Орландо и Ошейник Тишины

Мадам Бланшар замечала в панорамном зеркале естественно присущий Хейвуду спокойный, тяжелый взор, но своею чуткостью догадывалась, как тревожно на его сердце. С Гарольдом братья виделись в последний раз давно, еще в то первое время, когда Орландо воцарился на троне и вдруг узнал о неожиданной родне Дэвида. Из любопытства и покровительственного тщеславия ему хотелось отыскать способ таки высвободить таинственное страшное орудие, о котором все говорят намеками и полуфразами, но Ошейник не поддавался никаким хитростям. Пришлось оставить попытки. Сам же Гарольд не нуждался в помощи, поддержке и тем более сочувствии, пусть даже деликатном и переплавленном в самый благородный порыв, а потому не любил представать пред кем либо в своем уязвимом, неполноценном виде. Жил он уединенно на окраине, куда теперь и направлялся автомобиль ведьмака. — Как может произойти подобная жестокость, чтобы смерть властителя не разрушала его чар, но оставляла пленника навеки в его темнице без надежды и права покончить с собой? — спросила Клэр, хотя не очень надеялась на ответ. — Если хорошо задуматься надо всем, что успело случиться, приходишь к выводу, что мы все еще многого не знаем о вещах, с которыми имеем дело. Даже Ошейник Тишины, как выражается Орландо, не сопровождается мануалом. Достоверно известно лишь, что он выполняет любую волю хозяина, как и тот, кого в себе заключает. До каких пределов распространяется эта воля, никто пока еще не измерял. — Пора основать научный подход к артефактам. Выстроить магические лаборатории, разработать методы исследования, учет и статистику… одного Винсента для такого занятия маловато, — она помолчала, мешкая со своим следующим вопросом. — Насколько чудовищно то чудовище, которое мы хотим освободить? Хейвуд раскрыл и, неспособный выразить ответ емкой мыслью, снова закрыл рот, пробегая рассеянным взглядом по горизонту. — Гарольд считает, что он — бог. Венец творения. Клэр присвистнула, заговорщицки разделяя с Хейвудом роль, где подыгрывают сумасшедшему в его иллюзии. Дэвид недовольно заметил это и пояснил: — В чем совершенно прав. Машина пробуксовала по сухим кочкам и остановилась у небольшого домика в степной глуши. Они вышли и медленно двинулись к крыльцу, пытаясь подготовиться к встрече, хотя оба понимали, что быть готовым к такому невозможно. На первый стук никто не ответил. Дэвид толкнул дверь и, не имея возможности обратиться к брату по имени, назвал его Гектором. В ответ на зов выбежали две кошки, их любопытство боролось с несмелостью, и животные порывисто перемещались вблизи гостей. В глубине дома хлопнула вторая дверь, ведущая из сада, и колдун еще раз позвал, напряженно вглядываясь в темноту коридора. Он вышел им навстречу, неторопливо, без каких-либо предварительных догадок или страха перед неизвестным, тщательно вытирая руки о лоскут, перекинутый через плечо. Шипы тяжелого Ошейника на его горле тускло отливали медью. Гектор узнал Дэвида, остановился перед ним, широко расставив босые ноги, как мастера единоборств встают, инстинктивно занимая такое положение, чтобы вес их балансировал устойчиво, и когда такая их уже вросшая в натуру привычка делается грациозной, легкой, словно танец. Руки его как бы покорно опустились, ожидая своей участи, но покорность эта была не сдавшейся, не надломленной, не той обреченной покорностью виноватого или наказанного, ибо в этом случае над ним производится акт некоего третьего. С Гектором же по природе его не могло совершаться чужого действия, вовлекавшего его волю и обладавшего ею, даже забирая ее, как было очевидно в настоящем случае. Все насилие, осуществляемое с ртутной, могущественной пучиной его воли, являлось препятствием, в которое волна не била разъяренно, но возле которого останавливалась, ожидая, когда сила, против которой нельзя бороться, отступит, или порешит его. Останавливалась ко внешнему бесстрастно. Бесстрастие это было самым истинным, оно не взыскивало ни с кого и ни с чего из вне. И с ним нисколько не входило в противоречие внутреннее буйство, ревущий и набирающий силу тайфун запертого в ловушке дикого зверя. Это ощущение собственной несвободы, это мучение раскрашивали Гарольда изнутри чувством, делали его собой. Каждое свое чувство он проживал насыщенно и подробно, вглядывался в него, познавал себя в нем, и успокаивал, потому что только узнав себя, можно было собой овладеть. Только узнав себя, можно было решить, какому из чувств дозволено вылиться наружу, какому — нет. Когда Гарольд внимательно прочитал лицо брата и услышал, с каким трудом, нарушая затянувшуюся, тяжелую паузу, тот наконец проговорил: “Время пришло”, охватившему его чувству позволено было пролиться. Оно подошло откуда-то снизу внезапным приливом, поддевшим его и вознесшим вверх, заливаясь в уши, подымая своим потоком и ведя слепо. Под пшеничными ресницами завлажнело, и набравшаяся слеза, не изменив черт его лица, скользнула по щеке. С этой слезой что-то обожглось в сердце Клэр. Она вдруг увидела его. Почувствовала, как капитаны в густом тумане чувствуют другой корабль, когда, завернув круто, наклоняются через фальшборт вглядеться в сизое молоко, из которого не доносится ни звука, пока из этой непроницаемой густоты вдруг не выступает черным силуэтом тело второго корабля, проходящего рядом. — Возьми сразу все, что тебе может понадобиться, — пояснил Хейвуд. — Мадам Бланшар будет помогать, если научишь ее. Гектор бросил на Клэр короткий, ничего не сообщающий взгляд, затем устремил его ненадолго в пустоту, обдумывая, как лучше устроить. Он вытянул с полки только одну книгу, остальную же утварь решил не трогать. Перед выходом стал в раскрытых дверях, побуждающе глядя на Дэвида. Некоторое время Хейвуд не понимал, чего от него хотят, пока Гектор не опустил взор на кошек. К этому времени животные осмелели и подпускали к себе незнакомцев, так что Клэр перенесла их одну за другой в автомобиль. Обратная дорога была безмолвной. Только сейчас, когда Дэвид и Гектор сидели впереди рядом, даже глядя на их затылки можно было заметить, как они похожи. Не столько телосложением и одинаковым оттенком волос, но больше своею спокойной суровостью, тяжелой, словно тысячелетний груз опыта собрался в них осязаемым покровом. Даже в Винсенте сквозило что-то подобное. Теперь, когда все трое братьев в игре, непременно грянет страшное. Мадам Бланшар взглянула в отражение на стекле, пытаясь уловить выражение лица ведьмака. Должно быть, он уже не один раз подумал о Софи, о том, какое потрясение охватит светлых, когда они узнают о грядущем. Как заболит ее сердце, как ее поглотит гнев, страдание и нежность, какую испытывает бог всегда, даже когда теряет своих сыновей. После возвращения Дэвида с той стороны было заметно: что-то в нем успокоилось, улеглось, та мучительная струна, что звенела в нем при каждом неловком движении, зудела шипом и подспудно разрушала — она исчезла. Существо ведьмака исцелилось и обрело свой прежний, монолитный строй, делая его вновь сильным, ни от чего не зависимым. Клэр улыбнулась печально. Независимость и сила возвращаются с уходом любви, как взаимоисключающие элементы. Но делает ли эта свобода нас благороднее или счастливее? Покидая нас, сила, являющаяся самой могущественной во Вселенной, забирает свой золотой луч, неуловимую искру, что делает жизнь настоящей. Какая из двух неполноценностей сообщает нам больше достоинства? На нового, безукоризненно законченного Дэвида Хейвуда было приятно смотреть, было приятно иметь эту опасную машину на своей стороне. Но Клэр не покидало ощущение, будто из него в последнее время исчезла некая глубина, что-то в нем окаменело, и его новый голем хоть и прекрасен, как блистательный паладин, но не вполне жив. “Оно и к лучшему”, — заключила про себя Клэр с какой-то странной, не присущей ей фатальностью. Сердце в тяжелом големе было легким, и разве не заслуживаем мы, хоть на время, вырваться из всякого плена и вдохнуть свободу своим холодным каменным нутром?