Орландо и Ошейник Тишины

Была еще Луиза. Бледная былинка с виду, затаенный колдовской лес внутри. Кабинет менеджеров по продаже располагался в противоположном крыле офиса, и Орландо, программист, почти не имел с нею никакого контакта. Они виделись мимолетом в коридорах, столовой, иногда Орландо удавалось наблюдать за ней на общих планерках. Не ее тихость, не эта чуткая нежность и уязвимость привлекали его, но то, что наряду с ними в ней жил крепкий молот, умеющий холодно обрушиться на того, кто дерзнет нарушить ее личное пространство. В мгновение ока Луиза менялась, не только ее лицо преобразовывалось, но вся она вдруг отвердевала, сурово и безвозвратно, и запиралась в непроницаемой башне, лишая привилегии своего расположения. Нежной была она только с несколькими коллегами. Хотя и те не были ей друзьями, а только временными наполнителями жизни, пока она работает в фирме. Уволься Луиза завтра, никто из них не остался бы в ее окружении. Бросала она так же легко, как дышала. И все же, вместе с тем — почти беззащитная слабость, осторожное озорство и какая-то окутывающая ее, таинственная, тонкая, деликатная чувствительность. Орландо понимал, что такое может быть только следствием удара, перенесенной драмы. Понимал так же то, что это не сломало Луизу, но закалило ее, сделало крепкой, ни в ком не нуждающейся. Понимал и что его любопытство, способное вполне стать одержимостью, если б не твердая воля и уже ощущаемое в себе могущество, не найдут у нее никакого ответа, потому даже не пытался. Многое наполняло его жизнь к тому времени. Луиза же была мистическим туманным островом, тайной, в которую Орландо хотелось окунуться, и невозможность постичь которую могло бы свести его с ума, будь его воля слабее, поддайся он. Расставание с нею было мучительным, тягостным, хотя нельзя было сказать, что расставанию предшествовало какое-то единение. Они никогда не знали друг друга. Дьявол мрачно размышлял об этом, прогуливаясь по мосту. Наконец он увидел Луизу, идущую навстречу, с пакетами из супермаркета. Шагов за десять она заметила его и нерешительно сбавила темп. Орландо знал, она бы предпочла оказаться на другой стороне улицы и пройти незамеченной. Знал, что в первый миг ее охватила тревога (было ясно, что Орландо поджидал ее), от нее словно бы пахнуло жертвой, застывшей в страхе вытянутой ящеркой, но в следующий миг она преодолела в себе этот страх и сделалась настороженной, холодной. Луиза не стала заговаривать первой, только выжидающе смотрела, даже не прямо, а словно бы роняя короткие взгляды в сторону Орландо, держа его в поле зрения, как врачи обращаются с душевнобольными — не глядя в глаза, чтобы не дать им повода раздражаться. Все это внезапно опрокинуло на Дьявола целый поток старого, забытого желания узнать ее, он с готовностью утонул в нем, помня об отчаянности своего положения, и беспамятно сделал к ней три широких шага. “Луиза”, — выдохнул он, проводя руки под ее руки, тесня ее к перилам моста, заставляя ее выпустить тяжелые пакеты. “Луиза”, — повторил он, вдыхая запах ее волос, чувствуя ее саму впервые так близко. Орландо, конечно, осознавал, что весь этот процесс происходит только в его реальности, и, по-прежнему заботясь о ней, не желал причинять ей зла, поэтому воспользовался своими чарами, затуманив ее сознание, погрузив ее словно бы в полусон. Ее близость околдовывала. Орландо прислонял щеки к бледной коже ее лица, трогал линию ее узкого, стремительно уходящего к уху подбородка, ощущал мягкость ее губ между своих губ. Наполнял себя ею, как в одержимом сновидении, зажмуривал глаза. Делал все то, о чем он мечтал когда-то. Светлые, почти бесцветные волосы мягко окутывали его лицо, Орландо брал их в ладони, как подбирал бы молочный туман ее сказочного, неприступного леса в попытке проникнуть в его тайну. То, что заключалось в маленьком теле Луизы, в ее такой чуткой, упрямой головке, то, что делало ее нежной и бессильной, и что заставляло быть вдруг непреклонной, твердой — было миром, который Орландо чуял, и который он мог продолжить себе, придумать его болезненным, исступленным желанием, и потому в нем не было границы, и Орландо принимал Луизу в себя как бесконечную, непостижимую вселенную, любил ее истово и неисполнимо, безнадежно. Он отстранился осторожно и возвратил ее из забытья. Луиза разглядывала его молча, готовясь выдержать неприятный, тяготящий ее разговор, но в спокойной ее готовности читалась стальная, ледяная сила духа и некое отчужденное, далекое снисхождение, схожее с высокомерием. Как далека она была. Как она была неприступна. Не за это ли любил ее Орландо еще пуще. Он рассматривал ее и старался соотнести свое восприятие с ней настоящей, с тем, как теперь она воплощалась в действительности, и понять, что произошло с его чувством за это долгое время. В отличие от мисс Торн, Орландо не ощущал, будто время облекло Луизу в невидимый янтарь, законсервировало ее в одном моменте его жизни. Луиза была живой, она подвижно существовала в настоящем и откликалась в нем, как прежде. Лихорадочный блеск его глаз и общая, неприкрытая взволнованность узнавались Луизой и исключали возможность приятельского разговора, она чувствовала угрозу и не хотела идти на поводу из малодушного расчета, затевать легкомысленную беседу, чтобы отыскать из нее себе отступной путь. — Я хочу пройти… — наконец объявила она и попыталась сделать шаг вперед, отодвигая его близко стоящую фигуру. Орландо воротился из облака мучающих его рассуждений, где Луиза существовала на множестве разнообразных планов, и воспринял ее в этом, реальном и сиюминутном плане. Он горько усмехнулся и схватился за поручни по обе стороны от нее, заключая ее между собой и оградой. — Конечно ты хочешь пройти, Луиза, — что-то демоническое мелькнуло в его лице. Луиза подняла руки и отстранилась, показывая, что не касается его и ничем не провоцирует, ее лицо было повернуто в сторону, взгляд замер на тротуаре, где-то у их ног, хотя Орландо знал, что она следила за ним чутко и пристально. Ее уловки избегать межличностный контакт превратились в искусство. И насколько это было эффективно, настолько же это гневило. Орландо осознавал все множество оттенков боли, участвовавших в их мизансцене, и что усугублять это значило только терпеть еще большее фиаско. Он вынул из кармана камушек и с изумлением увидел, что тот по-прежнему тих. Что-то было не так с его любовью. Он выпустил Луизу из плена и тяжело склонился через перила моста, глядя в сверкающую в полуденном солнце воду. Он слышал, как девушка осторожно и торопливо подняла пакеты и двинулась прочь. То, что в нем существует, что рождается в ответ, остается настоящей любовью только в пункте своего рождения. Она, как и настоящая красота, заключена в моменте, и проживает его как неуправляемая, случайная искра. После ее стремительного ухода остается лишь порядок, в соответствии с которым укладываются в нем его шрамы, по которому преобразовывается его реальность. Он создает ее в себе, по своему произволу, и она существует уже отдельно от реальности истинной. Время не лечит его. Время вырабатывает привычку и укрепляет борозду, обрисовывает узор его шрамов, пытаясь опосредовать их и осмыслить, подчинить его понятиям и вере. Подлинное же чувство возникает не всполохом, а вечным горением, сила, что единственная имеет власть над миром, и которую нельзя подчинить своей власти. Беспомощная ярость и предчувствие неотвратимого горя прокатились спазмом в животе Орландо прежде, чем он успел совладать с собой. Еще некоторое время он смотрел на сверкающую внизу воду, на чистое синее небо вдалеке. Затем мысленно обратился к Клэр и велел собраться в особняке и привести Кевина. Он медленно двинулся вдоль по улице, не зная, как провести оставшиеся до заката часы, пытаясь осмыслить происходящее, отделить цели и предназначение от всего личного, убедить себя, что, став дьяволом, он утратил право на привязанности и его долг отныне — делать свое дело. Чего бы это ни стоило. Хейвуда и Кевина бессмысленно было даже ставить на весы. Без ведьмака Дьявол лишится половины своих сил, будет уязвим и немощен. Здесь нечего было решать. Не было никакого выбора. Все в руках божьих, произнес он мысленно, и будет все, как должно. Орландо обнаружил себя в знакомом месте, на площади. Ноги сами привели его сюда. В моменты сомнений, когда бремя бывало ему особенно тяжко, когда Хейвуда не было рядом, или же он был внутренне недосягаем, или когда Дьяволу необходимо было побыть одному, вне повелеваемого им царства, — он приходил сюда. За напоминанием о смысле, о том, зачем происходит все, что обязано происходить, зачем вертится это неумолимое, слепое и разогнанное колесо, в котором Орландо — несущая ось. Он привычно поднялся по каменным ступеням и приоткрыл кованую дверь. Неслышно вошел, стараясь не тревожить присутствующих, сел в дальний угол на крайнюю скамью. Здесь все существовало как-то иначе, все принималось таким, как есть, не взыскивало с него. Орландо прикрыл глаза и почувствовал, как проникающий сквозь витражи свет льется и греет лицо, как он сияет на белых его волосах. Впереди, на клиросе, пел хор мальчиков. Пение было чистым и прозрачным, как воздух, нежным и безгрешным. Сначала Орландо только слушал с закрытыми глазами, потом поднял веки и стал разглядывать шестилетних ребят, их круглые, еще мало понимающие лица, то, как в их детской искренности проступало осознание какой-то тайной благодати, снисходящей на них, их причастности к некой таинственной силе, которую они пока еще не умели объяснить себе. Наверное, это и есть тот самый опыт чистой, истинной любви, когда ты еще не можешь понять, соотнестись с ней. Можешь только чувствовать, как она приходит и проживает тебя неясным, волшебным образом, и отпускает, как дыхание. Оставляет за собой только радость, кроткую, затихающую светло. Орландо смотрел на самого маленького мальчика в середине, который постоянно отвлекался на что-то в вышине, — что-то ловило и приманивало его взгляд под сводом. Дьявол проследил его взор и увидел короткую веревочку, выбившуюся из шнура в осветительной системе. Веревочка была тонкой, и оттого легко трепетала в собравшемся под куполом горячем воздухе. К тому же она ярко сверкала в солнечном луче и казалась щупальцем, самозабвенно двигающимся в такт музыке. Орландо снова взглянул на мальчика и сам по-детски рассмеялся, радостно и безгрешно.