Орландо и Ошейник Тишины

Гэбриэл был здесь с самого его первого шага. Он никогда не мешал. Только наблюдал. В нем было столько же любви и покоя, сколько бывало всегда, только к тому примешивалось еще горькое сострадание, словно бы он оплакивал кого-то. Архангел размышлял долго над этим ощущением, и в итоге согласился, что, в самом деле, пожалуй, оплакивает Дьявола. Легко позволял он ему находить утешение и успокоение в своей церкви. Сколько бедное сердце человеческое способно вынести, страшно знать, как глубока бывает его боль, как безутешно отчаяние. Что раны телесные, когда от душевных нет ни спасения, ни лекарства. Всех существ человеческих принимал он с бесконечной любовью и всепрощением. Чем дьявол был хуже… Он стоял теперь чуть поодаль, за плечом Орландо, прислонившись к прохладной стене. Видел, каким вошел Дьявол, и видел, как начало его потихоньку попускать, узлы в его душе медленно расходились, и озаряло его словно бы тихой, светлой надеждой. Не надеждой, но пусть приятием, делалось ему покойно. И Гэбриэл отвечал на обретение этого покоя любовью, потому что иного не умел. О, он умел и по-иному, если дело становилось грязным, — Гэбриэл отнюдь не был блаженным серафимом, самозабвенно купающимся в божьей благодати. Но повода обнажать оружие пока не возникало. Да и не полагалось ангелам никогда оружия. Только у Михаила меч, ну и освященные клинки, у того же свое особое назначение. Гэбриэл видел, как Орландо, совсем будто мальчик, чему-то рассмеялся, и что глаза его повлажнели, и слеза в них была чистой, радостной. Архангел осматривал с интересом вытянутое лицо его, резковатое в своей лепке, но не грубое, и ощущал, как поднималось в нем самом что-то необъяснимое, какое-то сокровенное знание, неуловимое, неопознанное, как оно проживало его, волшебно и неясно, и отпускало, словно дыхание… Дьявол был точно заворожен певчим мальчиком, находился в каком-то будто бы помешательстве, не сводил с него глаз, временами рассыпался самым искупающим, благодарным смехом, как если бы ему только что отпустили все грехи, и слезы лились по его лицу. Гэбриэл видел, как он вынул что-то в кулаке из кармана, коротко взглянул, и снова залился очищающими слезами и беззвучным смехом. Все это поражало Гэбриэла сверх всякой меры, ранило необъяснимой своей, неотвратимой горечью и опаляло совершенной нежностью, он ничего не понимал, и только и мог что наблюдать и не вмешиваться. Пение кончилось, прихожане принялись потихоньку расходиться. Гэбриэл так же стоял у стены, следя за Дьяволом белым, спокойным взором. Орландо в конце концов тоже поднялся, следуя за толпой, и прошел перед архангелом, не взглянув на него. В церкви ощущение светлых сил так велико, что трудно отделить их одну от другой, внутри все сливается в едином мареве. Но Гэбриэл был уверен, что Дьявол знал о его присутствии и чувствовал его отчетливо, проходя мимо. К этому времени Орландо уже принял свой обычный вид, разве что суровая черта меж бровей легла резче, сообщая ему некую обреченность. На выходе из церкви Орландо помедлил, вложил кулаки в карманы брюк и стал тяжело прохаживаться у крыльца. Наконец показались хористы, и Дьявол впился взглядом в того самого мальчика. Он подождал, когда певец отделится от толпы, повел того мысленно за угол здания, нагнал и взял за руку. Они вместе отправились, молча шагая в солнечном свете. Спустя дюжину шагов в ключицу Орландо ткнулся конец деревянной трости, бывшей, по-видимому, цветущей райской ветвью. Возникший пред ними Гэбриэл сочувственно сжал губы и покачал головой, издавая отрицательное мычание. Он протянул мальчику руку, и тот послушно вложил в нее свободную ладонь. Дьявол воплотил в правую длинный меч и подпер его острием подбородок архангела. — Я заберу его, Гэбриэл. — Этого нельзя, — спокойно ответил архангел, не пытаясь уклониться от клинка под горлом. — Зови ее, потому что иначе я убью тебя. Раздумав секунду, Гэбриэл повиновался. Воздух возле него закипел искрами, и Софи выплеснулась в этот мир, осиянная и свежая. Орландо так давно не видел ее, что позабыл, как она красива. Дьявол надавил на клинок, прикладывая его плашмя, так, чтобы отодвинуть Гэбриэла от мальчика, не причиняя вреда. Он собственнически притянул ребенка к себе и указал мечом на Софи. — Я забираю его, — проговорил Орландо грузно и с расстановкой, в его голосе узнавалось напряжение, в котором было что-то не от отчаяния, но от ощущения неотвратимого рока. Софи взглянула на мальчика, ласково улыбнулась ему и положила ладонь на его белокурую макушку. Она приблизилась к Орландо. Бог и Дьявол смотрели друг на друга в упор. — Он невинный маленький мальчик. Ты не можешь взять его. Орландо выдержал паузу, чтобы выбрать из миллиарда слов, которые ему хотелось прокричать, наиболее выразительные. Его дыхание стало тяжелым, взгляд — непоколебимым и лихорадочным. — Я заберу его, чего бы мне это ни стоило. Даже если придется поднять все силы и пойти на тебя войной, ты слышишь, что я говорю? Вокруг них двоих набирали обороты мечущиеся в воздухе частицы. Золотое и пепельное кружило, наращивая массу. Софи прикоснулась ладонью к его груди и подалась вперед, накрывая собой мальчика. — Нет, Орландо. Дьявол порывисто и больно схватил ее предплечье и приблизился могучим, единым движением. — Посмотри хорошенько в мое лицо, Софи. Видела ты у меня когда-нибудь такое лицо? То, что произойдет, не пожертвуй ты и я этим мальчиком, будет стократ хуже всего, что ты можешь вообразить. Ты понятия не имеешь, что стряслось. Верь мне теперь. Верь мне, как я никогда не просил тебя. Его вдруг совершенная искренность и отчаянность изумили Софи, но она не могла отпустить мальчика. Только покачала с жалостью головой. Орландо вспыхнул. — Ах, не строй из себя! — он сверкнул глазами в Гэбриэла. — Сколько невинных душ вы сгубили своими позорными ритуалами, будто для вас что святое есть! Как будто вы не променивали одних на других, с расчетливой выгодой! Будто это пачкает вашу голубую кровь, лицемерные вы ублюдки! Гэбриэл наблюдал за исступленным шипением Орландо и замечал, как прекрасен он в своем пронзительном гневе. — Мне придется убить Хейвуда, если не его. Хейвуда или Кевина. Я не отдам его, я призову весь свой легион прямо здесь и сейчас, и мое горе будет жечь города, я клянусь тебе… Софи наблюдала за ним с болезненной жалостью, ее рот очертили печальные складки, но рука по-прежнему лежала на макушке мальчика. — Я не могу, — тихо, почти неслышно произнесла она. — Знаешь сам, что не могу. Орландо запрокинул голову, зажмуриваясь, и снова впился в нее в последнем, обреченном порыве. Воздух засвистел, и пепел резко взвился вокруг. — И я не могу иначе. Знаешь сама, что не могу… — он сделался совсем мальчиком, искренним, безыскусным, горячим и неистовым. — Прошу тебя как никогда не просил, заклинаю тебя, Боже… — он видел по лицу Софи, что нет никакой надежды, и закончил последним, что имел, — Сделаю все, что попросишь, клянусь тебе… Глаза Софи на миг расширились, ресницы удивленно дрогнули. Орландо заметил это, мучительно свел брови, и кивнул еще несколько раз, соглашаясь с уговором, скрепляя его, благодаря ее всем, что только имел внутри. Ее ладонь медленно утекла с головы мальчика, Орландо взял его на руки и двинулся прочь деревянными, широкими шагами. Гэбриэл смотрел, как последние частицы пепла оседают на землю. Сердце его наполнялось тяжким, странным чувством. Все, что он наблюдал только что в Дьяволе, отпечаталось в нем ожогом, легло на него, как ложится проклятие, если бы это проклятие не было так похоже на откровение.