, нет. Мне и так нормально, правда, — со смехом заверяет он и, стянув правый конек, накрывает лезвие крышкой. — Мне не холодно, потому что я все время держал тебя за руку, — говорит он с улыбкой. Несколько секунд спустя мозг Юри понимает, что он держал Виктора за руку целый час, и его лицо становится алым. Он возвращается к расшнуровыванию оставшегося конька, смущенно поджав губы. Виктор вздыхает; черт побери, он очень милый. Они получают свою обувь, и, пока Виктор сдает коньки, Юри идет за их сумками. Людей вокруг катка поредело, но продуктовые лавки все еще открыты, и оттуда долетает вкусных запах жаренной и запеченной еды. Мужчина облизывает губы и смотрит на Юри, указывая большим пальцем через плечо на соседнюю тележку. — Хочешь что-нибудь перекусить? — спрашивает он, и брюнет перекатывается взад и вперед на пятках. — Да… Да, ладно. Виктор заказывает им по такояки и платит за еду. Они останавливаются под фонарем, Юри наблюдает за людьми на катке, пока Виктор смотрит, как юноша то и дело каждые пару минут трет руки и на его порозовевшие щеки. Когда они получают заказанную еду, они идут по более длинной дороге, по которой не бегают вышедшие на ночную пробежку люди. Мужчины идут рука об руку, в тишине поедая японское блюдо, и направляются к углу в конце улицы, где их пути расходятся. Тихий голос на задворках сознания Виктора шепчет ему, что он отчаянно хочет проводить Юри домой. Он знает, что молодой человек живет не так уж далеко и ему не нужно проходить по темному и мрачному переулку, где на него могут напасть, но Виктор просто не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Второй голос — голос разума — твердит, что Юри никуда не исчезнет, как только они доберутся до светофора. Они увидятся в понедельник, когда вернутся к работе над картиной Виктора… к модели и художнику вместо… того, кто они сейчас. Сейчас они держатся за руки, не стесняются смеяться рядом с друг другом, и у Виктора как-то странно сжимаются внутренности, когда он видит улыбку Юри, которая ему очень нравится. Он любит это «сейчас». Он не хочет, чтобы оно заканчивалось. — Эм, — звучит голос Юри, вырывая Виктора из мыслей. — Что? — спрашивает он, надеясь, что его голос не звучит слишком испугано от неожиданности. А если и звучит, Юри, кажется, не замечает этого или по крайней мере не комментирует из вежливости. Юри так нежно и мягко улыбается, что от этой улыбки кожа Виктора покалывает от тепла, и опускает взгляд на лоток с недоеденным такояки. — Я здорово повеселился сегодня, — говорит он, и мужчина, воспрявши духом, улыбается: — Да. Я тоже. — …Мы должны погулять как-нибудь еще, — немного тише предлагает Юри. Виктор моргает. В его мозгу возникает секундное короткое замыкание. — …Да… Потому что, знаешь, приятно время от времени делать перерыв. Взбодрить творческую жилу, — со смехом говорит Виктор, потому что он понятия не имеет, какого хуя несет. Но это все равно заставляет Юри смеяться, поэтому Виктор особо не задумывается над тем, что болтает бессмыслицу. — Так, ты хотел бы встретиться на следующей неделе? Как сегодня? — спрашивает Юри. Его глаза теперь ярче, смелее и решительнее. От этого взгляда по позвоночнику Виктора пролетает сноп искр. — Да. Можно я выберу место? — спрашивает Виктор, и брюнет откусывает такояки. — Конечно. Мне там понравится? — Это будет сюрприз, — с ухмылкой говорит мужчина, прикладывая указательный палец к губам. Юри заинтересовано наклоняет голову вбок, но затем переводит взгляд вперед, когда его внимание привлекает уличный фонарь, и они подходят слишком быстро, как по мнению Виктора, к чертовому светофору. Юри нажимает на кнопку, чтобы сменить цвет, и поворачивается к Виктору, отчего огни города подсвечивают его за спиной. Кажется, будто он сияет, словно Юри — неземное существо, которое решило благословить Виктора всего на несколько секунд. — Я напишу тебе, когда вернусь домой в безопасности, — говорит он, и мужчина кивает головой. Слова вертятся на кончике его языка. «Давай я провожу тебя домой. Можно проводить тебя домой? Уже поздно, не хочешь пойти ко мне и переночевать… Нет, нет, нет, нет». На табле загорается зеленый цвет — потоки людей по разные стороны дороги льнут навстречу друг другу. Юри, глубоко задумавшись, потупляет взгляд в землю. Потянувшийся с другой стороны улицы запах жареного кофе касается рецепторов Виктора. Он вдыхает горький аромат в то же время, что и Юри, и они оба шаркают ногами. — Ну, — начинает брюнет, пожимая плечами, и выдыхает облачко теплого пара. — Мне пора. — Да, мне тоже, — говорит Виктор, не отрывая глаз от языка Юри, когда тот выскакивает и увлажняет нижнюю губу, пересохшую от холодного воздуха. Они стоят и смотрят друг на друга несколько секунд, по проезжей части мимо них мчатся машины, зимний мороз щекочет нос Виктора. Юри улыбается и негромко посмеивается, прежде чем подается вперед и крепко обнимает торс Виктора. Мужчина слышит, как Юри желает ему спокойной ночи, его голос приглушен грудью Виктора, и он отстраняется прежде, чем Виктор успевает обнять его в ответ или хотя бы обвить одной рукой, чтобы по-настоящему насладиться моментом. Лицо Юри такое же красное, как сам светофор, и он туго сжимает лямку сумки, перекинутой через плечо. — У-увидимся позже! — выпаливает он и, круто развернувшись, убегает. Виктор смотрит, как Юри уходит, и, держа в руках пустую тарелку в разводах соуса, вздыхает. Он выбрасывает посудину в ближайшую мусорку рядом с кафе и, засунув руки в карманы, идет в сторону своего дома. Все хорошо. Все в порядке.

***

Виктору снится, как той ночью он целует мягкие губы Юри и оставляет вереницу невидимых следов на его озябших костяшках, но заставляет себя проснуться прежде, чем глаза Юри из сна отправят его за рамки, перешагнув которые он больше не сможет смотреть на фигуриста так, как раньше. Виктор переворачивается на живот и пытается мечтать о чем-то другом, но все сюжеты всегда заканчиваются одним. Сны начинаются в форме цветов, которые сгибаются и складываются в фигуры. Фигуры, тая, переливаются в ждущего его Юри, который то полностью одет в спортивное снаряжение, то полностью обнажен и с него капают подтеки акварели. Виктор целует грудь Юри и его гладкую шею, а потом переходит на губы. И каждый раз юноша лишь еще больше хочет его прикосновений по всему своему телу. Мужчина насильно пробуждает себя ото сна и пугает Маккачина, пытаясь найти другое положение и снова заснуть. В одном из снов он целует Юри на льду, крепко держа в теплых объятиях. В другом — он целует молодого человека горячо и порывисто на полу в своей квартире, где каждый уголок пестрит яркой краской. С каждым сном Виктору все труднее просыпаться. Кожа Юри очень мягкая под кончиками его пальцев, и мужчине остается лишь гадать, какая она на вкус. Он уверен, что шоколадная. Шоколад и кофе, свежая мята и тепло. Он ворочается и вертится в постели, когда разочаровывающий заряд желания проходит по его телу. Маккачину в конце концов надоедает просыпаться снова и снова из-за ерзающего тела хозяина, поэтому он уходит спать в гостиную, давая Виктору больше пространств для того, чтобы найти удобную позу. Мужчина чувствует холодный пот, скатывающийся по коже, и у него появляется определенное желание сдвинуть правую руку на юг, когда в его сознании вспыхивает особенный сон, где Юри выдыхает имя Виктора и скользит языком ему в рот. Это все — чересчур. Виктор пытается затолкнуть эти сны обратно. Насытить похотливое чувство в животе, думая о Юри в постели. Он снова и снова повторяет про себя, что его устраивают их отношения. Устраивают. Совершенно. Они уместные. Они нормальные. Но больше нет. Потому что теперь все, о чем может думать Виктор, — это улыбка Юри, его теплые объятия, смех и голос. Он хочет, чтобы ему снилось больше снов с участием Юри, но это уже не имеет ничего общего с искусством — все исключительно из-за его чувств. Он хочет прикасаться к Юри. Целовать его. Он хочет Юри. Понимание этого оседает глубоко в костях и мгновенно охлаждает разгоряченную кожу. Его грудь вздымается и опускается по мере того, как изменяется мантра в его голове. Это не нормально. Это не хорошо. Это не уместно. Это не достаточно. Виктор Никифоров хочет Юри Кацуки. Виктор трет глаза и издает долгий стон, который заканчивается тихим «дерьмо».